Часть II. В пути
Запись с камерой длилась тринадцать секунд.
Этого хватило.
На тринадцатой секунде человек — или то, что казалось человеком, — внутри герметичного вагона медленно повернул голову, посмотрел прямо в объектив и... улыбнулся. Не дергаясь, не мигая, не проявляя боли или любопытства. Просто улыбнулся — тонко, как будто узнал кого-то. И остался так, пока камера не перестала передавать.
Потом — тишина. Полная. Ни помех, ни шипения. Только чёрный экран.
— Он живой, — прошептала Марта.
— Это может быть артефакт изображения. Сбой. Камера старая, — попытался возразить Тарас.
— У него были зубы, Тарас. Почерневшие. Видел ты такие у технических артефактов?
Антон молчал. Он стоял у вагонной рамы, пальцы дрожали, будто снова сжимали ржавый металл во сне. Мысли шли обрывками: Зачем улыбается? Откуда он знает, что камера снаружи? Он не должен видеть. Если он видит — значит, чувствует. Если чувствует — он не один.
В ту ночь никто не ушёл с объекта.
20 ноября.
Антон проснулся в 5:47 от звука. Сначала подумал — кошмар. Но потом услышал его снова: гул. Слабый, глухой, вибрирующий. Идущий из-под земли. Неопределённый — как будто то ли поезд тормозил, то ли под ним скрипели кости.
Он накинул куртку, вышел из временного вагончика и пошёл к тоннелю. Холод пробирал до костей. Рядом оказался Тарас — такой же бледный, небритый, с трясущимися руками. Он тоже слышал.
Они вдвоём подошли к шахтному спуску. Никакой охраны. Все спали. Или делали вид.
Антон включил фонарь. Сомнений не было: вибрация шла снизу. Вниз.
Состав стоял, как и раньше. Тот же ржавый бок, та же мёртвая тишина. Но колёса... были смещены. Совсем немного. Но достаточно, чтобы заметить.
Поезд двигался.
Или его двигали.
Внутри герметичного вагона камера не передавала больше ничего. Только чёрно-белый шум, редкие искажения, будто кто-то водил по линзе чем-то слизистым. Марта говорила, что передача сигнала прервана. Антон — что просто больше никому нечего показывать.
Они решили установить внешние микрофоны вдоль состава. Пять точек. Стереозапись. Если будет движение — они его услышат.
Но ближе к ночи стало ясно: звук не прекращается.
Он просто стал глубже.
21 ноября.
В 02:12 раздался хлопок. Резкий, будто удар молота по пустой трубе. Все микрофоны передали искажённый сигнал — будто одновременно сработали тормоза на всём составе.
Антон побежал в тоннель, не раздумывая. На ходу надел противогаз, схватил фонарь, спустился вниз по лестнице и...
Поезд исчез.
Четыре вагона, стоявшие посреди туннеля два дня назад, исчезли. Остались только тёмные, сухие полосы рельсов, пахнущие озоном. И странный след на потолке — как будто кто-то провёл рукой по пыли, оставив размазанную дугу. Выше, чем рост человека.
Они вызвали подкрепление.
Но даже военные не знали, что сказать. Данные радаров — ноль. Камеры движения — ноль. Записи с микрофонов будто стерты кем-то: пустота, в которой время не шло.
Антон говорил: «Поезд поехал. Без рельсов. По воздуху. Или по тому, что раньше было рельсами». Его слушали молча. Один офицер, лысый, с серыми глазами, достал из нагрудного кармана маленький крестик и сжал его в кулаке.
Через сутки поступил приказ: перекрыть объект. Забетонировать спуск. Закрыть дело.
Но было поздно.
23 ноября.
Тоннель снова был открыт.
Только теперь — изнутри.
Рабочие, присланные для бетонирования, не вернулись. Связь оборвалась через пять минут после начала работ. Последнее, что слышали наверху — скрип, похожий на лязг старых вагонов и... смех.
Не гомерический, не злой. Сдержанный, сдавленный. Как будто кто-то пытался вспомнить, как смеяться.
Антон настоял на повторном спуске. Взял с собой Марту и двух солдат. Один из них — Синицин, молодой, нервный, руки дрожат даже с автоматом.
Тоннель изменился.
Он стал шире. Потолок — выше. Как будто стены отодвинулись. Всё выглядело свежим, будто построенным заново. Ржавчина исчезла, камни были гладкие. Освещение — тусклое, исходящее от стен. Словно бетон сам излучал слабый, бледно-жёлтый свет.
— Так не бывает, — сказала Марта.
— Это уже не тоннель, — сказал Антон. — Это коридор.
Они прошли около двухсот метров. И снова — состав.
Стоял в стороне, в нише, которой раньше не было. Те же четыре вагона. Но обшивка была чистой. Свинцовый вагон — открыт. Дверь отсутствовала. Просто зияющая чернота.
Антон подошёл первым. Заглянул внутрь.
Пусто.
Тела исчезли. Осталась только одна детская игрушка — тот самый заяц. С оторванным ушком. Лежал прямо у входа, как знак.
— Они вышли, — прошептала Марта.
Синицин осмотрел с фонарём пространство вокруг. Никаких следов. Только на стенах — надписи. Огрызки слов, начерченные углём или грязью. На украинском, русском, иногда на английском.
«Здесь нет времени»
«Платформа 0»
«Состав не знает остановок»
«Он ждёт тех, кто слышит»
Дальше шли тишина и плотный страх. Как воздух, только тяжелее. Каждый шаг давался труднее, как будто кто-то вдавливал их тела в пол.
А потом — движение.
Позади. По тоннелю.
Антон развернулся — и увидел свет.
Глухой, рассеянный, зелёный. Словно старые прожекторы. Из него вынырнула морда состава. Фары — как глаза, стеклянные, треснувшие. Металл скрипел, как кости.
— Он двигается! — закричал Синицин и поднял оружие.
Марта схватила Антона за руку:
— Он не просто двигается. Он знает, кто мы.
Они бежали. Тоннель будто удлинялся. Состав за ними не ехал, но присутствие нарастало — как будто мир сзади расползался, отрываясь от логики. Становился тёплым, влажным, пульсирующим.
У самого выхода Антон обернулся.
На потолке туннеля, прямо над входом в герметичный вагон, было написано:
«СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА — ТЫ»
Выбравшись, они закрыли спуск вручную. Завалили блоками, приварили решётки. Офицеры больше не возражали.
Антон вернулся в Киев.
Молчал две недели.
Потом пришло письмо.
Конверт старого образца. Без марок. Только надпись на обратной стороне: «734-Б».
Внутри — железнодорожный билет. Станция отправления: ПЛАТФОРМА 0. Время: 00:00. Направление: ВГЛУБЬ.
Билет был на его имя.