Калека || Турбо

Кира стоит на этаже еще около минуты после того, как Валера расцепил их руки и передал ей портфель. Она смотрит, как Туркин мчит по лестнице вниз, даже нагибается через перила, чтобы увидеть его на первом этаже — и все это с надеждой, что он еще бросит взгляд в ее сторону. Но все напрасно. Валера просто сбегает, оставив Хасанову один на один с тревожными мыслями.

Она чувствует, как напряжение в теле нарастает с каждой секундой. Неприятное предчувствие заседает где-то под сердцем и, не высказанное, сдавливает легкие, стучит по ребрам. Кира ругает себя за то, что не остановила Туркина, и за то, что не решилась высказать все свои опасения, но в мыслях всплывает понимание: ничего бы она своими словами не изменила. Он бы не бросил своих «пацанов», не пропустил бы сборы — это все уже привычные составляющие его жизни, и Кира во всем этом безобразии — назойливое воспоминание из далекого прошлого. А на прошлое не оглядываются.

Поглощенная своими мыслями, Хасанова наконец отходит от перил и ковыляет до квартиры. Открывает своим ключом, а на пороге ее уже встречать мать — полностью собранная, уже накрашенная. Она взволнованно смотрит на дочь и почти сразу выдает:

— Господи, Кира! — Лейсан второпях снимает свою норковую шубу. — Я уже думала, что Валера про тебя забыл и собиралась сама ехать. Почему так долго? — Она быстро приближается к дочери и помогает снять пальто, пока сама Кира медлит, утопая в размышлениях. — И где твои банты? Что за шапка на тебе?

— Банты в портфеле, а шапка... — Кира неловко касается козырька фернандельки. — Это Валеры. Он забыл, наверное.

— Этот Туркин! Слов у меня нет, — выпаливает Лейсан и с непонятной яростью в движениях сдергивает пальто с дочери. — Кир, почему вся спина сырая?

— Да это... я упала просто, скользко на улице.

— Ладно, проходи быстрее, я чайник поставлю.

Кира кивает, садится на кушетку, стягивает обувь — из нее на пол сразу падают комочки снега, и только сейчас приходит понимание, что носки тоже сырые. Мать уходит на кухню, и Кира в это время ногой растаптывает снежные комки, растирает их, а потом носком собирает влагу с линолеума. Шапку Валеры вешает рядом со своим пальто, чтобы не тянуться к полке, если Валера придет за ней.

Костыль, сменку и даже портфель оставляет пока в коридоре, снимает сырые носки и плетется с ними на кухню. Кладет на батарею и сразу же садится за стол. Мама уже успела поставить две чашки и сахарницу, достала конфеты.

Кира замечает на столе новую скатерть и свежие цветы в вазе, которых еще утром дома не было, — пышные красные розы.

— Кто-то приходил сегодня?

— Да, — Лейсан отвечает, не оборачиваясь к дочери, продолжает нарезать колбасу и сыр для бутербродов. — Тебе нравятся цветы?

— Нет.

— Мне тоже. — Мама раскладывает готовые бутерброды на тарелку с золотой каймой.

— Тогда почему приняла букет?

— От подарков не принято отказываться. — Лейсан оборачивается с виноватой улыбкой.

Кира ничего не отвечает. Ей трудно понять позицию матери, но лишь по той причине, что самой никогда не приходилось быть в такой ситуации и, она надеется, не придется. И все же ругать Лейсан и учить ее жизни не собирается, понимает: только благодаря ее состоятельным ухажерам в их семье сохраняется некое подобие стабильности и спокойствия. Всяко лучше, чем жить от зарплаты до зарплаты, перебиваться случайными заработками и ругаться из-за нехватки денег. Сейчас всего в достатке, и мать, свободная от работы, кажется счастливой. Или, по крайней мере, делает вид, что счастлива.

— Ну как, Валера нормально проводил тебя?

— Нормально, — Кира отвечает под истошный свист чайника.

— А подробнее? — Мать снимает чайник с плиты, разливает кипяток по чашкам.

— Прогулялись, поговорили — ничего особенного.

— Говоришь, как партизан, ну правда. Кир, мы не на войне, не нужно ничего утаивать.

— «Молчишь, как партизан» — так говорят, — поправляет она маму. — Бей, пытай — ни одного слова не вытянешь, а я не молчу, отвечаю.

— Ясно все с тобой, солдат. — Лейсан игриво улыбается, ставит чайник обратно на плиту и наконец садится за стол. — Валерка так повзрослел, да?

Кира просто кивает, в сухомятку уплетая один бутерброд за другим. К чаю даже не собирается притрагиваться, пока над чашкой клубится дым. А Лейсан делает глоток и даже не морщится, словно совсем не ощущает жара на языке.

— Раньше такой маленький был, ниже тебя, а сейчас так вымахал, что головой дверной косяк заденет.

— Не заденет.

— Я образно говорю, Кир. — Мама цокает и закатывает глаза. — Видно в отца своего пошел, очень крупный мужчина.

— Крупный — вширь?

Мать чуть не захлебывается чаем, откашливается в кулак, пока Кира тихо посмеивается.

— Высокий он... — хрипит Лейсан. — Хотя пивное пузо тоже имеется, ну и запашок характерный. А в квартире у них просто мрак.

— Все настолько плохо? — Кира продолжает улыбаться, но теперь смотрит с прищуром.

— Не то слово, — сдавленно отвечает мать.

Взгляд Лейсан скользит по кухне, и Кира предполагает, какие мысли крутятся у матери в этот момент: у них же дома все красиво и чисто, почему у других не так? Все на своих местах, ни следа пыли, никаких пятен — так сильно Лейсан заботится о своем доме. Словно это и не обычная квартира в типичной пятиэтажке, а самый настоящий храм, куда приходят не для жизни, а для молитвы.

Скорее всего, такое бережное отношение к дому — дань воспоминаниям о ее прошлой, счастливой и беззаботной жизни. В московской квартире тоже царил порядок, но здесь все буквально сияет.

И вместе с тем недавний ремонт скрывает от глаз посторонних эти самые воспоминания: на дверных косяках не осталось отметок с ростом, за новыми обоями с цветочным узором спрятаны старые — пожелтевшие и ободранные. Новая обивка на мебели, краска и лак — и все лишь для того, чтобы скрыть следы жизни прошлого поколения Хасановых. Одно только Киру волнует: действительно ли мать хочет все это спрятать, чтобы глаз не мозолило, или пытается таким образом сберечь? Но этот вопрос она не решится озвучить.

— Понимаю, почему Валера у себя дома не бывает почти, — внезапно продолжает Лейсан. — Мне бы в той квартире тоже жить не хотелось.

— Прям не бывает?

— Отец его жаловался между делом, что Валера на улице шатается все время. Приходит раза два в неделю, а то и реже.

— И где он ночует тогда? — Прошлая улыбка исчезла лица, и в голосе звучит лишь волнение.

— Не знаю. — Мать пожимает плечами. — Ты мне скажи. — Она переводит загадочный взгляд на Киру.

— А мне откуда знать? Я ему ключей от этой квартиры не давала, да и в последние дни он здесь не ночевал — ты бы заметила.

— Я и не думаю, что ты ему ночлег здесь устраиваешь втихую. — Лейсан водит пальцем по скатерти, повторяя узор. — Просто пытаюсь выяснить, о чем вы на дискотеке болтали. А то такое чувство складывается, что вы просто весь вечер глазели друг на друга и словом не обмолвились — ничего друг о дружке не знаете.

— Мы не все успели обсудить, были слишком заняты. — Кира сдавленно улыбается, скрещивает руки на груди.

— И чем вы так были заняты?

— Танцевали, обнимались, целовались, — намеренная и явная ложь, чтобы сбить Лейсан с толку. — В щечку целовались, конечно же, по-дружески.

Мама только легонько мотает головой и прерывает зрительный контакт. Она берет из пиалы две конфеты, одну передает Кире — та не принимает, и конфета остается лежать прямо перед ней. Смотрит, как мама раскрывает обертку, окрашенную в золотой — уже по фантику понятно, что конфеты дорогие, такие в обычном магазине не купишь. Очередной подарок ухажера, видимо, но этот факт не смущает Киру, не отвращает, просто сейчас на сладкое не тянет.

— Ну и как на вкус? — спрашивает она, когда мама пробует конфету.

— Погано. Терпеть не могу марципан.

Кира только хмыкает, наблюдая за тем, как Лейсан кривится, но конфету не выплевывает.

— Я поговорить с тобой хотела, насчет школы.

— Все прошло нормально, — сразу отвечает Кира, предупреждая очередные расспросы.

— Ну я и не сомневалась. У тебя всегда все нормально, да? — Мама подмигивает. — Но я не об этом. Завтра ты можешь в школу не идти, я предупрежу классную руководительницу.

— А в чем причина?

— Я уеду сегодня вечером по делам и не знаю, во сколько завтра приеду — может уже после полудня.

Не важно, какие у матери «дела» — догадки в голове мелькают и не хочется получать на них подтверждение. Кира привыкла за четыре года к такой жизни. Привыкла не возникать и не спрашивать, молча довольствоваться благами и жить, не думая о будущем.

— То есть, отвезти меня в школу ты не сможешь? — раздумывает она вслух. — Я могу и одна дойти.

— Нет, не можешь. — отчеканивает мать слишком строго, не в своей привычной манере. — Девушек на улице в машины затаскивают, а ты собралась до школы ковылять одна, скажешь тоже.

— А если Валера проводит?

— Чтобы тебя с головой в сугроб закопать? — прилетает встречный вопрос с ехидной ноткой.

Кира дает слабину. Глядит на мать испуганно, прикусывает нижнюю губу — та предательски дергается. В мыслях прорезается один вопрос: «Как мама догадалась?» А Лейсан наблюдает пару секунд за этой реакцией, словно дворовая кошка следит за птенцом с пораненным крылом, и наконец выдает:

— Было, значит? Не просто так упала?

— Просто упала, — повторяет Кира прошлые слова, словно заколдованная, но в ее голосе слышится дрожь.

— Ты не умеешь лгать, — сообщает Лейсан с мягкой улыбкой. — Можешь не договаривать, это у тебя хорошо получается. Но стоит только подобрать правильные слова, и ты расколешься моментально. Молчи — не молчи, а по лицу все видно.

Кира тяжело вздыхает и поднимается со стула. К своей чашке она так и не притронулась, но мать убирать не собирается — знает, что дочь еще придет позже и выпьет холодный чай залпом. Лейсан только бросает Кире в спину:

— Туркин пусть больше не приходит. Так ему и скажи, если вечером нагрянет.

***

Валера уходит со сборов в приподнятом настроении. Поймал за куревом нескольких пацанов из скорлупы и вмазал каждому — хоть какая-то разрядка за сегодняшний день. Правда, на их месте он представлял Киру, а потому удары были не из лучших — хлесткие, но не слишком сильные. Никто даже не упал, а бывало так, что падали и кровью харкали. Зима даже пошутил потом, что Турбо, скорее, пощечины раздавал — благо наедине озвучил это замечание.

Они с Вахитом отпустили скорлупу только ближе к закату. Собрание длилось чуть дольше, чем обычно, но лишь по той причине, что пацаны захотели на коробке в футбол погонять.

Небо уже окрасилось в темно-синий, только вдалеке виднелось смешение ярко-розового и желтого — последние солнечные лучи настойчиво пробивались из-за крыш зданий и крон деревьев. Но и так понятно: светить им еще недолго, максимум минут пятнадцать. А дальше придется уступить место ночи — тому темно-синему цвету, что стремительно охватывает все пространство. Естественный процесс — такой же естественный, как и поиски ночлега для Валеры. И он мог бы любить зиму за ранние закаты, и за хруст снега под ногами, если бы только не собачий холод.

Туркина всего трясет от колючего мороза, ушей своих уже не чувствует — шапку ведь у Киры забыл, и сейчас у него только одна надежда есть: Таня примет к себе, приютит на одну ночь. В таких условиях ночевать на чердаке — точно не вариант, замерзнет до смерти.

Валера доходит до ее дома — унылой девятиэтажки. На подъездной двери едва узнаваемые буквы, почти стертые, но все еще различимые — «УКК». Турбо улыбается про себя: сам же написал это месяцев пять назад, когда начал гулять с Таней.

Хорошее было время — теплое, солнечное, наполненное смехом и радостью. Тогда и мучить пассию не приходилось ночными визитами, и на чердаке спалось нормально. Тогда и дышалось легче и хотелось какой-то романтики — оттого, наверное, и начал подбивать клинья к Тане. А потом, как начались холода, любовь разошлась по швам. Осталась лишь тонкая ниточка, которую Турбо будто специально своими визитами проверяет на прочность — вот-вот порвется же.

Подъездная дверь поддается с трудом — приморозило, и приходится дергать обеими руками. А в самом подъезде душно и воняет мусором. Лифт уже как месяц сломан, и потому Валере приходится бежать до нужного этажа.

Запыхавшийся, уставший, он наконец доходит до нужной двери. Стучится, и ему почти сразу открывает Таня. В ее квартире горит свет, а за спиной слышатся голоса родителей. Она глядит на Турбо хмуро, даже не улыбнется в ответ на его улыбку.

— Ты чего пришел?

— К тебе. Остаться на ночь можно?

— Нельзя, Валер, — бросает моментально, оглядывается назад и через секунду возвращает взгляд снова к Турбо. — Я тебя вообще видеть не хочу после субботнего вечера.

— Да ладно, Танюх. Ну оплошал, признаю, с калекой помирился. Могу номер ее дать или адрес, если это так важно — сама спросишь.

Таня погружается в раздумья, смотрит на Валеру с явным недоверием. А голоса за спиной только усиливаются — кажется, будто там не только родители в квартире, а еще, минимум, человек пять.

— На дискотеке спрошу, если она захочет прийти еще раз.

— Захочет. Сам позову, — отвечает Турбо уверенно и уже заранее готовиться к примирительным объятиям. — Ну че, впустишь меня?

— Не могу. У мамы юбилей, там гости, — Таня снова боязливо оглядывается.

— Мы уже пять месяцев гуляем, можно и с родственниками познакомиться.

На самом деле знакомиться не хочет: и стыдно, и страшно. Тем более, он не уверен, какое впечатление может произвести сейчас — с битыми костяшками на пальцах, с краснющими ушами, без шапки и в одежде, которая уже как дней восемь не стиралась. Но проводить ночь без сна в падике Турбо тоже не горит желанием, и приходится выбирать из двух зол наименьшее.

— Нельзя! — выпаливает Таня нервно. — Родители не должны знать, что я с группировщиком мотаюсь.

Хочется оправдаться, сказать что-то вроде: «Благодарна должна быть за то, что с пацаном ходишь — причем не со скорлупой какой-нибудь, а с супером. И родители должны быть благодарны, что не чушпана на ночлег оставляешь»

Но выдавить эти слова Турбо не может, лишь прокручивает их мысленно и наблюдает за тем, как перед его носом закрывается дверь. Дорога в единственное убежище ему закрыта, где теперь спасаться от жгучего холода?

Туркин выжидает какое-то время, а потом со всей дури пинает дверь перед собой. Сплевывает на коврик у порога и, объятый злостью, бежит по лестнице вниз. Валера слышит, как отворяется дверь Таниной квартиры, как чей-то мужской голос выплевывает ругательства, но сам Турбо уже на два этажа ниже — ему не страшно и остервенелые маты, словно музыка для ушей.

Валера выходит на улицу и тут же чихает. Вытирает нос рукавом куртки и тянется к пачке сигарет — такой манящей и необходимой. Вот только зажечь сигарету не получается: зажигалка не выдает огонька, сколько не щелкай. Турбо пытается разобраться, в чем проблема: и так и сяк щелкает, и даже уже двумя большими пальцами жмет — все напрасно.

Он не сдерживается и тупо бросает зажигалку в сугроб по пути. Сигарету убирает обратно в пачку — нечего попусту расходовать, — полной грудью вдыхает морозный воздух. Лучше бы это был дым — ядовитый, но теплый.

Валера бредет по наитию, куда ноги ведут. Границы своего района не переступает, но двигается без определенного маршрута. В голове абсолютная пустота, а в душе теплится одно желание: как-нибудь пережить эту ночь. От холода уже колотит, даже куртка не согревает, а в спину бьет ветер, и с каждой секундой кажется, что порыв нарастает. В ушах звучит лишь свист ветра и стук собственных зубов.

Турбо сам не осознает, как в конечном итоге возвращается к своему дому — к этой обшарпанной пятиэтажке, от вида которой блевать тянет. И все же даже ночевать в падике или на чердаке всяко лучше, чем на улице — правда не факт, что теплее.

Валера невольно переводит свое внимание на соседний дом — там в своей уютной квартире, наверняка, Кира с матерью ужинают, распивают горячий чай. Турбо завидует по-черному: как так получилось, что безотцовщина живет лучше, чем он при живом то отце?

Туркин не надеется, что Хасановы примут его на ночь — даже проситься не станет. Но все-таки шапку надо забрать, и ноги сами плетуться к соседнему дому — по маршруту, который уже засел на подкорке. Даже если бы Турбо бредил или мучался от сотрясения, он бы все равно дошел до квартиры Киры, двигаясь чисто на одной лишь интуиции.

Снова тот же подъезд, та же белая плитка на полу — с черным пятном от его сигареты, та же дверь — все это он уже видел с утра, и несколькими часами ранее, когда провожал Хасанову со школы. Но все равно возникает чувство, будто обстановка ему не знакома.

Он стучит в дверь и смиренно ждет. Проходит минута, за ней вторая и третья... Валера уверен, что видел, как в окнах их квартиры уже горел свет, но почему-то ему не открывают. Ожидание становится бесконечно долгим, но сейчас торопиться ему все равно некуда.

Дверь открывается примерно на пятой минуте, и на пороге, к удивлению Турбо, стоит Кира — уже не в школьном платье, а в домашней одежде. Волосы распущенные, сырые — от того и вьющиеся, струятся по оголенным плечам, а на пол с них стекают капли.

Валере всего на секунду видится схожесть между Хасановой и Таней — только внешняя, естественно. В остальном они вряд ли похожи, даже стоят по-разному: Таня — ровно с гордо поднятой вверх головой, а Кира сутулиться, и левое плечо у нее чуть опущено. Да и встречают девушки его по-разному: Таня хмурилась, а Хасанова заметно удивлена — глаза распахнуты, брови приподняты.

— Че так долго, калека? Упала что ли по пути? — Валера язвит, без улыбки — уже сил на это не остается, но вот сострить он обязан.

Кира только закатывает глаза в ответ на это и отходит от двери — без костыля теперь, только держится рядом со стеной. Она ковыляет до гардероба, снимает с крючка фернандельку — ту самую, что Турбо сам на нее сегодня днем напялил. Начинает плестись обратно к Валере, а тот раздражается с каждой секундой этого промедления. В конце концов он просто внаглую переступает порог квартиры и чуть ли не выхватывает шапку из рук Хасановой.

— Валер, почему уши красные? — ее внезапный вопрос застает врасплох, Турбо даже не успевает надеть головной убор. — Ты все это время на улице был?

— Сборы, я ж говорил.

— Долго у вас длятся эти... сборы.

— Серьезные вопросы решаем, на них время нужно.

— А сейчас ты куда? Снова на улицу? — спрашивает с ухмылкой.

— Куда надо, калека. — Турбо натягивает шапку и выходит за порог квартиры. — Ну, бывай.

— Подожди. — Кира едва успевает схватить его за край куртки, но удерживает с силой. — Ты поесть не хочешь?

Желудок в тот же момент предательски урчит. Валера вспоминает принесенный ее матерью торт — такой сладкий и вкусный, что душу продать можно. А еще вспоминает, что сегодня почти ничего не ел: только бутерброды быстро захавал под глупые разглагольствования пьяного папаши — никакого наслаждения пищей, лишь быстрый перекус, чтобы выдержать целый день на ногах.

Турбо вот-вот готов сдаться и вломиться в квартиру Киры в надежде поживиться чем-нибудь. Но что-то его останавливает: то ли остатки достоинства терять не хочется, то ли отпугивает возможность встречи с Лейсан — милая женщина, но пугает до жути.

— Мама уехала по делам, я сейчас одна дома, — добавляет Кира, словно прочитав мысли Валеры. — Ее всю ночь не будет, так что можешь остаться до утра. Если хочешь, конечно.

А Турбо хочется. Прям до дрожи в окоченевших коленях — настолько его волнует вопрос ночлега. Он уверяет себя: дело совсем не в Кире. Если бы Таня позволила, остался бы у нее, выдерживая оценивающие взгляды ее родственников. Просто сейчас Валера, как дворовый пес, которому больше некуда податься.

— Сама предложила, — с насмешкой произносит он и без лишних церемоний заходит в квартиру, захлопывая за собой дверь.

Кира ковыляет по направлению к кухне, пока Турбо стягивает с себя верхнюю одежду. Он проходит дальше по коридору, про себя оценивая обстановку.

Планировка в квартире осталась такой же, как он и запомнил: три комнаты, кухня, кладовка, ванная комната и отдельно санузел. Квартира, конечно же большая, но в детстве это Валеру не удивляло: тогда тут и людей, по его воспоминания, больше жило.

С трудом он вспоминает лицо Кириного деда, который, между прочим, учил Турбо драться, — родной отец в то время пропадал на работе. А еще вспоминает ее бабушку — суровую женщину, которая лупила их с Кирой мокрой тряпкой всякий раз, когда уличала в очередном проступке: то подерутся, то стены подъезда мелками разрисуют, то конфеты украдут... Всякое было.

Теперь комнату стариков не узнать — переделана в гостиную. На том месте, где стояла прохудившаяся двуспальная кровать, сейчас располагается новенький диван с зеленой обивкой. А прямо напротив — телевизор, и книжный шкаф вместо того старого платяного, — у него еще дверца одна ходуном ходила, как Валера помнит. По периметру комнаты — высокие растения в горшках, поменьше — на подоконниках.

Турбо проходит дальше. Друг напротив друга две комнаты: в одной раньше Кира с мамой ютились, а в другой — какой-то парнишка, то ли брат Лейсан, то ли просто дальний родственник. Вот его лица Валера совсем не помнит, пересекался с ним изредка в детстве, но чаще всего этот юноша где-то пропадал.

Двери в комнаты закрыты, и Турбо не собирается их отворять, — и так понимает, что те переделаны под отдельные спальни. И пока он стоит напротив одной из них, с кухни выглядывает Кира:

— Если хочешь, можешь помыться и вещи в стирку кинуть.

— Че, от меня несет прям?

Кира смеется и опускает взгляд в пол.

— Не без этого.

— Понял, щас все сделаю.

Прямо на ходу Турбо стягивает кофту и заходит в ванную комнату. Взгляд сразу цепляется за стиральную машинку: Вятка-автомат — по телеку даже рекламировали. Дорогая до жути — не то что машинка в его квартире, которая и так была неудобной, так еще и сломалась год назад.

Валера прикрывает дверь, раздевается догола и сразу все вещи кидает в барабан. Подходит к ванне — чистой, без разводов, и проворачивает ручку смесителя. Сквозь шум воды слышит голос Киры:

— От дяди старые вещи остались, я у двери положу.

— Ага, спасибо, — кричит Туркин в ответ и залазит в ванну.

Переключает на душ и размокает под струями горячей воды. Кожу начинает покалывать от столь резкой смены температуры, и уши чуть ли не горят, — Турбо чешет их почти до крови.

Взглядом он ищет самый обычный кусок мыла, но его не так то легко найти в этом изобилии разных баночек. И к чему столько шампуней, всяких гелей и кремов? Ему бы что попроще, из мыла здесь — только непонятный фиолетовый кусок с запахом сирени.

Он сдается и хватает это мыло, вспенивает в руках — им же моет и волосы и тело, растирая мочалкой. Туркин пытается вымыть грязь из-под ногтей, но когда пена касается ран на пальцах, зажмуривается и бросает это дело. Опять же, сквозь шум воды, Валера слышит шаги Киры в коридоре: не нужно обладать особенным слухом, чтобы определить, как она топчет одной ногой — здоровой, по всей видимости.

— Кир, может вещи щас и запустишь в стирку?

— Соседи будут ругаться, машинка шумная.

— Да похер на этих соседей, — бросает он с усмешкой. — Я в первый и последний раз прошу. Позарез нужно, чтобы вещи до завтра высохли, я же жить здесь не останусь.

Кира молчит, но Валера уверен, что она все еще стоит около двери. Он продолжает намываться интенсивно, соскрябывая с кожи всю грязь — так, будто ему еще месяц не представится возможность нормально помыться.

— Ладно, только шторой закройся, — наконец Хасанова сдается.

Турбо дергает за штору, как Кира и попросила, и уже через секунду слышится скрип двери.

— Валер, а можно без брызг как-нибудь? Весь пол в воде, — возмущается Хасанова.

Кира цокает, скидывает тряпку с батареи на пол и ногой протирает плитку — Валера видит все это через мутную пелену шторы. Он в этот момент думает, что Хасанова при желании тоже могла бы разглядеть, как он водит мочалкой по телу — без пошлости, а скорее со смехом. Ситуация кажется комичной, и Валера не может сдержать глупой улыбки.

— Раз пригласила, то не жалуйся, — бросает он в ответ.

Слышит, как нажимаются кнопки на машинке, как запускается стирка — и правда очень шумно. Но Турбо плевать: не его квартира, не его соседи. Хотя если придут сейчас или начнут стучать по батареям, он сам выступит: и ругаться начнет, и в ответ стучать с силой.

Когда Валера заканчивает намываться, Киры и след простыл: ее нет ни в ванной комнате, ни за дверью — там только сложенные вещи лежат. Турбо переодевается без лишних стеснений прямо в коридоре.

Одежда, к удивлению, подходит ему по размеру — правда выходить в таком на улицу он бы не стал. Хасанова еще и тапочки ему оставила, но ходить в них неудобно — явно женские. Поэтому Валера просто бросает их там же у порога ванны и, босой, уходит на кухню, оставляя за собой дорожку мокрых следов.

Там его уже ждет Кира, а на столе две чашки чая — дым почему-то идет лишь от одной, и две тарелки: одна с бутербродами, вторая — с гречей и котлетой. Все теплое, как будто только-только приготовлено, и у Валеры буквально слюнки текут, но один момент не дает ему покоя:

— А торт будет?

Кира смотрит на него озадаченно с приподнятой бровью, и невозмутимо отвечает:

— Будет. И конфеты будут. Только ты нормально поешь сначала.

Валера лыбится, не в силах скрыть свою радость. Да и к чему скрывать? Еще час назад ему казалось, что его ждет очередная бессонная голодная ночь, а сейчас, в тепле, он готов плясать от радости. Турбо налетает на еду так быстро, что стол немного трясется. Дрожащими от возбуждения руками хватается за вилку.

— Боже, Валер, давай поспокойнее. Ты чуть стол не снес, — робко просит Кира, но это пролетает мимо ушей.

Туркин молниеносно опустошает обе тарелки — уже чисто по привычке так получается. В желудке впервые за столько дней ощущается такая приятная тяжесть. Турбо наелся, но его еще влечет к десерту.

— Ты мне торт и конфеты обещала, — требовательно напоминает он.

— Погоди, сейчас достану. — Кира кладет на стол обе руки, с опорой на них приподнимается со своего места.

Но Турбо все равно быстрее: он уже успевает метнуться к холодильнику. Открывает его и достает торт. Несет бережно к столу, обеими руками, боясь опрокинуть.

— Сиди, калека, я сам, — говорит он и кладет десерт на ровную поверхность. — Конфеты и ложки где?

— Конфеты в верхнем ящике у окна, а маленькие ложки в том узком, рядом с плитой, — бормочет Кира, плавно опускаясь обратно на стул. — Какой ты резвый, дома не кормят?

И снова прилетает вопрос, который застает Валеру врасплох. Он только сейчас осознает, как же все его действия выдают столь неприятную правду. Замедляется, хотя глупо медлить теперь, когда в руках уже конфеты и маленькие ложечки.

— Кормят, просто живем скромно.

— Настолько скромно, что даже воды нет, чтоб помыться?

— Я не понял, калека. Ты мне щас чет предъявить хочешь? — Валера буквально бросает на стол и пакет конфет и ложки — те звякают о ровную поверхность, и одна отскакивает так сильно, что чуть ли не падает на пол.

— Ты мне за ложь предъявлял, — бесстрастно отвечает Кира. — А я не могу?

— Не можешь, — выплевывает Валера и бросает на Хасанову грозный взгляд. — Это касается только моей семьи.

Кира тихонько отпивает чай и внимательно смотрит на Турбо, словно выискивает слабое место. А тот не прерывает зрительный контакт, даже специально перебрасывает на сторону Хасановой фантики от конфет, которые так нагло уплетает.

— Говоришь, матери твоей всю ночь не будет? — начинает он, на что получает слабый кивок. — И по каким таким делам она ночью шастает?

— Это касается только моей семьи, — с издевкой повторяет Кира его же слова.

— Давай так. — Он кладет руки на стол и немного наклоняется к Хасановой. — Я тебе сейчас задаю вопрос — отвечаешь честно и подробно, не увиливаешь. Тогда и я на твой вопрос отвечу. По рукам?

Кира молчит секунд семь — не меньше, попивает свой чай и раздумывает над предложением. У Валеры проскакивает мысль, что ситуация приобретает странный поворот. И он сам не может до конца понять, зачем ему все это нужно, но он чувствует, что пропасть между ним и Кирой за многие годы стала просто непреодолимой — и это не дает покоя.

Легче было бы оставить все, как есть: дружить лишь формально, цепляясь за образ Хасановой, как за единственное приятное воспоминание. Но это сработало бы, будь Кира такой, какой он ее запомнил — шумной, разговорчивой... не хромой. А сейчас он смотрит на эту тихую калеку, которая ответить нормально ни на один вопрос не может, и приходит в ярость от этих изменений. Чувствует себя обманутым и жалким, как будто у него отняли все, чем он дорожил — а он ведь все десять лет жил этими воспоминаниями.

— По рукам, — внезапно отвечает Кира.

Валера думает, какой вопрос задать ей. Про хромоту он вроде бы понял: болезнь какая-то, как он на дискотеке услышал. Выяснять детали с каким-то заумными медицинскими словечками ему не интересно. Про ночные дела Лейсан так прямо тоже спрашивать не хочет: кто знает, может его догадки не оправдаются, и мать Киры просто уехала к какой-нибудь подруге или к постоянному кавалеру. Зато в мыслях все же проявляется тот самый вопрос, который и свет на похождения ее матери прольет, и раскроет их семейную ситуацию чуть лучше.

— Откуда деньги берете на такую роскошную жизнь?

— От маминых любовников, — отвечает честно, как и договаривались, но слишком коротко, и это заставляет Валеру нахмуриться. — Это началось четыре года назад, еще в Москве. Мама пошла на завод, но платили копейки — этого на жизнь едва хватало, и меня одну нельзя было оставлять, после того как...

— Да-да, я понял, после того, как ты заболела. Дальше че?

— Ну и она закрутила роман с директором завода. Из кассы стали выдавать больше денег, пораньше с работы отпускать. А потом жена того директора узнала все, и маму уволили. — Кира тяжело вздыхает и прикусывает нижнюю губу. — Затем пошла череда других любовников — высокопоставленных, с уймой денег. Мне всех перечислить?

— Не, не хочу знать, с кем твоя мать трахается. — Турбо отмахивается и бросает только что взятую конфету обратно на стол с отвращением. — Сейчас она тоже у любовника?

— Это уже другой вопрос, — произносит Хасанова с усмешкой.

— Понял, значит, у любовника.

Все части пазла наконец складываются в полноценную картину: понятно, откуда деньги, куда Лейсан в пятницу собиралась и почему была дома утром. Осуждать ее Валера не собирается — по крайней мере, не при Кире. Но противно думать о том, что он сидит в квартире женщины, которая спит с мужиками ради денег, и сам же пользуется заработанными таким образом благами. Отвращение так и сквозит в его движениях, в его взгляде: он даже на конфеты смотреть уже не может, и к торту не притрагивается.

— Ну теперь задавай свой вопрос. — Турбо нервно дергает ногой под столом. — Хотя че я, только про отца и осталось говорить. В остальном я был предельно честен, — язвит и сдавленно улыбается.

— Я и так знаю, мама рассказала.

— А нахер спрашивать тогда?

— Хотела от тебя услышать. — Кира мнется, пальцем водит по краю чашки. — А сейчас у меня другой вопрос: твой Универсам — это все-таки группировка? Вы крадете, деретесь на улицах... и больше ничего?

— Мы улицу защищаем, — заявляет Валера гордо, пропустив обвинение в кражах. — Охраняем свою территорию.

— И все?

— А че еще тебе надо? Под окнами серенады петь? — звучит с явной издевкой.

Кира только пожимает плечами. Ведет себя странно: смотрит как будто не на Валеру, а сквозь него, молчит, поджимает губы и начинает стучать по чашке, словно отбивая какой-то ритм. Но очень скоро она начинает ни с того, ни с сего хихикать.

— Дворовая шпана, получается?

— Пацаны, — поправляет ее Валера. — Еще раз про шпану услышу — подзатыльник прилетит.

— Вся трясусь от страха, — звучит через смех.

Турбо хочет разозлиться на нее, но сейчас не может: неосознанно подхватывает ее веселый настрой и сам начинает смеяться. Да так, что случайно задевает коленом стол. Чай выплескивается из чашек, а ваза с цветами падает на пол и разбивается вдребезги.

Валера инстинктивно вскакивает, и в тот же момент перестает хохотать. Кира тоже уже не смеется, шокированная произошедшим, но продолжает улыбаться.

— Да блять, косяк, — ругается Валера тихо. — У вас другая ваза есть? Я ща принесу, а ты цветы подними.

— Да ладно. — Кира поднимает с пола одну одну помятую розу — лепестки почти полностью отпали, и стебель сломался надвое. — Мы их выкинем, просто тряпку принеси.

— А мать те ниче не скажет?

— Нет, можешь не волноваться.

Валера чувствует себя виноватым, но не извиняется на словах. Он бежит за тряпкой в ванную, возвращается и сам вытирает пол. Кира только поднимает цветы и складывает на коленках. Опавшие лепестки и листья Турбо выкидывает в мусорку, туда же вскоре летит вырванная из рук Киры охапка.

Хасанова все еще улыбается, и Валера ей отвечает тем же — только неловко, немного нервно. Вытирает той же тряпкой стол под возмущения Киры: «Это для пола, возьми другую!» Эти самые возмущения Турбо просто не может воспринимать серьезно, когда их озвучивают через смех. Когда дело сделано, Туркин выжимает тряпку прямо в раковину и бросает ее на батарею.

— Да уж, с тобой каши не сваришь, — делает замечание Хасанова.

— А с тобой сваришь, что ли? — наигранно возмущается Турбо. — Я уже успел всю кухню тебе отмыть, пока ты цветочки собирала.

— Ладно, твоя правда.

Кира встает с места, собирает посуду со стола и собирается идти к раковине, но Валера снова действует на опережение: забирает тарелки с чашками, сам начинает их намывать. Хасанова закатывает глаза, но ничего на это не говорит. Она хватает со стола пакет конфет и доходит с ним до нужного шкафчика, — Турбо в это время уже успевает вымыть тарелки и ложки.

— Нормально так в гости сходил, — весело причитает он, увлеченный процессом. — И убрался, и посуду помыл.

— Можешь вообще спать идти, я сама домою.

— Да ладно, че, помогу уж тебе. Скажи лучше сразу, где взять одеяло и подушки — в гостиной себе постелю, пока ты торт убирать будешь.

Явная насмешка нисколько не трогает Киру, она отвечает невозмутимо:

— В комнате моей поспишь.

— Накормила и теперь уложить в свою постель хочешь? Не, Кир, я с тобой не лягу.

— Господи, Валер... — Хасанова прожигает его взглядом. — В моей комнате — не значит со мной в обнимку. Я лягу в маминой спальне, но если тебе ночью будет одиноко, можешь моего плюшевого медведя обнимать.

— Все еще с игрушками спишь? — Валера протирает посуду кухонным полотенцем и раскладывает ее на верхней полке — небрежно и самовольно, полностью наплевав на порядок, установленный Лейсан.

— Ну да, какие еще будут вопросы?

— Лимит вопросов же исчерпан на сегодня, — напоминает Турбо. — Разрешишь мне прям обнимать своего медведя?

— Только слюни на него не пускай, — предупреждает Кира со всей серьезностью.

— Специально обслюнявлю.

Валера снова начинает смеяться, а Кира только кривится и вся съеживается — наверняка, представляет следы слюней на белой мягкой шерстке плюшевой игрушки.

Когда Хасанова отходит к столу, Турбо резко хлестает ее полотенцем по спине. В ответ получает приглушенное «ой» и гневный взгляд.

— За что?

— Чтоб не кривилась. И спину ровно держи, а то к старости будешь вся скрюченная ходить.

— Уверен, что буду? Может я умру раньше и буду являться к тебе в кошмарах?

Валера на нее уже не смотрит, а потому не замечает перемены в ее взгляде и вообще воспринимает ее слова, как шутку.

— Ага, только без костыля своего поганого приходи.