Калека || Турбо

Пробуждение оказывается удивительно легким: никакого солнца, что слепит прямо в глаза — до рассвета еще далеко, никаких быстрых подъемов под аккомпанемент Таниных возмущений. Валера лениво приподнимается на кровати и мысленно ругает себя за то, что так рано проснулся.

Здесь просто идеальные условия для сна: тихо, спокойно, тепло и самое главное — удобно спать. Матрас новенький, без выбивающихся пружин и без застарелых пятен. Одеяло с подушкой — мягкие, как будто набитые лебяжьим пухом. По крайней мере, именно так кажется Туркину. Он не может точно сказать, что это за удивительный наполнитель, который — так чудно — не комкуется и сохраняет форму.

И сейчас, когда Турбо представилась возможность ночевать по-королевски, сон как рукой сняло ровно в шесть утра. Даже солнце на горизонте не встало, а Валера уже бодрый, готовый, так сказать, к труду и обороне.

Он бы и рад поваляться еще немного, но внезапное чувство голода не дает на это права. Турбо мельком осматривает темное помещение. Ничего нового за ночь в комнате не появилось, но вчера вечером он буквально провалился в сон сразу, как дошел до кровати, поэтому даже не оценил обстановку.

Все здесь, как и в остальных комнатах, кажется ему незнакомым. Он помнит многочисленные дурашливые рисунки на старых обоях, здесь же — все переклеено. Помнит, что десять лет назад даже ему — невысокому и маленькому мальчику — трудно было шаг ступить в битком набитом помещении. Здесь стояла одноместная кровать — так же, как и сейчас, но остальная комната была забита шкафами: с одеждой, с книгами, с антикварной посудой, — его они с Кирой однажды неудачно опрокинули.

Теперь из всего этого разнообразия остался лишь небольшой комод — с вещами, скорее всего. А вместо вечно захламленного письменного стола, у которого еще ножка шаталась, стоит какой-то вычурный, из красного дерева, весь покрытый лаком. А над ним два узких ряда полочек, приделанных к стене, — учебники в них едва поместятся.

На полу уже не разбросанная одежда и игрушки, а ковер с витиеватым узором. Да и сам пол другой: раньше ступишь на него сразу, как встанешь с кровати, и доска одна под весом прогибается, рискуя вовсе надломиться.

А еще у той стенки, что вплотную прилегает к кладовке, у них с Кирой был так называемый «тайный ход» — естественно, незаконченный. Они успели только обои повыдирать в том месте и проковырять небольшую дыру в стене, которая в день переезда Хасановых уже была заколочена доской. До этого момента свой «тайный ход» они с Кирой умудрялись скрывать: то загромождали вещами, то прикрывали картонкой. Тогда им казались все эти ухищрения гениальными. Сейчас же Валера понимает, что, скорее всего, взрослым, помимо бабушки Киры, не было до этого дела и, наверное, та старушка не просто так их все время ругала и лупила тряпкой. Но, опять же, о «тайном ходе» остались лишь воспоминания — безусловно, приятные и, к сожалению, назойливые.

Комната кажется слишком просторной, почти пустой, нежилой, словно это музейное помещение. В мыслях так и крутится чей-то докучливый голос, повторяющий: «Здесь когда-то жили Хасановы.» Валера отгоняет этот голос прочь, не желая слишком сильно погружаться в воспоминания.

Наконец Турбо встает с кровати, оставляя за собой смятое одеяло и Кириного плюшевого медведя, которого еще во сне случайно скинул на пол. Постель заправлять Туркин не собирается, но игрушку поднимает и небрежно кидает обратно на кровать.

Выходя в коридор, Валера цепляется взглядом за дверной косяк, — и тот не уцелел после ремонта. Их с Кирой отметки закрашены толстым слоем белой краски. Правда, этот самый слой — неровный, местами потрескавшийся. Чисто инстинктивно Турбо начинает ногтем сдирать краску, которая оседает на полу белой пылью. Но очень скоро Туркин бросает эту затею: одним ногтем тут не справится, да и облупившиеся кусочки застревают под ним, раздражая кожу.

Валера бросает взгляд на другую дверь — прямо напротив. Она не плотно закрыта, потому что сверху мешают штаны, брошенные на ночь сушиться. Кира, конечно, предлагала вчера достать с балкона сушилку, и все аккуратно развесить на ней, Турбо западло было, и он просто разбросал вещи по дому. Сейчас он мысленно корит себя за лень, — теперь ходи и ищи одежду на дверях и батареях.

Штаны он все-таки сдергивает, из-за чего дверь еще немного приоткрывается с характерным скрипом. Туркин заглядывает в комнату всего одним глазком, чтобы убедиться, что не разбудил Киру своими действиями. Но у той, как и в детстве, сон богатырский — спит крепко, даже не зажмурившись от скрипа, будто и вовсе его не услышала сквозь дрему.

Валера натягивает свои штаны, — те еще неприятно мокрые на поясе. А другие, которые ему Кира вчера дала, он просто бросает на полу, прямо у двери.

Дальше Турбо плетется в ванную, там интенсивно и быстро чистит зубы раза три, минимум. Ему кажется, что таким образом он сможет хорошенько вычистить остатки пищи за прошедшие дни, — все-таки последний раз чистил в субботу после дискотеки у Тани. А дома никогда не бывает зубного порошка — от того, наверное, у отца и зубы гнилые. И щетки домашние к использованию мало пригодны: каждая наполовину уже без щетины. А здесь и зубная паста есть и щетки целехонькие, — Валера хватает первую попавшуюся. После чистки зубов он скалится в зеркало, в попытке оценить их состояние: зубы с виду все еще белые, десна не кровоточат — и на том спасибо.

Потом Турбо идет завтракать, по пути подхватывая остальные вещи, которые так небрежно развесил по всей квартире. Переодевается он прямо на ходу, и, когда доходит до кухни, впопыхах застегивает молнию на кофте.

Дергает за ручку холодильника и смотрит секунд двадцать на продукты, думает про себя: «А ведь кому-то ради такого приходится горбатиться и очереди отстаивать». Ему вроде и противно от осознания того, каким образом все это заработано, но еда так и манит.

Охваченный голодом, он старательно отбрасывает все эти мысли на задний план, достает из холодильника батон с колбасой, сыр, два яйца, баночку с каким-то вареньем, и все это водружает на стол. Включает огонь на двух конфорках, ставит чайник и начинает тупо шариться по всем ящикам в поисках сковородки, полностью игнорируя ту, что висит прямо около плиты — просто даже не замечает ее.

Зато вот в глубине нижнего шкафчика взглядом обнаруживает другую сковороду и тянется за ней, полностью нарушая весь порядок. Кастрюли громко бьются друг об друга, крышки с них падают на пол, — Валера их потом небрежно закидывает куда попало. И все эти махинации ради одной несчастной сковородки с качающейся ручкой и налипшим по стенкам слоем жира, который едва ли получится содрать, не то что смыть.

Но Турбо рад находке: хоть что-то в этой квартире оказывается таким привычным и знакомым, не идеальным. На ней же Валера готовит яичницу — порцию только на одного. А пока масло в сковородке шипит и поджариваются яйца, Туркин быстро разрезает колбасу, — некоторые кусочки забрасывает к яичницу, а другие — цельные — кладет на хлеб. И уже сейчас закусывает одним бутербродом, не отвлекаясь от готовки.

Турбо совершенно не думает о Кире и ее завтраке, но неосознанно достает две тарелки и разрезает батон до половины. В одиночку все это он точно не съест, но пока это осознание до него не доходит.

Сейчас в его голове крутятся странные мысли: может все это ему только снится? Не может быть правдой то, что он в данный момент так спокойно хозяйничает на чужой кухне, что ест чужую еду, без страха быть пойманным. После стольких лет впервые все так спокойно и легко — почти так же, как в детстве. И он бы мог искренне радоваться сложившимся обстоятельствам, но не может. На периферии сознания все еще мелькают тревожные мысли и подозрения.

А тем временем где-то в коридоре раздается уже знакомый неравномерный топот. Турбо закрывает глаза, тяжело вздыхает и думает о том, как ему встретить Киру: с улыбкой или бесстрастно? Поблагодарить ли ее за еду и за ночлег или молча подозвать к столу? Он не понимает, как себя вести в данный момент и как с Хасановой в принципе теперь общаться. А пока он раздумывает, топот становится ближе: Кира уже заходит на кухню.

— С добрым утром, — бросает она сонно и плюхается на стул.

Валера оборачивается к ней, видит: Хасанова потирает глаза, убирает за ухо прядь, а та все равно спадает на лицо и щекочет кожу, вынуждая Киру поморщиться.

— С добрым, калека. — Турбо возвращается к готовке, снимает свистящий чайник с плиты, выключает конфорки. — Завтрак себе сама организуешь или мне чет придумывать?

— Сама, — отвечает с зевком, пока Валера перекладывается яичницу на тарелку.

— Че, не выспалась? — Туркин несет к столу тарелки, на одну из них предусмотрительно перекладывает нарезанный хлеб. — Пока ты ковыляла, я уже все сделал. Сыр сама нарезай, если нужно. — Он кладет нож прямо рядом с Хасановой.

— Угу, спасибо. — Кира мажет хлеб вареньем, этим же ножом нарезает ломтики сыра и кладет их сверху.

— Извращение какое-то, — бурчит Валера, наблюдая за этой картиной.

Хасанова пожимает плечами и спокойно кушает. Она все еще сонная, заторможенная, смотрит куда-то в пустоту, как будто совершенно игнорирует присутствие Валеры. А вот он глядит на нее внимательно, подмечая про себя каждое ее действие.

— Кир, иди проспись, — не выдерживает Туркин.

Она в ответ только лениво мотает головой. Турбо тяжело вздыхает. Он вспоминает про чайник и спешит заварить чай. Достает две чашки, кидает в них заварку, заваливает все водой. За это время Кира успевает доесть только второй бутерброд, — так медленно она жует.

— Мать твоя во сколько приедет? — Валера ставит чашки на стол.

— Не знаю, наверное, после обеда уже.

— Понял, значит мне до этого времени свалить надо? — Турбо закидывает в чай три ложки сахара, за ним варенье, а потом начинает интенсивно помешивать.

— Мне все равно в школу скоро, — отвечает Кира отстраненно.

— Ну с твоей скоростью можно уже начать собираться. К третьему уроку дойдешь, — Валера усмехается, и Хасанова невольно начинает улыбаться. — А мать твоя че, не боится одну отпускать?

— Боится. Она, должно быть, вчера все же позвонила классной и предупредила, что я сегодня не приду.

— Так нахер идти тогда? — Валера решается закусить странным бутербродом Киры и тут же морщится.

— Хочу в школу, — легко и быстро отвечает она.

А Турбо пытается справиться с желанием выплюнуть пережеванный хлеб с сыром, пропитанный вареньем. Закрывает рот рукой, и старается убедить себя проглотить это. Даже глаза начинают слезиться, когда он осознает, какую же гадость придется переварить. Что за странное сочетание вкусов? Валера все же справляется с отвращением и проглатывает кусок бутерброда.

— Капец ты ебнутая, — на выдохе произносит он.

— Потому что в школу хочу?

— И поэтому тоже. — Туркин кладет обратно недоеденный бутерброд и отводит взгляд от Кириной тарелки. — Сиди дома — всяко лучше, чем зубрежка и нудеж преподов.

— Если я не закончу школу, то не устроюсь на работу.

— А те прям сильно нужно на работу?

Валера пытается представить, в каком таком месте могла бы пригодится хромая сотрудница. В магазине не справится: пока будет за товаром идти, уже очередь соберется. На заводе если только, на какой-нибудь сборке или упаковке, чтобы сидела на одном месте, но и там скорость нужна, а это медленное чучело даже норму не выполнит. Пойдет дальше учиться и получать нормальную профессию — тоже мимо, если учитывать, сколько лет учебы она уже пропустила. Турбо просто вообразить не может, чтобы хромая девица хоть где-то пригодилась.

— Просто дома сиди и не парься, пенсию по инвалидности получаешь же? На нее и живи.

Кира опускает взгляд и начинает стучать по чашке. Молчит просто, поджимает губы.

— Не получаешь?

Туркин стреляет вопросом не в бровь, а в глаз. Хасанова заметно напрягается и легонько кивает в знак согласия. Валера откидывается на спинку стула и начинает прожигать Киру взглядом. Он осознает: что-то ему не договаривают. Но одновременно с тем возникает другая мысль: быть может, разваливающееся государство просто плюет на беспомощных? Естественно, когда задерживают зарплаты, оставляют тысячи людей на грани бедности, никакой речи не может идти о помощи калекам. Эта мысль кажется ему наиболее логичной.

— Значит, вот так партия поддерживает инвалидов? — Туркин почти смеется. — Ну и пиздец.

Кира неуверенно кивает, хотя видно: что-то она утаивает. Но Турбо этого уверенно не замечает — видимо, действительно хочет доверять Хасановой, чтобы не растоптать окончательно ту невинную дружбу, что длилась многие годы.

— Лан, не боись. — Валера протягивает руку через весь стол и сжимает плечо Киры. — Нормально все будет, я тебя в обиду не дам.

— Ты и сам обидеть можешь, — напоминает ему Кира с улыбкой.

— Только за дело. — заявляет Туркин и отпускает ее плечо. — Чай допивай и собирайся, выгуляю тебя.

— Еще только шесть утра.

— К восьми как раз успеешь, живей давай.

Хасанова не притрагивается к горячей чашке, но живо доедает последний бутерброд — тот самый, надкушенный. В ее движениях все еще заметна медлительность, но она хотя бы уже не зевает, что неимоверно радует Валеру. Есть шанс, что калека быстрее оденется, а это сэкономит время перед школой для одного дела.

Кира встает со стула, неуверенно переступает с правой ноги на левую и плетется вдоль стены к коридору.

— Реще только, — кричит ей вслед Валера.

— Хватит уже, успею я одеться, — огрызается Хасанова.

— К первому звонку, может, и успеешь, а у нас еще дело есть.

— Я не буду тебе помогать деньги выбивать на улице, — сразу острит, на что Туркин тяжело вздыхает.

— Да блять... Калека, не беси меня.

— Я просто предупредила, — эти слова звучат приглушенно, доносятся уже из коридора.

Туркин не теряет времени: быстро выпивает чай из Кириной кружки, собирает всю посуду и моет ее. Только теперь не тратит времени на протирание, а прямо сырую раскидывает по шкафчикам — само высохнет.

Продукты также небрежно убирает в холодильник, только с банкой варенья медлит: лезет туда пальцем и облизывается. От приторной сладости его не воротит. Если бы позволили, опустошил бы всю банку за один присест. Сначала торт, потом конфеты, теперь это... Турбо и сам не помнит, когда в последний раз так объедался сладким. Конечно, иногда на деньги чушпанов он покупал себе конфеты, но хватало только на лимонные сосачки — больше горькие, чем сладкие. Остальное уходило на общак, сигареты и так, по мелочи, на другие необходимые вещи.

Туркин отрывается от банки варенья лишь в тот момент, когда вспоминает о сигаретах. Он помнит: в кармане копеек двадцать осталось — на новую зажигалку точно не хватит. Можно было бы, конечно, взять спички, но зимой нормально с ними не закуришь.

Валера убирает банку варенья, моет руки и начинает шарить по шкафам в надежде найти зажигалку. И, к собственному удивлению, действительно находит: какую-то навороченную, в металлическом корпусе, с откидным верхом. Он мчит в прихожую, ищет в карманах куртки сигареты, достает одну из пачки и сразу же проверяет зажигалку — та работает отменно.

Валера закуривает, легкие наполняются табачным дымом, который он кольцами выпускает уже через пять секунд. Не курил почти двенадцать часов — непозволительно долго, учитывая весь пережитый стресс. Так что теперь он почти безостановочно дымит, прерываясь лишь на то, чтобы выпустить дым и затянуться вновь.

— Валер, у тебя там горит что-то? — доносится обеспокоенный голос Киры из комнаты.

— Не, курю просто, — отвечает без смущения.

— Может, не в квартире? А то мама будет ругаться.

— Ну поорет на меня, ниче. — Валера стряхивает пепел прямо на пол. — Скажу, что ты курила. Тебе же и влетит.

— Ага, очень смешно. — Из комнаты слышится еще какой-то шум вперемешку с ее голосом.

— Ты там со смеху упала? — Валера подходит к двери в Кирину комнату, но не спешит открывать. — Поаккуратнее давай.

Турбо сам хихикает от этой ситуации, уже докуривает сигарету. А Кира молчит, и никаких звуков больше из комнаты не доносится. Внезапный укол беспокойства заставляет Валеру схватиться за дверную ручку. Может, она действительно упала и сейчас лежит там без сознания? Туркин не верит, но собирается проверить.

И только он открывает дверь, как застает Киру, сидящую на кровати, уже одетую в школьное платье. На полу лежит костыль — видимо, он упал, от того и шум был. Но эта догадка проскальзывает мимолетно, а внимание все же приковано к ногам Хасановой.

Пока Кира натягивала колготки, юбка ее платья задралась слишком высоко. Взглядом Валера пробегается по оголенным участкам кожи, начиная с коленок — левую Хасанова почему-то инстинктивно отводит в сторону, — и выше, вплоть до бедер и белой полоски ткани, скрывающей тазовые кости.

Туркин теряется, не может просто перестать смотреть. Он не возбужден — даже если бы было именно так, ни за что бы себе в этом не признался. Но взгляд отвести не в состоянии, возникает странная мысль: что если Хасанова будет вовсе без платья? Это не пошлый интерес, просто любопытно, сможет ли он продолжать спокойно смотреть на нее в таком виде — не смущаться, не желать ее. С другими проще: Валере легко признать, что его привлекает женское тело. Но в отношении Киры все странно и непонятно. Она же вряд ли задается подобными вопросами, не отводит недоуменный взгляд от Турбо, но все-таки замирает.

— Валер, стучаться надо, — после этого замечания Туркин наконец приходит в себя.

— А хули ты молчишь? — Он сразу встает в позицию защиты. — Сидишь тут — ни слышно, ни видно.

— Ты волнуешься? — спрашивает со смешком.

— Да иди ты, Кир...

— Куда?

— Нахер иди, — заявляет он и отворачивается, хлопая дверью. — Я те сказал: реще собирайся. Если так растележиваться будешь, ниче не успеем.

— Уже почти. Ты мне волосы заплетешь?

— Я те мамка, что ли? — Турбо тушит сигарету о дверной косяк, пепел с нее опадает на пол — прямо на белую пыль. — Сама заплетешься.

— Я не умею.

— А я типо умею, Кир? — Валера закатывает глаза. — Каждый день, блять, волосы заплетаю.

— А чем еще на сборах заниматься?

Ее шутка очевидна и понятна, Турбо даже не злиться, сам же едва сдерживает улыбку. Но ответить жестко обязан чисто из принципа:

— Я щас тебя в хате запру и ключи по дороге выкину.

— Ладно-ладно, больше так не буду.

— А где гарантии?

Дверь внезапно открывается за его спиной и выглядывает Хасанова. Валера оборачивается к ней, все еще сжимает в одной руке окурок, а другой — неосознанно сдирает краску с косяка.

Они с Кирой стоят слишком близко, Турбо даже чувствует ее запах: приторно-сладкий, ягодный — прямо как-то самое варенье, что он недавно уплетал. И он не может понять: так пахнет ее кожа или спадающие на плечи локоны? Но все же вдыхает этот аромат с наслаждением и не спешит отходить от Хасановой. А та опускает взгляд к дверному косяку.

— Мама тебя прибьет, Валер.

— Сделаем вид, что меня здесь не было.

— Она догадается: в квартире теперь сигаретами пахнет.

— Выветрится, — он быстро находит отмазку. — Зажигалку я у вас, кстати, конфискую. — Кира в недоумении приподнимает бровь. — Ну ту, что на кухне лежала, — дополняет Валера.

— А, эта... — Хасанова отводит взгляд на противоположную дверь. — Это от дяди осталось, можешь забрать.

— Так я уже, — отвечает Валера и лыбится. — Скребок у вас, кстати, есть?

— Какой?

— Металлический, Кир. Такой, знаешь, с острым краем, — откровенно язвит.

Он продолжает улыбаться — так невинно и искренне. Только вот Хасанова эту улыбку знает — белозубую, с одним приподнятым вверх уголком. Помнит еще с детства, что это не сулит ничего хорошего, что так улыбается Валера, когда затевает шалость. Но так же свежи воспоминания о том, что она и сама не прочь была подыграть этим самым шалостям — и сейчас ее, как и в детстве, одолевает интерес.

— В кладовке должен быть.

Валера наконец отходит от двери, уступая Хасановой больше места, и приближается к кладовке. Открывает дверь, рукой нащупывает выключатель. Одиноко висящая лампочка загорается, освещая маленькую каморку, снизу до верха забитую разным хламом. Здесь и инструменты и несколько Кириных игрушек, и ведра с тряпками, и чья-то одежда — старая, насквозь пропитанная затхлым запахом.

Валера бросает потухший окурок куда-то в угол и в куче инструментов находит скребок. Со спины слышит голос Хасановой:

— А тебе зачем?

— Да решил помочь вам с ремонтом, — отвечает он и направляется к дверному косяку.

Сначала снова встает прямо напротив Киры — несколько секунд вдыхает ее аромат и с силой сжимает ручку скребка в руке. Когда он встречается с ее глазами — темно-карими, глубокими, лишенными блеска и того самого детского азарта, — что-то в сердце щелкает, и Валера готов действовать.

Он нагибается к тому самому месту на косяке, которое уже успел расковырять, и начинает интенсивно соскребать слой краски. Кира молчит, наблюдая за тем, как пол покрывается ошметками и белой пылью. Очень скоро на косяке проявляются их имена и пара отметок, — их Туркин случайно задевает скребком, но вовремя останавливается. Затем он расчищает сантиметров тридцать вниз, и на этом заканчивает работу, понимая, что может слишком увлечься.

— Смотри-ка, я всегда была выше, — задорно подмечает Кира, проводя пальцем по открывшимся отметкам.

— Сильно не зазнавайся. — Валера отступает на один шаг, рассматривая свою работу. — Теперь я выше, а тебя еще костыль к земле тянет.

Хасанова не слышит подкола, слишком увлечена разницей в отметках. И Турбо всего на долю секунды замечает тот самый блеск в ее глазах, ради которого все и затевалось. Он и сам рад до чертиков.

— Это и есть то самое «дело»? — интересуется Кира мимолетно.

— Не, это шалость. А вот «дело» будет после — шуруй к выходу, калека. — Он даже указательным пальцем показывает Кире направление, а та только заливается смехом.

— Спасибо, что показал, куда идти. Думала, потеряюсь в собственной квартире. — Она опирается на костыль, проходит мимо Турбо — тот уступает ей еще немного места и смотрит под ноги. — Ты пол протрешь?

— Мне заняться нечем?

— Мама будет... — Кира не успевает закончить, Валера грубо подхватывает ее под руку и с силой тащит к выходу.

— Ругаться, да-да, я понял. — Турбо быстро набрасывает на Хасанову пальто и усаживает на кушетку, ставит ее сапожки поближе к ней. — Поэтому мы и сваливаем щас, пока она не пришла.

— Ага, чтоб мне потом прилетело? — Кира возмущается, но послушно натягивает обувь. — А в школу я так пойду, лохматая?

Туркин бросает на Хасанову укоризненный взгляд и начинает рыться в шкафчике под зеркалом. Там, среди разных гребешков, помпезных бантов и различных заколок, он находит зеленую волнистую резинку — такими часто девушки на дискотеках свои волосы заплетают. А следом достает расческу с железными зубчиками. Он натягивает резинку на запястье и подходит к Кире.

— Давай, разворачивайся, — приказывает Турбо, толкая Киру в плечо.

Она с опаской разглядывает расческу и переводит взгляд обратно на Валеру.

— Может, другую возьмешь?

— Кир, мозги не еби, только этой твои лохмотья расчешешь. — Туркин буквально вынуждает Хасанову развернуться на кушетке. — Сиди и не жалуйся.

Валера грубо расчесывает длинные волосы, начиная с макушки. Металлические зубья впиваются в кожу, отчего Кира скулит и ерзает.

— Ты мне так все волосы выдернешь, — она чуть ли не хнычет.

— Тогда и заплетать не придется, — весело заявляет Валера, продолжая свои махинации.

Он сам замечает, как кожа на голове Хасановой краснеет, и в этот момент немного сбавляет темп. Но в одном Турбо уверен: другой расческой и правда не получилось бы расчесать запутанные пряди. А волосы у Киры не только не послушные, но еще и электризуются, — Валера каждые пять секунд дергается из-за этого. Он собирает волосы в кулак, тянет вверх и уже так — на весу — пытается расчесать концы.

Кира все еще продолжает скулить, но не жалуется, молча терпит пытку. Турбо собирает волосы в хвост, и сразу же вылезают петушки, которые он интенсивно раз за разом расчесывает, — уже у самого терпение на исходе. Он начинает крутить волосы Хасановой в разные стороны, пытаясь подобрать угол, под которым петушков будет хоть немного меньше. И в итоге быстро заканчивает работу резинкой — так торопиться, будто от его промедления пряди опять начнут выбиваться из прически.

Хвостик получается кривым — на правую сторону. Но Валере кажется, что все нормально. Он даже гордится проделанной работой: даже Таня себе такие хвосты делает иногда — значит, он правильно заплел. Вот только Кира осторожно ощупывает хвостик, чувствует из-за натяжения волосков неладное, и хмурится.

— Как я с такой прической в школу пойду? — она шмыгает носом то ли от боли, то ли от обиды.

— Как миленькая. — Туркин смеется и хлопает ее по плечу. — А портфель где?

Хасанова вздыхает и приглаживает голову прямо у основания кривого хвоста.

— Я в комнате забыла.

— Ахуенно в школу собираешься, Кир, — Турбо уже направляется в ее комнату. — У меня слов нет. Ща принесу, ты пальто свое застегивай.

И Кира делает, как велено. Правда сидит теперь вся красная от смущения: сама не понимает, как могла забыть про учебники и тетради. И думает про себя: если бы не Валера, она бы действительно смогла собраться и дойти до школы одна? Может, мать права в том, что так опекает?

Кира чувствует себя беспомощной — даже не по причине своей хромоты, а просто из-за того, что она не в состоянии толком о себе позаботиться: постоянно медлит, теряется в собственных мыслях. Она вспоминает и свое падение в субботу, когда ее поднимала гардеробщица, и то, как едва не упала на самой дискотеке, и обеспокоенные взгляды девушек, окруживших ее кольцом... А еще вспоминает неловкость Айгуль и колкое замечание Анны Алексеевны.

Кира уже почти застегнула пальто, как внезапно возникло желание вовсе сбросить его с себя. Снять обувь, стянуть стягивающие ноги колготки, развязать красный галстук и закинуть его куда-нибудь к старым вещам в кладовку. Именно там ему и место: среди пыли и мрака, как и всем воспоминания о ее прошлой жизни.

Валера возвращается с портфелем в руках, бросает его под ноги Хасановой и сам быстро надевает куртку, завязывает кроссовки. А Кира просто замирает, прежний блеск во взгляде пропадает, — Туркин замечает эту перемену.

— Ну и че сидишь? Портфель в руки, костыль подмышку и вперед. — весело произносит он.

— Не хочу в школу.

Заявление Киры заставляет Валеру оцепенеть. Кровь в венах закипает, а лицо краснеет от гнева. Турбо не успевает до конца осмыслить все, но под влиянием эмоций пинает портфель. Из него выпадает почти все содержимое: карандаши и ручки прокатываются по полу с характерным звуком, прямо за ними несколько раскрытых учебников сминают под своим весом тетради, — листы в них рвутся.

— Че за приколы у тебя такие? — Турбо сжимает руки в кулаки, словно готов накинуться на Хасанову.

— Просто не хочу и все, — робко отвечает Кира.

У Туркина в сознании взрыв мыслей, эмоций и едких фраз, которые хочется озвучить. Он едва сдерживается, весь трясется от злости, наблюдая за Хасановой. Она уже успевает расстегнуть пуговицы своего пальто — так неестественно спокойно и быстро.

Кира тянется к резинке, собирается уже распустить хвост. Но Валера ее опережает: хватает Хасанову под руку, заставляет подняться. Другой рукой он открывает дверь, затем подхватывает костыль и так выводит Киру в подъезд, с силой удерживая. Она смотрит распахнутыми глазами, приоткрывает рот, хмурится, но не успевает выразить возмущение.

Турбо буквально сует ей подмышку костыль, и, убедившись, что Хасанова стоит ровно, возвращается в прихожую. Наступает прямо на смятые тетради, учебники, ломает под ногой один карандаш. Хватает фернандельку и Кирин платок, выключает свет в квартире и выходит обратно в подъезд, захлопывая за собой дверь.

Он ничего не говорит и старается не смотреть в лицо Хасановой. Просто подходит к ней вплотную. А она даже не успевает сделать шаг назад, как Турбо просовывает руки в карманы ее пальто и начинает рыскать.

Секунды через две он достает связку ключей и показательно крутит ей прямо перед лицом калеки. Она пытается схватиться за связку, но Валера играется: успевает среагировать и увести ключи в сторону, а в ответ на очередную попытку просто вытягивает руку вверх — даже если бы Хасанова могла прыгнуть, все равно бы не дотянулась.

— Зачем ты это делаешь? — Кира смиряется и просто бросает попытки забрать связку.

— Просто хочу и все, — отвечает Валера в ее манере и запирает дверь на ключ. — Шуруй. — Он толкает Хасанову к лестнице.

Кира ощущает собственную беспомощность сильнее, чем прежде. Она понимает: бессмысленно бежать или пытаться вырвать ключи из рук Туркина. Он все равно выше, сильнее и быстрее. Приходится подчиниться, и Кира нехотя спускается по ступеням. Прямо за ней плетется Валера, и это напрягает сильнее, чем в случае с матерью или с Айгуль. Кажется, будто Туркин в любой момент может толкнуть ее. Кира даже неосознанно дергается в тот момент, когда Валера опускает ей на голову платок.

— Харе трястись, — говорит он и обгоняет Хасанову. — Ниче я тебе не сделаю. Выгуляю и обратно домой приведу.

— Не надо меня выгуливать, я не собака. — бурчит Кира, останавливаясь.

Валера пытается завязать платок так, чтобы закрыть и голову Хасановой и шею. Но из-за кривого хвоста сделать это весьма проблематично. Получается только с третьей попытки, и Турбо не может сдержать смешка, когда пробегается по калеке оценивающим взглядом.

— У тебя как будто шишак сбоку.

— Я тоже не в восторге.

— Хвост нормальный — так все девчонки ходят, это твой платок — хрень полная. — защищается Туркин и самостоятельно застегивает пуговицы на пальто Киры.

— Я только Таню с таким хвостом видела.

— Ну и норм, терь вы как сестры. Одна нормальная, другая — с придурью, — произносит с явной предъявой в сторону Хасановой.

Кира ничего на это не отвечает. Прическа Тани с дискотеки кажется ей милой, и Хасановой даже хотелось бы ходить так же, но проблема в исполнении. Может, со стороны и кажется красиво, но волоски неприятно тянет, и кожа, раздраженная от махинаций Валеры, чешется.

Когда Турбо заканчивает с пуговицами, он отходит в сторону, освобождая для Киры проход. Так, не спеша, под пристальным надзором Туркина, Хасанова выходит на улицу. Во дворе еще горит один несчастный фонарь, но небо уже светлое — белое, как и выпавший за ночь снег.

Валера снова закуривает, а Кира внимательно наблюдает за ним. Что-то в его образе сейчас кажется ей знакомым, — дело не в том, что он давний друг детства. Она смотрит не на лицо, а следит за действиями: за тем, как он откидывает крышку зажигалки, как прикуривает и как держит сигарету. Турбо замечает на себе странный завороженный взгляд, и сразу предупреждает:

— Закурить не дам, даже не проси.

— Больно надо, — Кира дуется, но наблюдение не прекращает. — Мы просто у подъезда будем стоять?

— Не, ща докурю и пойдем. — Он сбрасывает пепел с сигареты.

Кира даже не собирается спрашивать «куда» и «зачем». Знает же, что Валера не признается: просто уведет ее куда-то — хорошо, если не побьет ее там и не оставит просто. Она не верит в то, что Туркин действительно мог бы так поступить, но сама не уверена: судит ли она по его настоящим действиям или по тому далекому образу из прошлого.

— У вас, универсамовских, наверное, клички какие-то есть? — задает Кира неожиданный вопрос так робко и неуверенно, что Валере приходится напрячь слух.

— Есть.

Хасанова специально говорит «кличка» вместо «прозвище», хотя Туркин, кажется, не улавливает скрытый смысл. Для нее уличные пацаны — все равно что дворовые псы, только еще более агрессивные, и потому аналогия с кличками кажется ей наиболее подходящей и даже забавной.

— А у тебя какая кличка?

— Турбо, — Валера отвечает гордо, а Кира прыскает в кулак.

— Как жвачка?

— А че ты ржешь?

Хасанова только мотает головой — мол, все, тема закрыта, больше не смеется, но улыбку сдержать ей трудно. Валера не допытывает, но прожигает Киру взглядом и продолжает выпускать кольца дыма, — он редко так делает на самом деле, сегодня — впервые за несколько недель.

Почему-то перед калекой хочется продолжать выпускать эти самые кольца, знает же: даже если даст ей сигарету, у нее не получится подобное ни с первого раза, ни с двадцатого. Он выпендривается таким образом — точно так же, как делал это в детстве, когда выдувал пузыри из жвачки. Хочет увидеть в лице Киры ту же зависть, тот же недобрый огонь в глазах. Но встречается лишь с тихим спокойствием, и это бесит.

Валера бросает окурок в снег и приближается к Хасановой. Снова идет рядом, как надзиратель, направляет ее к своему дому.

— Сначала у меня погостил, теперь к себе ведешь? — спрашивает Кира, когда они уже заходят в нужный подъезд.

— Кир, меньше болтай, больше шевелись.

До ее квартиры всего два лестничных пролета — еще возможно пройти относительно быстро и легко. Но Хасанова помнит, что квартира Валеры выше, и морально готовится к тому, что этот путь будет длиннее. Это не ступени, покрытые ледяной коркой, не школьная полоса препятствий, где на тебя бегут пятиклашки, но ковылять — долго, а рядом с Валерой еще и не очень комфортно.

Правда, когда они доходят до этажа Туркина, и Кира останавливается, Турбо толкает ее в плечо и начинает подниматься еще выше. Хасанова ничего не понимает, только замирает напротив его двери.

— До конца идем, — объясняет Валера, и калека с тяжелым вздохом продолжает путь.

Они оказываются на последнем этаже, сбоку — лестница на чердак, а по кругу — четыре двери. Кира вспоминает, как они с Валерой постоянно оглядывались перед тем, как лезть наверх.

Одну соседку, чья квартира прямо напротив лестницы, очень возмущали дети, которые то и дело лезут на чердак. Эта соседка еще с тростью ходила и постоянно бранила их за детские шалости. Дверь ее квартиры спустя лет десять никак не изменилась: железная, окрашенная в оранжевый, с глазком, через который, как раньше казалось, старушка без устали наблюдает за маленькими хулиганами.

Кира слишком сильно утопает в воспоминаниях и не сразу замечает, что Валера делает. А он в это время забирается на лестницу, толкает люк, оставляя вход на чердак настежь открытым. Спускается, приближается к Хасановой вплотную.

Она переводит взгляд на Валеру, опасливо отходит, прижимает костыль к себе.

— Лезь, — приказывает Туркин, указывая на чердак.

— Не могу. — Кира интенсивно мотает головой и снова делает шаг назад. — Валер, я не смогу.

— Можешь, дуй давай. — Он склоняет голову к вертикально стоящей лестнице и поджимает губы.

Хасанова пятится, но останавливается у ступеней. А Валера идет прямо на нее, одной рукой хватается за перила и глядит на Киру с вызовом. В голове у него одна мысль: «Не позволю ей сбежать, только не сейчас.»

Конечно, если калека перепугается — начнет кричать или плакать, Туркин ее отпустит, проводит до дома. Но сам понимает: если она струсит, то он с ней общаться больше не сможет. А пока она просто теряется и мнется, он постарается ее удержать всеми силами и будет давить до последнего.

Кира не выдерживает его взгляда, раздумывает около минуты над всей ситуацией. А затем резко развязывает платок, снимает его, кладет в карман.

Она представляет, каким же трудным будет это испытание. Уже сейчас, просто стоя на ровном полу, чувствует фантомную боль в колене и вся дрожит. Она смиряется со всем: с вызовом Валеры, с собственной беспомощностью и со словами других людей — и едкими и полными сострадания. А потом просто отсчитывает тринадцать секунд, и за это время забывает обо всем: о боли и крови, о рыданиях матери, об угрозах и потерянных надеждах.

Хасанова толкает Валеру, а тот и не сопротивляется: отходит в сторону, пропуская калеку к вертикальной лестнице. Кира оставляет костыль у стены, расстегивает пальто и кидает его прямо в руки Туркина. Тот успевает подхватить вещь, не прекращая наблюдать за Кирой.

Когда она ставит правую ногу на лестницу и цепляется руками за перекладины, Валера начинает улыбаться. Ему этого достаточно: хватает и того, что Хасанова не струсила и рискнула.

— Ну все, хорош, — говорит он, но калека пропускает его слова мимо.

Она полна решимости и тянется вверх, наступая второй ногой на перекладину — уже во время сгибания коленку пронзает импульс боли. Кира тяжело дышит, в глазах у нее мутнеет.

Но Хасанова смотрит в открытое пространство сверху и понимает: нужно приложить еще чуть больше усилий, чтобы забраться туда. Она выше, чем десять лет назад, а чердак намного ближе, чем ей запомнилось.

Кира крепко сжимает перекладину руками, чтобы уменьшить упор на левую ногу и чуть ли не на весу ставит правую выше. Становится легче: можно спокойно перевести руки на следующую перекладину одну за другой. А дальше всего один выпад левой, снова правой и все — можно схватиться за края люка и вытянуть себя наверх.

Валера наблюдает за всем этим молча и тихо приближается к Хасановой. Он мог бы потянуть за юбку ее платья, остановить или наоборот — помочь ей. Но в действительности ему не хочется ни того, ни другого. Он жаждет увидеть, как Кира сама поднимется, без его поддержки и помощи.

Когда Хасанова начинает подниматься на руках, Валера все же сдается и подходит еще ближе, готовый в любой момент ее поймать. Ему кажется: вот сейчас она точно не сможет. Он замечает ее дрожь и как неуверенно она сгибает правую ногу.

Кира из последних сил держится за края люка, тянется наверх так упорно, словно от этого зависит ее жизнь. И все-таки справляется: в конечном итоге ставит колено и, с опорой на него, заваливается на чердак.

Валера хватает костыль под руку и поднимается по лестнице следом за Хасановой — естественно, намного быстрее. Он закрывает за собой крышку люка и переводит взгляд на калеку.

Та перевернулась на спину и просто лежит, пытаясь перевести дыхание. Платье задралось до бедер, фартук почти серый от пыли, красный галстук съехал набок, а на черных капроновых колготках пошла стрелка — видимо, Кира за что-то случайно зацепилась.

Валера ставит костыль в угол, кидает Кирино пальто на спальное место и садится на корточки рядом с калекой. Глаза у нее закрыты, и дышит она шумно, грудь вздымается от каждого вздоха, а руки до сих пор трясутся. Турбо отдергивает юбку ее платья ниже, хлопает Хасанову по левой коленке, от чего Кира ойкает и жмурится.

— Ну все, калека, молодец. Доказала, что не ссыкло.

— Валер? — Кира приподнимается на локтях, приоткрывает глаза и смотрит прямо на Туркина.

— М?

— Ты хотел, чтобы я здесь задохнулась от пыли? — Она не сдерживается и смеется сквозь кашель.

— Я вообще не думал, что ты сюда поднимешься, — признается Валера, посмеиваясь. — Лан, приберусь тут на днях. Только помощь понадобится, сможешь еще раз взобраться на чердак?

Кира обводит взглядом помещение, и в ее глазах снова появляется тот самый задорный детский блеск. Хасанова вспоминает то время, когда они обустраивали чердак. Тогда она была выше Валеры, сильнее и даже мысли не допускала о собственной беспомощности. В то время казалось, что она может покорить весь мир — даже если этот самый мир ограничивался площадкой во дворе.

— Смогу, — уверенно заявляет Кира и улыбается Туркину. — Но только после школы.

— Да ну, опять захотелось туда? — Турбо закатывает глаза, а Кира кивает. — Капец ты непостоянная.