Калека || Турбо

В окно бьют солнечные лучи — слишком яркие для декабрьского утра. Они светят прямо в лицо, заставляя поморщиться и укрыть голову одеялом. Но уснуть снова Валера не может. Он просто лежит некоторое время с закрытыми глазами, пытается растянуть момент спокойствия еще хоть на несколько минут. И только когда под одеялом становится душно, Турбо откидывает его, — солнечные лучи снова слепят. 

Голова раскалывается, и Валера трет виски, пытаясь хоть как-то унять пульсирующую боль. Причина этой боли ему самому не понятна: мигренью парень не страдает, по голове уже неделю не получал, в истерике ночью не бился. 

С трудом Турбо разлепляет глаза и переводит взгляд на настенные часы, — стрелка показывает ровно десять. Его посещает первая мысль «проспал», но он ее быстро откидывает сам: куда он мог проспать? Это школоте всякой, студентикам и рабочим нужно обязательно быть где-то в это время. Валера же человек свободный, вне системы — по крайней мере, большую часть времени, пока это не касается Универсама. 

Нехотя он поднимается с кровати — в ногах путается одеяло, и Турбо его просто сбрасывает на пол, — одевается и плетется на кухню. Отца нет в гостиной, зато его спальное место на диване аккуратно застелено. «Грядут перемены?» — думает про себя Валера, искренне удивляясь увиденному. Может, он даже захочет вернуться в квартиру снова, когда отец придет со смены, если только тот, конечно, не станет опять выпивать или рассказывать об ошибках прошлого. 

Но вот до слуха доносится шум с кухни: звон стекла, стук кулаком по столу и звук перелива жидкости. До жути знакомый и мерзотный шум. Когда Турбо заходит на кухню, его встречает отец, который должен был быть на заводе уже как три часа назад. 

Конечно же, папа не один, а в компании дражайшей спутницы жизни — бутылки водки. Пожалуй, тут отношения будут покрепче, чем с матерью Валеры. Отец встречает Турбо с улыбкой во все зубы и подзывает к себе жестом, а на столе стоят два граненых стакана: один пустой, а другой — наполнен до краев. 

— Эх, Валерка, хорошо мы с тобой вчера поболтали, — проговаривает папа заплетающимся языком. — Надо нам почаще с тобой так говорить, вот. — Отец указывает на пустой стакан. — Посиди со мной, потолкуем снова. 

— Ты че не на работе? 

— Да зачем идти туда? Зарплату все равно задерживают, а еда пока есть у нас. Хошь я бутеров наварганю? 

— Сам справлюсь. 

Валере противно смотреть на отца, а тем более — принимать его подачки, когда он в таком состоянии. Но желудок предательски урчит, поэтому он поддается папаше: делает бутерброды, садится напротив, но в стакан наливает себе не водку, а обычную воду из чайника. Ест Турбо быстро, стараясь откусить за раз как можно больше. На отца не смотрит, но чувствует его прожигающий взгляд на себе. 

— Ты у нас за здоровый образ жизни? Эт хорошо, я в твои годы таким же был. 

В ответ тишина. Валера даже если бы хотел что-то сказать, не смог бы. Он сидит с набитым ртом, старательно прожевывают пищу и представляет уже, как свалит из дома.

— Если седня к Кире пойдешь, спроси у ее матери, может она еще придет, а? Я просто сам, ну, стесняюсь, особенно, после вчерашнего. Да и с Хасановыми я толком не общался, а ты им не чужой человек. — Отец делает глоток, жмурится, шумно выдыхает и с силой ставит стакан на стол — да так, что оставшаяся в нем водка расплескивается, и несколько капель падает на ровную поверхность. — А, Валер, спросишь? 

Турбо не дурак и прекрасно понимает, к чему папа клонит. От этих мыслей становится противно: как вообще отец собирается увиливать за рыжей вертихвосткой Лейсан? Вряд ли кого-то всерьез может очаровать разведенный алкаш с обвисшим брюхом и гнилыми зубами. 

— Молчишь? Ну ладно, жуй давай, можешь ниче не говорить. Я на тебя рассчитываю, Валер. И не смотри на меня так злобно, я ж только лучшего для тебя хочу. Баба дома нужна, чтоб убирала, готовила — обслуживала, в общем. А эта, тем более, при деньгах, смогу с завода уйти. 

— И че ты, бухать будешь каждый день? — Валера выплевывает эти слова со всей злостью, что скопилась в его душе. 

— Не бухать, а от-ды-хать, — произносит отец, подняв вверх указательный палец. — Разные вещи, между прочим. 

Турбо уже не может сдержаться. Папаша общается так уничижительно, что зубы сводит. Не доев последний бутерброд, Валера вскакивает со своего места, берет в руки бутылку водки. Реакция у отца замедленная: он тянется руками, но схватить сына не может. 

— Ты куда понес? — голос папы звучит где-то на периферии сознания. 

Проходит всего секунда, и вот уже Турбо стоит у окна, открывает форточку. У отца проскальзывает осознание, что сейчас произойдет, но остановить Валеру он не успевает: бутылка летит вниз, разбиваясь об асфальт. С их этажа можно увидеть, как далеко разлетелись осколки. 

Жаль, Турбо не посмотрел на улицу перед тем, как кинуть, — там на лавочке сидела какая-то бабка. Ту вроде осколками не задело — насколько Валера может видеть, — но перепугалась соседка знатно. Она тут же вскакивает с насиженного места, бросает взгляд на их окно и начинает матом орать так бессвязно и громко, что слова едва разберешь.

Можно было бы, конечно, еще постоять на кухне, вслушаться в брань старушки, но Турбо сейчас не до этого. Он выбегает из кухни в коридор, второпях надевает кроссовки — грязные, ношенные уже несколько лет. Отец еще сидит на кухне, ошарашенный случившимся, и словно в бреду говорит: 

— Валер... Валер, ты че наделал? 

— Нахуй иди, — цедит Турбо и набрасывает на себя куртку. — Чтоб ты сдох вообще. 

Он выбегает из квартиры быстрее, чем отец успевает опомниться. Валера перескакивает несколько ступеней, но не бежит, — он более чем уверен, что папа за ним не погонится.

На ходу достает сигарету из пачки и подносит ко рту. Зажимая ее губами, Турбо выходит на улицу и пытается нащупать в карманах штанов зажигалку. У подъезда стоит та самая соседка, но Валера на нее даже не смотрит. А вот она обращает на него свой гневный взор сразу же.

— Ты! Придурошный! — Бабка бьет Турбо тростью по ногам, отчего тот чуть не наступает на осколки.

Валера реагирует моментально: оборачивается к ней и хватается за трость, сжимая с такой силой, что вот-вот сломает. Старушка пугается, вжимает голову в плечи и легонько тянет трость на себя. Турбо недолго удерживает с ней зрительный контакт — в глазах напротив, обрамленных морщинками, читается ужас. А затем он просто отпускает трость, и бабка, не удержав равновесие, плюхается на скамью. Валера все еще сжимает сигарету во рту, а старушка сидит поникшая, ничего ему не говорит.

Как же легко сломить волю: лиши опоры, брось грозный взгляд — и никакого желания бороться дальше у оппонента не останется. С пацанами это не работает, а вот с другими — еще как. Правда Турбо за противника соседку, конечно, не принимал, но припугнуть был обязан — нечего нападать на него.

Он закуривает и отходит от своего подъезда. Бросает на бабку быстрый взгляд: та все еще смирно сидит и прижимает трость к себе. Валера в этот момент вспоминает о Кире — раз решил с ней поговорить, то почему бы сейчас это не сделать?

Он идет к ее дому, заходит в подъезд, поднимается на нужный этаж — все это занимает меньше трех минут. Продолжает курить, стучит в дверь два раза, ждет — ничего. Стоит так минуты две, потом только вспоминает, что сегодня понедельник и все еще утро. Турбо уже собирается уходить, как неожиданно дверь открывается.

На пороге Валеру снова встречает Лейсан, но не при параде, как в прошлый раз. С сырыми волосами, укутавшись в халат, она стоит и таращится на гостя. А Турбо улыбается так мило и невинно, как мальчишка, коим Лейсан его запомнила. Вот только теперь у этого мальчика вместо леденца в зубах сигарета.

— Валер, ты бы хоть докурил сначала на улице, — произносит она, закатив глаза.

— А, ой. — Турбо только сейчас вспоминает о сигарете и тупо бросает ее на пол, тушит ногой.

Лейсан наблюдает за этим, шокированная. На новенькой, только-только уложенной подъездной плитке, остается черное пятно. Она переводит взгляд с потушенной сигареты на Валеру и тяжело вздыхает. Приличных слов подобрать не может, и потому просто молчит, массируя пальцами висок.

— Я к Кире пришел.

— Понятно же, что не ко мне, — язвит Лейсан, не в состоянии выдавить из себя улыбку в ответ. — Я ее уже в школу отвезла.

— В школу? 

Турбо хмурится, в непонимании смотрит на мать Киры — правильно ли он расслышал? Не может быть такого, чтобы она еще в школе училась, цифры в голове не сходятся. Неужто сейчас старшеклассникам год обучения прибавили или у него все-таки проблемы со слухом начались?

— Да, она еще в школе учится, вы это в субботу не обсуждали?

Валера теряется от такого вопроса: как же они могли это обсудить, если Кира свалила? Хотя, даже если бы осталась, Турбо вряд ли к ней снова подошел бы, но в любом случае разговора не состоялось по ее вине — так он себя убеждает. Валера снова улыбается, только теперь натянуто, нервно и говорит:

— Да нет, как-то не дошло до этого. Понимаете, столько тем было, что за вечер не обсудишь.

Лейсан не верит ни единому слову, но виду не подает. Она скрещивает руки, испепеляет Валеру взглядом так, что ему становится некомфортно. Но в остальном женщина выглядит спокойной: не хмурится, не дрожит, держит спину ровно.

— Ее школа тут не далеко, с французским уклоном. Номер... из головы вылетело, — Лейсан отходит, но оставляет дверь открытой. — Я где-то записывала, подожди.

— Я понял, че за школа, — отвечает Турбо, пока мать Киры шарится в карманах шубы — ищет записную книжку, по всей видимости. — У нее во сколько уроки закончатся?

— В два, но если что-то срочное у тебя — могу позвонить, чтобы раньше отпустили.

— Да не, пускай учится, — произносит Валера с ухмылкой. — Я ее со школы встречу, провожу.

— Ты уверен? Может, я все-таки приеду и довезу вас до дома? В машине поболтаете или у нас посидите.

— Да не, не надо, тут идти то всего ничего, — отмахивается Туркин.

Сам бы и рад покататься на машине, но там точно не место для разговора, который им с Кирой предстоит. А сидеть в гостях долго он не может — нужно на сборы успеть, да и Лейсан наверняка подслушивать станет.

Мать Киры еще не успевает ему ответить, как Турбо уже мчит по лестнице вниз. Лейсан только выглядывает из приоткрытой двери и кричит, чтоб он точно услышал:

— Это ты, парень резвый, а она так быстро не дойдет.

Валера останавливается на лестничном пролете, улыбается, хотя понимает, что Лейсан его уже не увидит и громко отвечает:

— Ниче, на руках понесу.

***

В вестибюле царит полная тишина. Здесь чисто, уютно, но ужасно скучно: сиди да рассматривай цветочки или вахтера. А тот раскинулся на стуле, смотрит в газету — то ли читает, то ли разгадывает ребус. Кира уже больше двадцати минут наблюдает мужчину в одном положении: он не перелистывает страницу, не марает ее карандашом, а просто тупо глядит в газетный лист.

Ее поражает такое спокойствие, она сама усидеть и пяти минут не может — так сильно волнуется. То и дело приглаживает пальцами хвостики, которые ей мама заплела, ощупывает бантики — тоже мамина прихоть, разглаживает платье и фартук, поправляет красный галстук — ей кажется, что он постоянно сдвигается в сторону.

Хотя на кушетке сидеть очень удобно, Кира изнемогает от желания наконец встать и пойти в класс. Но вот незадача: приходится ждать, когда закончится урок. Классная руководительница сказала ее матери, что в понедельник две физкультуры подряд и нет смысла привозить Киру раньше. Правда, вопрос, как она четвертную оценку по этому предмету будет получать, все еще остается открытым.

Кира пялится в зеркало напротив, видит там свое отражение. Веснушки, доставшиеся от матери, и пухлые щечки молодят лицо, но как сильно? Сойдет ли она за восьмиклассницу или разница в возрасте все же будет заметна? Кире думается, что мама специально для этого и заплела бантики — может с ними и правда лучше, но эта затея ей самой кажется дурацкой. Она переводит взгляд на костыль и начинает нервно стучать по рукояти — хотя бы этот звук нарушает гробовую тишину.

Внезапно раздается звонок. Кира даже дергается от испуга. Издалека уже слышатся шаги, топот, цоканья каблуков, женские и мужские голоса, детские возгласы — и все вперемешку. Так много всех этих звуков разом обрушивается на нее, что Кира теряется. Она пытается взяться за костыль, но дрожащими руками случайно опрокидывает его на пол, и тот приземляется, минимум, на метр дальше. Громкий стук о плитку заставляет стоически спокойного вахтера наконец отвлечься от газеты.

А в вестибюль уже подтягиваются учащиеся. Кто-то из них, конечно, Киру замечает, но подойти не решается, а большинство — слишком увлечены и вообще на калеку не смотрят. Ей и не нужно, чтобы кто-то помогал — сама в состоянии дотянуться, на крайний случай встанет и подойдет, прихрамывая, поднимет. Просто понадобится чуть больше усилий и времени.

Лишь один человек выбивается из общей массы учеников и короткими размеренными шагами подходит к Кире. А та не замечает этого, тянется к упавшему костылю. И только-только ее пальцы касаются наконечника, как неожиданно чужая рука — тоненькая и маленькая — хватается за рукоять костыля и поднимает его.

Кира смотрит вверх и пересекается взглядом с незнакомой девушкой. Лицо у нее еще детское — милые щечки, пухленькие губы и маленький нос, — но в фигуре уже проглядываются женственные черты.

— Ахмерова Айгуль, — произносит она, протягивая костыль, неловко улыбается.

— Хасанова Кира.

Вместо рукопожатия — передача костыля, но и этого кажется достаточно. Кира поднимается с кушетки, выпрямляется и одаривает новую знакомую ответной улыбкой.

— Гузель Равильевна сказала мне встретить тебя и сопровождать сегодня.

— Половину указаний ты уже выполнила.

Айгуль в ответ на это тихо хихикает, прикрывая рот рукой. Но дальше ничего не происходит, около минуты они стоят напротив друг друга, посмеиваются — и на этом все. Поэтому Кира решает взять инициативу в свои руки:

— Тогда веди меня к кабинету.

— Может мне твой портфель понести?

— Нет, спасибо, сама справлюсь. — Свободной рукой Кира поднимает портфель с кушетки. — Как видишь, он не перевешивает, пока учебников нет. А как мне их выдадут — там уже помощь, наверное, понадобится.

На очередную шутку Айгуль реагирует уже с полной серьезностью. Смотрит на Хасанову, как на раненого солдата, которого обязана любой ценой спасти — прикрыть своим телом, вынести из окопа. Кира ругает себя за эти аналогии: ни к чему вспоминать сейчас рассказы дяди о войне, но почему-то сравнения так и просятся.

— Мы с тобой в одном классе будем учиться, так что обращайся за помощью в любой момент, — произносит Ахмерова с волнением в голосе. — У нас сейчас будет история, кабинет на третьем этаже. Дойдешь сама или помочь?

— Дойду, — бросает Кира и направляется к лестнице.

Айгуль ее не обгоняет, а идет прямо за ней — дышит в спину буквально, как мама обычно делает. От этого становится немного неприятно, но в памяти всплывает недавнее падение, и Хасанова успокаивается. Осторожность не помешает в любом случае, хотя умом она понимает: если вдруг запнется и упадет, то эта хрупкая девочка ее удержаться не сможет, обе покатятся кубарем вниз.

Пока они идут, мимо проносятся другие ученики, но все стараются не мешать и обходят девушек. Только пятиклассники несутся, как угорелые. Один мальчик чуть не влетает в Киру, та отшатывается, резко хватается за перила. Чувствует в ту же секунду прикосновение к спине, — Айгуль выставляет вперед ладони, силы не прикладывает, но держит их так еще некоторое время.

Когда девушки доходят до третьего этажа, становится спокойнее. Здесь значительно меньше народу, и большая часть — взрослые ребята, которые никуда не торопятся и ходят по рекреации размеренным шагом. Кира провожает их взглядом, приглядывается к другим ученицам: ни у одной из них нет бантиков. Только у нее и парочки пятиклассниц волосы заплетены так — хочется под землю провалится от стыда. Но раз Айгуль ничего не говорит, может не так уж глупо они смотрятся? Хотя она вряд ли честно скажет — слишком тихая и осторожная в разговоре. Хасанова решает не спрашивать ее мнения, но интересуется другой темой, более волнующей:

— Что вы сейчас проходите?

— Отмена крепостного права должна быть, если по учебнику смотреть. Но Анна Алексеевна любит разбирать одну тему несколько уроков, поэтому можем застрять на начале революционного движения.

Кира пытается вспомнить что-то из школьного курса. Еще три года назад эти темы она успела пройти, даже контрольную по ним писала, но история — ее самый слабый предмет. Она перебирает в памяти даты и основные события, но вспоминает лишь год отмены крепостного права. А получила ведь тогда за контрольную твердую четверку, даже Валере в письме хвалилась... Хасанова отгоняет мысли прочь: опять не о том думает. Сейчас сконцентрироваться на учебе нужно, а она ударяется в воспоминания.

Девушки доходят до кабинета достаточно быстро, до конца перемены еще остается время. В классе уже сидят некоторые ученики на своих местах, глазеют, но ведут себя тихо и мирно.

— Садись напротив учительницы, — предлагает Айгуль.

— Тут точно не занято?

— Было занято раньше, но Гузель Равильевна ребят предупредила. С Анной Алексеевной как раз контакт установишь. Она строгая, но к тем, кто на первых партах сидит, не придирается. Я буду рядом. — Айгуль указывает на парту сзади. — Если что, подсказать смогу.

Кира кивает и опускается на предложенное место. Очень странно сидеть за школьной партой снова, спустя столько лет. Ощущения знакомы, но в сознании всплывает настойчивая мысль: ей должно быть стыдно за то, что находится в классе, занимает чье-то место.

Хасанова думает, куда деть костыль. Положить просто на проходе нельзя, кто-нибудь обязательно споткнется об него. Айгуль предлагает спрятать под стол — эта идея кажется странной. Если к доске вызовут, придется сгибаться в три погибели, чтобы костыль поднять, но ничего лучше в голову не приходит.

С волнением Кира ожидает звонка, постепенно в класс подтягиваются другие ребята — ее новые одноклассники. Конечно, все бросают заинтересованные взгляды, но лишь от того, что встречают пополнение в коллективе. Под парту взгляды не опускаются, и мало кто знает о хромоте — лишь те несколько счастливчиков, что уже сидели в классе, когда они с Айгуль зашли. Той бы тоже стоило сесть на свое место, но она продолжает стоять рядом с Кирой до последнего, приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать, но так ничего и не произносит.

Звенит звонок на урок. Учительница заходит в класс сразу, как по таймеру. Ученики мигом встают с мест, встречая Анну Алексеевну, — Айгуль хватает всего секунды, чтобы встать рядом со своей партой. Только Кира немного медлит с не привычки: она встает почти ровно, даже придерживаться за парту не нужно, только левую ногу приходится приподнять.

Учительница замечает промедление, всего секунду прожигает Киру взглядом и быстро дает классу команду сесть. Ни слова не говорит, просто показывает жестом, и все сразу понимают, что нужно делать, — прямо как натренированные солдаты.

Анна Алексеевна — маленькая женщина, с виду очень хрупкая, но от одного ее взгляда бросает в дрожь. Ясные голубые глаза прожигают насквозь, а морщины на ее лице подобны рельефу статуи — статичные и по-странному изящные. Она садится на свое место и сразу же открывает журнал, начинает перекличку, отмечает всех присутствующих. Кира мирно сидит, ожидая своей очереди, — она в конце списка.

— Хасанова Кира.

— Здесь, — звучит слишком взволнованно и громко.

Учительница смотрит на нее исподлобья и неожиданно спрашивает:

— К доске выходить можешь?

— Могу, — отвечает Кира моментально.

— Нормально выходить, — дополняет Анна Алексеевна. — Нормально сможешь? Мне здесь черепашьи бега не нужно устраивать. Времени на урок мало дают: либо быстро к доске выходишь, либо с листочком сидишь.

Хасанова цепенеет от ее слов. Прервать зрительный контакт не может, но чувствует на себе взгляды одноклассников. Она нервно сглатывает, думая над ответом. 

— Так что выбираешь — доска или листочек?

— Листочек, — Кира сдается, а учительница наконец убирает журнал и начинает урок.

История проходит спокойно. Как Айгуль и предсказывала, Анна Алексеевна продолжает размусоливать начало революционного движения. Хасанова сидит, немного поникшая от слов учительницы, но внимательно слушает и записывает в тетрадь. Благо, в учебнике сейчас нет нужды: Анна Алексеевна читает лекцию сама, по памяти, отмечает на доске нужные даты.

Если так посудить, она прекрасная преподавательница — намного лучше нудного историка из московской школы. Говорит интересно и внятно, без запинок, не тараторит, а проговаривает все четко и медленно, чтобы ученики успели записать. Но не обижаться на нее за недавние слова Кира не может.

Когда урок подходит к концу, домашнее задание уже написано на доске — прочитать параграфы, подготовиться к самостоятельной. Анна Алексеевна очень пунктуальна и не задерживает ребят, сама со звонком уходит из класса.

Айгуль сразу подходит и достает костыль из-под парты быстрее, чем Хасанова успевает к нему прикоснуться.

— Спасибо, но это лишнее.

— Да ладно, мне не сложно.

Ей то не сложно, а вот Кире становится не по себе от такой опеки. Она старается не злиться на одноклассницу, но это сложно. Есть понимание, что Айгуль просто хочет помочь, но ее действия как будто подтверждают слова Анны Алексеевны.

Остальные уроки проходят почти без казусов. Только на алгебре учитель попросил Киру выйти к доске, а как та начала доставать костыль из-под парты, сразу занервничал и позвал другого ученика. В тот момент еще обиднее стало, чем на уроке истории. Там то она получила своеобразную защиту от публичного унижения, вдруг дату забудет или на контурной карте ошибется — на листочке этот позор не так страшен. Но здесь, на ее любимом предмете, где она в полной мере может блеснуть знаниями, запрет на выход к доске кажется трагедией.

Под конец учебного дня с Кирой так никто и не заговорил из одноклассников. Может, оно и к лучшему, конечно, но от их внимательных взглядов становилось дурно. Лучше бы подошли и спросили, чем вот так глазеть. «Как будто ни разу в жизни хромого человека не видели» — думала Кира, но сама беседу ни с кем не заводила. Разве что с Айгуль они перебрасывались парой слов на переменах, однако в их разговорах не было ничего интересного: обсудили учебу и преподавателей, адресами обменялись.

Но вот сейчас, когда они с Ахмеровой уходят с последнего урока — самые последние — и плетутся в библиотеку за учебниками, та решается поднять очень щепетильную для Киры тему:

— Я слышала в пятницу, как в учительской обсуждали тебя, говорили о твоем возрасте. Прости за неудобный вопрос, но сколько тебе лет?

Кира чувствует себя неловко. Она старается этого не показывать, продолжает идти, но дыхание становится сбивчивым.

— Немного больше, чем вам, — отвечает с натянутой улыбкой.

Айгуль останавливается, и Кира успевает пройти всего шаг вперед, когда замечает это. Она оборачивается. Мимо проносится пара пятиклассников, и как только за ними захлопывается дверь, рекреация пустеет. Они с Ахмеровой остаются одни, если не считать учителей и работницу библиотеки. Но все кабинеты закрыты, а потому девушек сейчас никто не потревожит. Нет ни любопытных взглядов, ни слушателей.

— Немного — это насколько?

— Настолько, что я должна была уже получить аттестат, — Кира прерывается на этом моменте, но быстро сдается под пристальным взглядом Айгуль. — За десятый класс, и уже могла бы учиться на первом курсе в университете. А теперь считай.

Однокласснице не нужно много времени, чтобы мысленно прибавить года. Хасанова думает, что на этом разговор окончен и отворачивается от собеседницы, делает еще один шаг в сторону библиотеки, как в спину прилетает новый вопрос:

— Тогда... почему ты здесь?

— Жизненные обстоятельства. — Кира пожимает плечами, увиливая от ответа.

Она продолжает путь до библиотеки, и Айгуль идет следом молча. Стоит поблагодарить Ахмерову за то, что не пристает с дальнейшими расспросами, но теперь воспоминания атакуют сознание с новой силой. Неприятно осознавать, как много Кире теперь нужно утаивать вообще от всех, не только от Валеры. А старые раны не зажили и кровоточат до сих пор — служат напоминанием о совершенной ошибке.

Портфель стал тяжелее из-за учебников, и потому, пока они идут по лестнице, Айгуль несет его вместо Хасановой. Отдает обратно только в тот момент, когда они уже выходят из гардероба в вестибюль.

Девушки смотрят в окно, видят какого-то парня на крыльце и мешкаются. Он стоит к ним спиной, лица не видно — не поймешь кто, и одет точно не в школьную форму.

— Группировщик, наверное, — с тяжелым вздохом произносит Айгуль. — У нас их в последнее время много развелось, но в первый раз вижу у нашей школы.

— Ждет кого-то, видимо.

— Угу. — Ахмерова задумывается и переводит взгляд на Киру. — Мой дом в другой стороне, но могу проводить тебя. Одной лучше не ходить.

— За мной мама приедет, можешь не беспокоиться.

Кира замечает на себе долгий, жалобный взгляд одноклассницы. Айгуль напоминает маленького брошенного щенка — беззащитного, трясущегося от вида собственный тени. Ее губы подрагивают, а в уголках глаз собирается влага. По всей видимости, сопровождение нужно ей даже больше, чем Кире.

Та и сама ощущает некий укол страха, когда смотрит на группировщика из окна, но этот самый страх у нее немного притупляется. Что ей сделают? Максимум, затащят в какую-нибудь подворотню. Хасанова врать не чурается, а потому наплетет что-нибудь про болезнь — очень заразную и прогрессирующую так быстро, что ноги уже через неделю отнимаются. Только конченный псих или особо умный малый, коих в группировках по пальцам одной руки можно пересчитать, не поверит. Остальные же точно испугаются и там же в подворотне ее бросят. Но с Айгуль другое дело: она выглядит абсолютно здоровой, даже зацепиться не за что, и, думается, совсем не умеет блефовать.

— С тобой выйти? — предлагает Кира. — Если вместе будем, он вряд ли нападет. На крайняк, я костылем помахаю, чтобы ты успела убежать.

Айгуль кивает и сразу же будто набирается сил. Она придерживает Хасановой дверь, пока они выходят из вестибюля на улицу. Колючий морозный воздух бьет в лицо, заставляя поежится. Хотя солнце светит ярко и необычно сильно для декабря, но ветер — сильный, холодный — звучит в ушах свистом и пробирается под одежду, вызывая табун мурашек. Ахмерова затягивает платок потуже, а Кира опять мысленно ругается на банты — из-за них пришлось пойти в школу без головного убора.

Девушки неторопливо спускаются по лестнице — прошлой ошибки Кира сейчас точно не допустит. Она не смотрит ни на группировщика, ни на Айгуль, не думает ни о чем, кроме ступеней и тонкой прозрачной корочки льда на них.

Входная дверь промерзла настолько, что закрывается сейчас медленно. Наверное, им с Айгуль завтра прилетит от вахтера за оставленный сквозняк, но об этом думается в последнюю очередь. Дверь позади захлопывается, когда девушки проходят уже половину лестницы. Парень оборачивается на звук, Кира этого не замечает — все еще слишком увлечена лестницей, а вот Айгуль замирает и останавливается, с ужасом смотря на группировщика.

Тот глядит на них в ответ, ухмыляется с сигареткой в зубах, но не подходит к девушкам, продолжает стоять всего в паре метрах от лестницы. Хасанова проходит последнюю ступень с чувством небывалой гордости — смогла ведь, преодолела это испытание без чье-либо помощи. И пусть Айгуль была рядом, но не прикасалась к Кире, не держала ее портфель и не плелась сзади для подстраховки. Упиваясь собственным успехом, Хасанова поднимает голову. Улыбается одними губами, смотрит на Айгуль — замечает непонятную перемену в лице одноклассницы — и переводит взгляд на группировщика.

Кире кажется, что это все — подстроенная судьбой злая шутка. На крыльце стоит Валера Туркин, лыбится — явно ей, и в целом выглядит дружелюбно. Даже слишком дружелюбно. Хасанова обращается к Айгуль:

— Иди, я его знаю.

Одноклассница еще около минуты стоит, переводя взгляд с группировщика на Киру и обратно, но потом прижимает портфель к груди и уходит. Ускоряет шаг, проходя мимо Валеры, а тот на девочку даже не смотрит. Хасанова тяжело вздыхает.

Хорошо, что это просто Туркин, а не какой-то незнакомый бандит, но у нее и в мыслях нет подходить к нему. Особенно сейчас, когда он так пристально наблюдает. Лучше пойти обратно в школу и там уже, в тепле, дождаться маму. Разочаровывает одно: придется взбираться по скользкой лестнице, не ощущая даже моральной поддержки рядом.

Она отворачивается, переводит костыль в другую руку, чтоб не мешался — держаться за рукоять с портфелем и сменкой немного сложно, но иначе никак, и хватается за перила вновь.

— Эу, куда намылилась? — Валера кричит ей в спину. — Домой собираешься вообще?

— Я маму жду.

— Мать твоя не приедет, седня я забираю.

Кира оборачивается и снова пересекается взглядом с Валерой. Она верит ему — хоть Туркин и кажется сейчас чужим, незнакомым, — но подходить все равно не хочет. И не нужно: Валера сам делает несколько шагов вперед, вырывает из ее руки портфель, не разрывая зрительный контакт.

— Кир, тебя первоклашки покусали? Че за банты?

Хасанова не отвечает, только отводит взгляд в сторону и мнется. Действительно дурацкие банты, и Валера — единственный человек за сегодня, кто осмелился намекнуть на это. Его честность и восхищает и пугает одновременно.

— Ну, и че стоишь? Перила в падике у себя погладить можешь, а мне на сборы скоро — шуруй давай. — Он кладет руку на ее плечо, немного надавливает и заставляет отойти от лестницы, Кира едва успевает перевести костыль под другую руку.

— Что ты здесь вообще делаешь? — Хасанова шипит, но послушно ковыляет.

Валера идет совсем рядом, специально сбавив шаг. Выкидывает дотлевающую сигарету на снег и отпускает плечо Киры. Знает, что она не сбежит — не сможет, и сама Хасанова это понимает. Хотя с чего бы ей бежать? Она не боится Туркина — по крайней мере, не сейчас, но и старого друга в этом борзом парне едва может разглядеть.

— К тебе вопрос тот же: че в школе забыла?

— Учусь.

— Ммм, а я думал, заблудилась просто, — сарказм так и льется с языка.

Понятно, что ответ Киры не удовлетворяет: он короткий, пустой, лишенный нужных объяснений. Но Хасановой и так потребовалось слишком много времени и сил, чтобы прояснить все в письме, а озвучить это сейчас, когда Валера так близко, она точно не сможет.

— И в каком ты классе теперь?

— В восьмом.

— Как тебя угораздило? — Туркин прыскает в кулак и расплывается в самодовольной улыбке. — Хорошисткой же была вроде, а потом что — расслабилась?

— А сам школу с красным аттестатом закончил, что ли?

— Ну я ее хотя бы закончил.

— Со справкой не считается, Валер, — Кира позволяет себе пошутить, улыбнуться.

Она бросает короткий взгляд на Туркина, ожидая увидеть раздражение: поджатые губы, сведенные к переносице брови, хмурый взгляд — хоть один предупреждающий сигнал. Но Валера максимально расслаблен, продолжает посмеиваться. Невольно в памяти всплывает один момент: они в первом классе прогуляли уроки, шли вместе домой так же шутя, смеясь, прятались от мимо проходящих людей.

— А если серьезно, почему ты еще в школе? — Туркин допытывает, ожидая получить вразумительный ответ.

— Ты не читал письмо? — прилетает встречный вопрос, на который Валера мотает головой.

— Только первый абзац прочел, остальное — не успел, чернила потекли.

Кира медлит с ответом. Может оно и к лучше, что не прочел? Повторять случившееся не хочется, даже прокручивать те события в голове тяжело. И она все равно уже наплела девушкам с дискотеки небылицу про болезнь, раз соврала — нужно гнуть линию дальше.

— После того, как начались проблемы, я перестала ходить в школу.

— Все настолько серьезно?

— Почти. — Кира пытается не смотреть Туркину в глаза, так легче. — Просто, знаешь... жизнь в один момент с ног на голову перевернулась. Я пыталась оправиться, но это был тяжелый, длительный процесс.

— Но переписку ты не прекращала.

— Только это меня и спасло, — вырывается раньше, чем Кира успевает осмыслить сказанное.

Неожиданно Валера останавливается, хватает Хасанову за плечо снова — более грубо, надавливая. Кира пробует высвободиться из цепкой хватки, но не может. Пригвожденная к месту, она смотрит на Туркина: подмечает напряжение в скулах, поджатые губы и внимательный взгляд, пронизывающий насквозь.

Во дворах, где они с Валерой остановились, людей не видно. Улица будто опустела в момент, как они забрели сюда, и от этого Кире становится некомфортно. Она чувствует себя по-настоящему беззащитной, но не ждет от старого друга злых действий — нет, она боится, что не сможет защититься от расспросов. Боится, что воспоминания снова потревожат.

— Почему раньше не рассказала?

— А ты почему не говорил, что к какой-то группировке пришился?

Попытка увести разговор в другую сторону оборачивается крахом, когда хватка на плече становится до боли сильной. Хасанова сдавленно шипит.

— Тему не переводи. Я с пацанами — об этом рассказывал, и ни один раз. Если от чушпанов отличить не можешь — это только твоя проблема.

— У нас в Москве таких «пацанов» называют бандитами.

— Кир, мне похер, как у вас там в Москве — веришь, нет? — Валера выплевывает эти слова со всей злостью.

Киру не пугает его агрессия, она все еще уверена: ничего Туркин ей не сделает. И благодаря как раз этой уверенности она продолжает стойко выдерживать его взгляд, игнорировать боль в плече.

— Еще раз повторяю...

— Не могла рассказать, — Кира перебивает Валеру. — Боялась последствий.

— Каких?

— Разных.

Снова он получает ответ, которым остается недоволен. Была бы Кира парнем, влепил бы ей со всей дури, да так, чтоб у самого пальцы от боли заныли. Но она девчонка — хромая, тем более, и бить ее нельзя. Хотя раньше, еще лет десять назад, драки у них случались, жестокие и яростные — до крови, до багровеющих синяков и битых костяшек. Была бы она парнем, Валера бы в свою контору не привел — отмутузил бы еще на дискотеке, караулил бы у падика и у школы, чтобы заставить заплатить за каждое лживое слово.

— Прости, — срывается с ее губ так просто и робко, что Туркин цепенеет.

Так и хочется сказать: «Пацаны не извиняются». Но Кира и не пацан — ни при каком раскладе не стала бы им, даже родись она мальчишкой. Валера понемногу успокаивается, ослабляет хватку на плече Хасановой, хотя огонь внутри все еще пылает.

— Ты еще злишься? — спрашивает Кира с глупой усмешкой.

Валера ухмыляется в ответ, — почти не злится. Ключевое слово «почти». Он толкает подругу детства в сугроб. Много силы не требуется для того, чтобы Хасанова потеряла равновесие. Она падает, не успев ничего понять, ни издав и писка. Не прикрытые уши от соприкосновения со снегом сразу краснеют, а костыль падает прямо на больное колено. От нового импульса боли хочется заплакать, но Кира сдерживается — жмурится и шумно дышит. Только прикасается к коленке инстинктивно, начинает ее поглаживать.

— Теперь не злюсь, — весело произносит Валера, размахивая портфелем. — Ну че, калека, сама встанешь?

— Встану, — цедит сквозь зубы.

— Давай, я погляжу.

Действительно просто стоит и смотрит, пока Кира трясется от боли в ноге и пытается подняться. Она закидывает сменку на плечо, хватается за костыль — лишь для того, чтобы потом не нагибаться за ним — и привстает с опорой на одну ногу, помогает себе руками. Валера хихикает, наблюдая за этой картиной. Кира подбирает подходящий момент и тычет Туркина костылем, отчего тот чертыхается.

— Да вы уже заебали в ноги целиться... — Валера едва сдерживается, чтобы не пнуть костыль — понимает, что Хасанова так снова шмякнется в сугроб. — Я ща уйду и будешь одна до дома плестись.

— Думаю, так будет безопаснее, — отшучивается Кира, наконец встав ровно.

— Нихрена, — звучит тихо, без злости, а скорее с сочувствием, что вводит Хасанову в ступор. — Уши у тебя уже красные — почему без шапки седня?

— Так банты же...

— Дурацкие банты. — Валера подходит ближе и начинает грубо распутывать прическу, выдирая волоски.

Кира морщится от боли, но ничего не говорит, шмыгает носом. В голове прокручиваются варианты, как мама отреагирует на испорченную прическу. Не меньше часа ведь заплетала — у матери сложно с этим, каждый раз получались петушки. И вот, идеальный вариант, над которым она так долго мучалась, в конце концов оказывается испорчен грубыми руками Туркина. О, мама пройдет все стадии принятия, как узнает — говорить ли ей честно или защитить друга и сказать, что сама расплела? Кира решит позднее, а сейчас она концентрируется на настоящем.

Когда Валера стоит так близко, она чувствует исходящий от него запах пота и табака вперемешку, причем последнее ощущается так сильно, что заставляет поморщиться.

— Ну все, другое дело, — заявляет Туркин и небрежно бросает банты в портфель.

Он снимает с себя шапку — фернандельку с козырьком — и водружает на голову Киры, придавливая всей пятерней. Хасанова поправляет шапку, чтобы открыть себе обзор: Валера вновь лыбится и разглядывает ее оценивающе.

— Это посвящение в круг пацанов?

— Херни не неси, — фыркает Туркин. — Это чтоб уши у тебя не отмерзли.

— Ну спасибо за заботу.

Валера кивает и отдает команду следовать за ним. До их двора осталось совсем немного, и больше эксцессов по дороге не происходит, но отчего то Кира чувствует себя неловко. Она не понимает, как себя вести теперь с Туркиным, как разговаривать, улажен ли конфликт между ними. А он сам идет просто вразвалочку, то и дело пиная ее портфель и молчит. Когда они доходят до ее подъезда, Хасанова готовиться прощаться, но Валера ее перебивает:

— До квартиры провожу.

Пока они проходят лестницу, Туркин идет сзади — Кира чувствует на себе прожигающий взгляд и не может понять, о чем Валера думает в этот момент. Он спокоен, молчалив — совершенно резкая перемена, казалось бы, без видимых причин. Неужели ему действительно необходимо было просто толкнуть ее в сугроб, чтобы сбросить всю агрессию?

Когда Хасанова ступает на этаж, Валера хватает ее за запястье — не тянет, а просто удерживает. Он сам еще стоит на ступенях, поглядывает на дверь квартиры и не решается пройти дальше.

— Спасибо, что проводил, — произносит Кира, пребывая в смятении. — Рада была снова увидеться спустя столько лет. — Жеманно улыбается.

Туркин внимательно рассматривает ее секунд десять, не отпускает и молчит, как партизан. Выражение его лица Кира прочесть не может: вроде спокоен, губы приоткрыты, но смотрит он подозрительно, с прищуром. Ее сердце гулко бьется в груди от волнения.

— Я тоже.

Валера неуверенно улыбается и смещает хватку с запястья на ладонь, с виду — обычное рукопожатие. Но Туркин гладит большим пальцем тыльную сторону ладони Киры и расцепляет их руки, схватившись мизинцем в самом конце за ее мизинец — точно так же, как делают дети в знак примирения.

— Еще встретимся, калека.