Калека || Турбо

Воскресный день не задался с самого утра. Сначала Валеру разбудила Таня, у которой он остался на ночь после дискотеки, — так спешно и резко, что он толком ничего понять не успел, как уже оказался за порогом. Он ухватил лишь обрывки из ее слов: мол, папа ее с ночной смены вот-вот вернется, и не должен Валеру здесь видеть. 

В шесть утра Турбо стоял уже, полностью одетый, на этаже, тупо и сонно глядя на захлопнувшуюся дверь. Он не стал стучаться, не стал ругаться на Таню. Все еще ошарашенный и истощенный вчерашними событиями, Валера просто устало потер переносицу и побежал вниз по лестнице, чтобы немного взбодриться. 

Дискотека закончилась в девять вечера, как и положено, был он у Тани уже в десять, но уснуть Турбо смог лишь ближе к часу ночи — и нет, увы, не из-за бурной ночи страсти. Бурной ночка была, но только из-за очередного скандала — это вообще было нормой в их отношениях, а Валера остановиться не может в такие моменты. 

Ему крышу сносит за секунду, благо, до рукоприкладства еще не доходило. Но от вчерашних слов Тани впервые кулаки зачесались, и он едва сдержался. Она продолжала мусолить тему с Кирой: Валера виноват, что письмо не дочитал, что Таню не предупредил, что подругу свою встретил с допросом и что просто кинул ее на дискотеке — из-за него она и ушла, испугавшись. Во всем он один виноватый, а Кира вообще нет — бедная калека... У Турбо от этого подгорает неимоверно. 

Он идет в качалку — единственное безопасное место сейчас, как ему кажется. Хотя бы там он надеется не встретить осуждающих взглядов и упоминаний Киры. Шагает он тяжело, сил нет идти быстро, и ноги утопают в сугробах — дороги еще не чищены, как за ночь насыпало, так и лежит. 

Турбо шарится в карманах куртки, пытаясь нащупать пачку сигарет, а их там не оказывается. Он проверяет снова, разворачивает карманы — ничего. Не мог же он у Тани дома их оставить, пачку не вынимал. И тут в голову резко приходит озарение: Зима стащил. Наверняка, он, кто же еще? Валера злится, пинает сугроб на пути, из-за чего снежные хлопья высоко поднимаются в воздух, подобно всплеску, и в ту же секунду оседают обратно на землю. Турбо был бы рад, если бы его эмоции также поутихли — мгновенно и просто. Но воспоминания о вчерашнем дне навязчиво прокручиваются в сонном сознании. Перед глазами немощная Кира, сигарет нет, и его всего колотит. 

В таком состоянии он доходит до коробки — той самой, на которой обычно универсамовцы и собираются. Становится немного спокойнее. Хоть здесь все просто и понятно, все под контролем. До качалки остается всего ничего, и Валера ускоряет шаг. Дверь не заперта. Когда Турбо заходит, внутри темно и никого нет — видимо, вчера Зима закрыть качалку забыл. Хорошо хоть Валера раньше пришел и никто не разболтает Кащею, иначе тот бошки бы всем свернул. Но если вдруг что Турбо первым с Вахита спросит. 

Валера закрывает за собой дверь, включает свет и шумно выдыхает. Он спешно снимает шапку, засовывает ее в карман куртки, а ту быстро стягивает и бросает на тросы ринга. Кофту и майку снимает тоже. По рукам и оголенном торсу пробегают мурашки — в качалке хоть и теплее, чем на улице, но все равно иногда продувает. Это в целом и не важно, в одежде заниматься точно не вариант: постирать вещи дома от пота и грязи — это задача невыполнимая. Бывает только что он сбрасывает одежду на полу в ванной, а там соседка придет отца проведать и постирает, но полагаться на нее постоянно нельзя.

Турбо берет в руки скакалку и начинает прыгать, закрыв глаза. Он забывается, концентрируясь только на счете прыжков. Не думает ни о чем, что волновало его секундами ранее. Мышцы напрягаются, а нервы успокаиваются. Постепенно по телу растекается тепло, примерно на тридцатом прыжке по виску стекает первая капля пота. Весь тот огонь, что пылал внутри, высвобождается, уступая место холодному спокойствию. Только счет, и ничего больше — лишь это занимает мысли. В ушах раздаются глухие стуки и хлест скакалки. 

Валера доходит до шестидесяти, когда в качалку приходит новый человек. Турбо слишком увлечен своим занятием, чтобы отвлечься, даже не слышит скрипа входной двери, не чувствует сквозняка. А гость не спешит прерывать — ведет себя тихо, улыбается, считает про себя прыжки Валеры с момента своего прихода. И когда счет этого человека доходит до сорока, у Турбо уже волосы взмокли от пота и дыхание стало слишком шумным, прерывистым. 

Валера останавливается лишь в тот момент, когда при следующем прыжке что-то путается у него в ногах. Он чуть не спотыкается и в миг открывает глаза. Под ногами — пачка сигарет, а у ринга стоит Зима, ухмыляется. 

— Харэ прыгать, Турбо, пол пробьешь. 

Валера не отвечает. Он наклоняется, чтобы поднять пачку с пола и засовывает ее в карман спортивных штанов. Начинает прыгать снова, только теперь уже не так интенсивно, чтобы сигареты не выпали. 

— Ну давай рассказывай, как вчера долгожданная встреча прошла? — Вахит держит зрительный контакт с Турбо и снова про себя считает его прыжки. 

— Ты нахер так рано приперся? — Валера пытается обойти неудобную для себя тему. 

— К тебе вопрос тот же. Че, Танька прогнала?

Снова Турбо игнорирует, но Зима и так прекрасно понимает: да и не интересно это, копаться в делах голубков. 

— Так че там с Кирой твоей? Полагаю, все не так удачно? 

— Да пиздец, — Валера произносит это буквально на выдохе. 

Нога запинается о скакалку, и он останавливается — слишком изнуренный и запыхавшийся, чтобы продолжать. Вахит смотрит пристально, и Турбо это замечает — закатывает глаза, отводит взгляд от друга. 

— Мне Ксюха рассказала, че вчера было. 

— Во всех подробностях, как обычно? 

— А то ты ее не знаешь. — Зима бросает смешок, пытаясь разрядить обстановку — не помогает. — Ты у нас, оказывается, хрупких девушек обижаешь, с расспросами пристаешь. А смешно получилось: Кира тебя с ног сбила костылем своим, а ты и бровью не повел, как ее увидел. Вот это встреча давних друзей, кому расскажи — не поверят. 

— И че ты, Ксюхе своей веришь? — с вызовом спрашивает Валера. 

— Она любит преувеличивать, но лишнего не пиздит. Так что да, верю. 

Турбо в этот момент хочется нагрубить, но за оскорблением Ксюши неминуемо начнется махач. Этого Валере сейчас не надо, да и совсем грубо будет обзывать девушку Вахита ни за что — сам же знает, что она не врет. Турбо оттягивает тросы, садится на краю ринга, достает пачку из кармана. Зима его перебивает до того, как тот успевает достать сигарету.

— Потом покуришь, сейчас нужды нет. Я те допрос не собираюсь устраивать. 

Валера убирает пачку и вновь обращает взгляд на Вахита, смотрит с благодарностью на друга за то, что тот не продолжает мусолить тему. Хотя это длится всего несколько секунд, пока Зима не произносит: 

— Во всяком случае, мне до уровня твоих допросов далеко еще. 

Он смеется, а Турбо вспыхивает в один момент, как спичка. Не бьет друга, хотя очень хочется вмазать, не оскорбляет, а просто начинает второпях одеваться, чтобы пулей вылететь из качалки и не видеть эту ухмыляющуюся рожу. 

— Шуток не понимаешь? 

— Да задрало уже. Я этой калеке ниче не сказал, не прогонял — сама разнервничалась и ушла. Я виноват, что ли? 

— Так я тебя и не виню. 

Валера уже успевает застегнуть кофту, но в миг останавливается. Буравит друга таким взглядом, что любого в дрожь бросит. Но Вахит спокоен, как удав. 

— Ладно, иди проветрись немного, потом нормально потолкуем. Ничего больше про калеку не скажу. 

И Турбо без слов натягивает куртку, вылетает на улицу. Со спокойной душой он закуривает, смотрит вдаль. На горизонте мелькают первые рассветные лучи, но небо еще темно-синее. Вместе с дымом из тела выходит и все напряжение. Колючие тиски, сковавшие сердце, расслабляются. Как же просто закурить и напрочь забыть о тревогах, хотя бы на физическом уровне. В мыслях то еще крутятся неозвученные предъявы, нерешенные конфликты, но тело больше не бьет дрожь. 

Чуть позже, когда сигарета дотлевает, Валера возвращается в качалку. Как Зима и обещал, имя калеки и вчерашняя ситуация больше не мелькают в разговорах. Но от того кажется, что беседа выходит пустой: пока парни тренируют удары на груше, все разговоры быстро обрываются с каждым новым выпадом. Ничто не цепляет: ни обсуждение скорлупы и Кащея, ни новости о других группировках. Тему хочется перевести сразу, и потому вся беседа выходит странной — торопливой, обрывистой.

Когда время приближается к десяти, пацаны решают расходиться. В любой момент может завалиться Кащей со своей шайкой, а пересекаться с ним лишний раз ни у Турбо, ни у Зимы нет никакого желания. 

— Ты вчера облажался, потому и пришел с утра, да? — Валера не теряет возможности постебать друга. 

— Ага, дверь забыл закрыть. Ночью уже ключи в куртке обнаружил — вспомнил. Мать так поздно не отпускала на улицу, дверь загородила, пришлось ждать. 

— Ты че, серьезно щас? Мать не отпустила? 

— Так а я че сделаю? Объясняю ей — она ни в какую, вцепилась в дверной косяк — хер сдвинешь. Караулю ее всю ночь, а она стоит на пороге спокойная, как удав. Ну вот только утром отпустила. 

Турбо смеется, как не в себя. Он помнит маму друга — с виду кроткая женщина, на две головы ниже сына, а такое вытворяет. Но потом, когда они с Зимой расходятся, Валере становится не смешно. 

Мама Вахита — правильная женщина, в его понимании. Сохраняет семью, как может: сына сдерживает от косяков, хоть ему уже восемнадцать стукнуло, мужа из-за пьянок не попрекает и терпит, за порядком в доме следит. Мама Турбо так не смогла бы, она не стояла бы, вцепившись в дверь, а сбежала бы при первой возможности — собственно, это она и сделала несколько лет назад. 

С этими мыслями он доходит до своего дома, смотрит в окна квартиры. Идти ему сейчас некуда, а на холоде стоять, минимум, до вечера — дурная затея. Валера переводит взгляд на соседний дом — проситься к Кире? Стремно как-то. Он простить ее все еще не может — да и, думается ему, не простит никогда. А она, судя по разговорам Тани и Ксюши, сама обижена и вряд ли пустит. Турбо отмахивается от этой идеи, мысленно посылая Киру нахер. 

Придется действовать по старой схеме — заходить в подъезд, идти до последнего этажа и там лезть на крышу — точнее, на чердак. Валере не впервой вытворять такое, летом он даже умудрялся ночевать в этом маленьком помещении. Всяко лучше, чем дома с бухим отцом. 

Там, на чердаке — его небольшое логово. Есть спальное место — матрас с подушкой и груда смятых одеял, лампа, тумбочка — Турбо по частям затащил и на месте собрал; на ней — старое радио, еще рабочее. Большего для жизни и не нужно, только холодильник бы сюда поставить, да еды притащить. Чердак уже много лет не используется, никому и в голову не придет лезть туда, но Валера — не пальцем деланный. Как с Кирой туда впервые залезли мелкими, так и обосновались. Турбо вспоминать о ней снова не хочет, но когда он стоит здесь — не в полный рост, конечно, а чуть пригнувшись, — невозможно не проникнуться детскими воспоминаниями. 

Одеяла Кира притащила, матрас они вместе затаскивали — едва не покалечились оба в тот день, когда пытались с ним по лестнице подняться и пропихнуть наверх. Радио она тоже из дома взяла. Вообще они часто что-то таскали раньше, еще десять лет назад чердак выглядел более обжитым. На полу валялись фантики от конфет, сейчас — только дохлые жуки под слоями пыли. А как соседи на них кричали и родителям жаловались... И смешно и грустно, но главное, что это вообще было, и оно — это самое время — было незабываемым. 

Валера садится на матрас прямо в одежде, только обувь сняв, и укрывается одеялом. Из окошек дует, а так есть хоть малый шанс, что он не отморозит себе конечности. Внезапно в голове мелькает мысль: Кира сейчас сюда даже забраться не сможет, не будет больше никаких чердачных посиделок. Конечно, Турбо даже пускать ее не собирается, но от осознания этого почему-то гадко на душе. 

Слушая радио на минимальной громкости, смакуя зачерствевший кусок ржаного хлеба, Валера проводит некоторое время на чердаке. И только с наступлением вечера, он решается покинуть свое логово. В животе неприятно урчит, хлеба явно оказалось мало.

Турбо спускается до своего этажа, встает напротив двери и стучит несколько раз подряд, чтобы проверить, дома ли отец. Проходит минута, две — он стучит снова. Дверь никто не открывает. Тогда он достает ключ от квартиры, проворачивает его в замке и оказывается вновь в столь ненавистном ему месте. Дома темно. По всей видимости, отец и правда ушел куда-то. 

Времени Валера не теряет: он быстро проходит на кухню, включает там свет и, к своему удивлению, не обнаруживает на полу разбитой сахарницы. Посуда тоже вся перемыта, и в общем помещение выглядит опрятно — лучше, чем позавчера. 

Он открывает холодильник, а там и батон и буханка ржаного, и докторская колбаса... Даже макароны по-флотски в кастрюле стоят, а еще прикрытые тарелкой два кусочка торта. Сейчас бы по-хорошему, пока отца нет, наестся вдоволь макарон, наделать бутербродов и свалить, но десерт так и манит. 

Валера не может сдержаться, он не помнит даже, когда в последний раз ел торт — возможно, на дне рождении Вахита, но это не точно. Турбо достает из холодильника десерт, берет маленькую ложку — чистенькую, аж сверкает, и принимается уплетать торт.

Скрип половиц заставляет его остановиться. Валера с непонятным ему самому страхом всматривается в коридор, но там — темень, ни души. И все же странный звук вынуждает напрячься и подняться со своего места. Турбо уже готов бежать, но отец появляется быстрее. Он снова стоит на пороге кухни, загородив весь проход. 

— Я еще раз вмажу, если не выпустишь, — цедит Валера сквозь зубы. 

— Ну, давай че, бей старика. — в ответ отец только пожимает плечами и горько вздыхает.

Турбо смотрит ему в глаза и впервые за многие годы встречает такой ясный и трезвый взгляд. Более того, папа убирает одну руку с косяка, тем самым дает полное право Валере уйти. Но ему интересно, что за странные перемены произошли с отцом в столь короткий промежуток времени, поэтому он просто стоит в ожидании. Прежний страх уходит, Турбо может дать отпор — недавний опыт тому прекрасный пример. Он уже не хилый малец, который будет терпеть тумаки папаши. А тот сейчас трезв, как стеклышко, спокоен и не проявляет агрессии. 

— Тортик хотя бы доешь, я для тебя оставил. Чайник сейчас поставлю, — говорит отец и заходит на кухню. 

— Кто-то приходил сегодня? 

— Я все расскажу, если посидишь со мной. А если не хочешь слушать, иди. 

Турбо садится на прежнее место, не сводя глаз с отца. Тот слишком тихий, кроткий — это настораживает. Чайник закипает быстро, папа достает две чашки и берет две заварки — новенькие, прямо из коробки, а не использованные по нескольку раз. Когда папа садится напротив и ставит чай на стол, Валера откидывается на спинку стула. Он прожигает отца взглядом, пытается в его поведении разглядеть какой-то подвох. 

— Хасанова приходила, мама Киры твоей. Она и гостинцев принесла и прибралась, — начинает отец, прихлебывая из кружки. — Я, конечно, засмущался. Такая видная женщина пришла, а у меня срач дома и нос разбитый. Представляешь, Валер? 

— Ну, и че? 

— Она нос мой осмотрела, говорит, перелома нет. Шикарная женщина — добрая, хозяйственная, красивая, так еще и без мужчины. 

Валере становится не по себе от этих слов, в голову лезут самые отвратные мысли, которые он озвучивать не хочет, а слышать из уст отца — тем более. Турбо только морщится, и папаша сразу реагирует, размахивая руками. 

— Не-не, не подумай, я с ней ниче плохого не делал. Мы с ней чаю попили, поговорили. Она рассказала, что ты Киру ее на дискотеку звал. 

«Да сколько можно это размусоливать?» — думает про себя Турбо, закатывая глаза. Как же он устал... Кира то, Кира это. Кира, Кира, Кира — это имя уже под кожу въелось. Неужели она матери своей пожаловалась на него? А та пришла к его отцу с тортиком, задобрить, на уши ему сесть. 

— Понимаешь, какое дело. Кира матери своей говорит, что все хорошо прошло. А та чувствует что-то неладное, вот пришла сегодня, чтобы с тобой поговорить. Тебя дома нет, я так и сказал. Но вот Хасанова просила узнать у тебя, как домой придешь — ей прям очень нужно, беспокоится. 

— Нормально все было. 

— Точно? 

— Безусловно. 

Теперь уже пришла очередь отца прожигать взглядом. Несколько секунд проходят в полном молчании, только гудеж холодильника слышно. А потом папаша выдает, как ни в чем не бывало: 

— Ну раз нормально, то ладно. Ешь тортик. 

Турбо принимается за десерт, громко прихлебывает чай. В этот момент Валере кажется все происходящее нереальным. Если бы ему кто-то еще вчера сказал, что он вот так будет сидеть с отцом, чаи гонять — он бы не поверил, и врезал бы, возможно, по первое число приколисту. Но все по-настоящему: он чувствует сладость заварного крема, кусочки ягод и жар на языке. И хочется максимально растянуть эту короткую идиллию. Может даже удастся заночевать сегодня в квартире. Ему интересно узнать, насколько чисто в его комнате, убралась ли там Лейсан. 

— Я сейчас тебе рассказать кое-что хочу, ты уж послушай старика, а дальше — делай что хочешь. 

— Говори. 

— Я читал то письмо, внимательно, несколько раз — поверить сначала не мог. — То есть это ты называешь «немного почитал»? — припоминает Турбо прошлые слова отца. — Да, виноват я, но ты пойми тоже: я вижу письмо из Москвы. Думаю сразу, может мать твоя наконец одумалась. Валер, я весь прям на иголках был, когда домой его нес. Открываю, а там девочка какая-то... Конечно, я разозлился, выпил, чтоб легче стало. А потом как начал внимательно читать, так еще выпил, чтобы это все переварить как-то. Тяжело на душе было, очень. Ты читал? 

— Нет, но знаю, че там. 

Валера невольно вспоминает вчерашний вечер, и в голове мельком проскальзывает упоминание диагноза. Атеро, атере... Да черт с ним. Не важно что там, важно лишь то, сколько лет его держали в неведении. 

— Бедная девочка, такое пережить... Уму непостижимо, — продолжает отец, потирая переносицу. 

— Это настолько серьезно? 

— А ты сам не понимаешь? Очень серьезно, Валер. Я как прочел тогда, вдумался во все, нормально дышать не мог — вот так страшно стало, как будто со мной все это случилось.

На душе опять гадко. Валера чувствует укол стыда, но от чего? Что он такого сделал? Сам себе на это ответить не может. Стыдно, скорее, стало от недавних мыслей, что надо стереть все из памяти. Как будто он самолично втоптал в могилу детскую дружбу и потоптался на ней. 

— Ну и как мне на это реагировать вообще? Она четыре года скрывала. 

— Понимаю тебя прекрасно, но о таком тяжело говорить. Ты тоже постарайся понять.

Опять в разговоре наступает тишина — гнетущая, мрачная. Каждый думает о своем, но только у отца хватает сил продолжать пить чай, а у Валеры — нет. Он слишком зацикливается на этой теме, слишком поглощен своими чувствами — там смешение обиды и страха, стыда и... чего-то еще, чему он не может сразу подобрать подходящее слово. Чего-то, что заставляет застыть в оцепенении и прокручивать в памяти моменты далекого прошлого — возможно, это называют тоской? 

— Если все-таки обидел ее, то извинись, — наставляет отец, но почти сразу же усмехается. — Хотя че это я, пацаны не извиняются, да? В любом случае, ты волен делать так, как считаешь нужным. Я не буду просить тебя мириться с ней, дело ваше. 

— Тогда к чему поучаешь? 

— Сам был в похожей ситуации. — Отец кладет руки на стол, суетливо перебирает пальцы. — Друг у меня один был, Игорек, мы с ним с пеленок вместе были, прям как вы с Кирой. По городам разным, правда, не разъезжались, но жизнь нас раскидала в определенный момент. Общаться стали редко. А потом Игорек обратно на район вернулся, я места себе не находил. Всюду носился, караулил его во дворах — мать, бабка твоя, силком затаскивала в квартиру. Думал, что вот щас встретимся и загуляем, как в старые добрые...

На этом моменте папа запинается, отводит взгляд и тяжело вздыхает. Валера слушает, не перебивая. 

— Потом узнал, что караулить его было бесполезно. Он дома лежал, прикованный к постели. За два года до возвращения на район, он к родственникам дальним скатался, гулял там в лесах. Парень озорной был, без приключений жить не мог. Искал там «трофеи» — он так называл разное барахло, что с войны осталось. Гильзы всякие и прочее. Подорвался на мине — чудом уцелел, но без ног остался. А мы ведь созванивались после этого случая, он ни слова не сказал. Я на него ужасно обиделся, как все узнал, слышать о нем не хотел. Не навещал его, а как мимо подъезда проходил — только глядел с презрением. Еще через два года Игорек умер. Подробностей не знаю, но я видел, как его гроб выносили, и в тот момент меня будто водой окатило. Я дышать нормально не мог, стоял в ступоре, пока его тело не увезли. Я винил себя за то, что не простил. 

Отец на последних словах замирает, и взгляд у него становится пустой — ни следа эмоций, лишь бескрайняя пустота. Турбо ждет продолжения, но, по всей видимости, оно не предвидится. Не будет у истории счастливого конца: никакого там смирения или злорадства над наказанным жизнью предателем. Только горечь от воспоминаний, что годами не отпускают. 

Становится не по себе. Валере противно смотреть на поникшего отца, аж наизнанку выворачивает от такой картины. Поэтому он просто встает со своего места, прихватив тарелку и чашки, и подходит к раковине. Включает воду — хотя бы ее звук заглушает гудеж холодильника — и принимается мыть посуду. 

— До сих пор себя виню, — заканчивает папаша в пустоту. 

Валера, конечно, слышит, но виду не подает. Продолжает тщательно намывать ложку, которая и так блестит. Когда он наконец выключает воду, снова слышит скрип половиц. Турбо оборачивается: отец уже ушел с кухни. Валера и сам уходит через минуту, но застывает в коридоре. Думает: куда уходить? На чердак, в качалку или в свою комнату? 

Он заглядывает в гостиную: там его папа лежит на старом диване и, закрыв лицо руками, беззвучно трясется. Подходить к нему и мысли нет, успокаивать как-то — тоже. Но все же Турбо решает остаться сегодня дома. 

Он спокойно проходит в свою комнату. Включает свет только для того, чтобы оценить состояние, и совсем не удивляется тому, что здесь чисто — Лейсан постаралась на славу. Даже постель застелена и вещи аккуратно сложены в шкаф. Все проверив, Валера выключает свет и плюхается на кровать. Голова раскалывается то ли от недосыпа, то ли из-за навязчивых мыслей. 

Пожалуй, в этот момент он ненавидит всех: и горе-отца, и сбежавшую мать, и Киру и даже того самого Игорька. Ненавидит из-за того, что думает о них и не может просто отбросить, переключиться на что-нибудь. Механизм запущен: сознание проигрывает события прошлого, генерирует сцены возможного будущего. Хочется заснуть и забыться, но сон никак не приходит. 

Валера закрывает глаза и в сознании решительно пробивается одна мысль — завтра он встретится с Кирой и снова с ней поговорит. Не будет извиняться — ему не за что, и понятия не позволяют. Начнет только для того, чтобы расставить все точки и в случае чего не жалеть об упущенном годами. Он не станет таким же жалким, как отец — не будет нести в себе эту горечь, копить и взращивать ее десятилетиями, не будет глушить боль алкоголем. И только с этой мыслью приходит долгожданный сон.