Калека || Турбо

Когда Кира с мамой оказываются в ДК, в зале уже вовсю играет музыка. Причем так громко, что песни слышно даже в холле — хоть тут стой и отплясывай. И мама покачивается в такт, про себя поет песню под негодование гардеробщицы. Та и рада бы снова уткнуться в свою газетенку, но не может просто так отвести взгляд. Не каждый день увидишь, чтобы детишек привозили в ДК, обычно эти толпы подростков приходят сами — скорее всего, в тайне от родителей. А тут случай совсем интересный: мало того, что привезли, так еще и хромую. 

— Вы совсем сдурели? Как девочка танцевать будет в таком состоянии? — Звучит без агрессии, но с откровенным недоумением. 

Кира боится, что этот вопрос заденет маму и та в момент передумает, поэтому быстро отвечает: 

— Нормально, как и все. 

Она передает пальто гардеробщице, которая что-то бурчит себе под нос, но все же вещь принимает и отдает номерок. А мать сейчас ведет себя несколько странно: так и продолжает покачиваться, протягивает в сторону Киры руки, словно пытается утянуть ее в танец. 

— Знаешь, а я ведь в молодости тут танцевала, — заявляет она, с упоением вспоминая далекое прошлое. 

— И как? Хорошо получалось? 

— А ты как думаешь? 

Лейсан все-таки удается подхватить дочь за талию, и играюче повальсировать с ней. Кира на секунду теряется — не знает, куда в этот момент деть костыль и как в принципе двигаться. Она случайно наступает на больную ногу в такт танцу, и тело с кончиков пальцев до макушки прошибает резкой болью. Но говорить об этом матери она не собирается, боится упустить этот момент и испортить весь вечер. И пока Лейсан ведет ее в танце, Кира сдерживается: вновь и вновь наступает на больную ногу, только теперь мягче, прячет от матери взгляд — вот-вот заплачет же. 

— Мам, мы и так опоздали, можно я пойду? — спрашивает Кира со смешком, едва сдерживая дрожь в голосе. 

— Ну конечно! — с воодушевлением отвечает Лейсан, заканчивая танец. — Я за тобой в девять приеду, а ты иди покорять танцпол. 

— Ага. 

Кира вновь опирается на костыль и ковыляет до зала. «Покорять танцпол... смешно, мам» — проносится у нее в голове неозвученный ответ. Лейсан смотрит ей вслед, и прошлое воодушевление почти сразу сменяется отчаянием. 

— Ну что, мамаша, оставите ее здесь на два часа, на растерзание молодежи? — обращается к ней гардеробщица. — Она там и получаса не продержится. Сбежит, сверкая пятками, даже костыль не понадобится. 

Лейсан только тяжело вздыхает и старается унять обуявшую ее дрожь. А Кира, тем временем, скрывается за широкой дверью, не услышав язвительного комментария гардеробщицы и даже не оглянувшись на мать. 

В зале стоит полумрак. Лишь свет прожекторов освещает некоторые участки, но не задерживается надолго на одном месте, а динамично меняет фокус. Сконцентрироваться тяжело. Кира видит перед собой толпы подростков, но не может выцепить взглядом кого-то хоть мало-мальски знакомого, что уж говорить о Валере. Все чужие, все ютятся в отдельных компаниях, но настолько эти группы многочисленны, что места на танцполе и подле него едва хватает. 

Воздух спертый, наполненный смесью пота и сладких духов. Пока Кира медленно ковыляет, ее никто не замечает, все слишком увлечены разговорами и танцами. А она бредет и ищет... Вглядывается в лица, пытаясь узнать очертания, но все мимо. Да и вспомнит ли она? Узнает ли? Валера за все годы переписки лишь один раз свою фотографию прислал, и ему там лет тринадцать было. 

Кира встает в центре зала, в окружении незнакомых людей, которым в сущности нет до нее никакого дела, — они просто проходят мимо. А Кира, тем временем, закрывает глаза, пытаясь вспомнить ту фотографию более четко. И вроде бы что-то всплывает в памяти, но свет прожектора бьет в лицо, и картинка расплывается. 

Кира зажмуривается, отходит немного в сторону, опираясь на костыль и задевает им кого-то случайно. Она слышит лишь тихое «Блять» и сразу же оборачивается. Перед ней лицом к лицу стоит парень — высокий, кудрявый, зеленоглазый. Он хмурится, поджимает губы в тонкую линию и смотрит пристально. Что-то в его лице кажется знакомым, но Кира не уверена, что встречалась с ним когда-то раньше: лицо то знакомо, но веет от него опасностью. Всего через пару секунд, когда он переводит взгляд на костыль, выражение лица полностью меняется. Он заметно расслабляется, но все же глядит на Киру с явным недоумением. 

— Прости, я случайно, — она бормочет, поглядывая на людей за спиной этого парня, оценивает их. 

Один — лысый, бледный, с вытянутым лицом и фингалом под глазом. Таких еще в Москве мама говорила остерегаться. И Кире совсем не комфортно от беспристрастного взгляда этого юноши. А вот второй пугает намного меньше — просто неприметный парень с короткой стрижкой, сутулый — Кира тоже сутулиться, но не так сильно. 

— Забили, — бросает ей в ответ кудрявый, как будто ничего не случилось. 

Эти парни уходят, и Кира вздыхает с облегчением. Но все-таки стоять в центре зала теперь кажется ей опасным, и она быстро — насколько это возможно — доходит до колонны. Останавливается, прижимаясь спиной к холодному мрамору. И тут, казалось бы, вдали от бушующей толпы, наступает момент спокойствия. Она оглядывается по сторонам и случайно встречается взглядом с одной девушкой. Та стоит в окружении подруг, они о чем-то увлеченно болтают, но как видят Киру — сбавляют голос, начинают шептаться. 

Неловкая ситуация. Кира понимает, что вряд ли девушки станут говорить о ней пренебрежительно, но сам факт обсуждений заставляет понервничать. Она убирает костыль в другую руку — правую — и отводит его чуть подальше за колонну. Старается не напрягать больную ногу, но заставляет себя встать прямо. Тяжело, но не больно — помогает опора за спиной. 

И все-таки одна девушка — та самая, с которой не посчастливилось встретиться взглядом — отдаляется от группы и идет прямо по направлению к Кире. Движения этой незнакомки быстрые, но плавные — достаточно равномерные, чтобы никто не обратил внимания. Она проносится между танцующими ловко, никого не задевая. Кира понимает: бежать бессмысленно, та девушка нагонит ее в два счета. 

— Привет, ты чего одна? — сходу начинает незнакомка. 

Вблизи легче рассмотреть эту девушку. Кире сразу же бросается в глаза то, как они похожи внешне: те же темные волосы, тот же рост, карие глаза — глубоко посаженные, с тем же разрезом. Их можно было бы принять за сестер — не за близняшек, конечно, но за родных уж точно. 

— Да я тут просто... друга жду, он позвал на дискотеку, а я найти его не могу, — признается честно Кира. 

Врать нет смысла. Незнакомка выглядит доброжелательной. Она мягко улыбается, протягивает Кире бутылку лимонада, которую та с благодарностью принимает, и только после этого задает следующий вопрос: 

— Твой друг с Универсама или с Разъезда? 

Кира застывает на пару секунд, хлопает глазами в недоумении и пытается понять, что от нее хотят услышать. Улица, на которой они живут с Валерой, точно ближе к универсаму — не нужно много времени, чтобы это вспомнить. Но почему ее спросили именно об этом? 

— С Универсама, — ответ звучит с некоторым промедлением, и Киру еще больше сбивает с толку реакция на него. 

Незнакомка улыбается еще шире, в глазах появляется блеск, и она без колебаний берет Киру за руку, в которой та держит лимонад — хватает за запястье резко, но явно не с целью причинить вред. 

— Отлично, я тоже с универсамовскими, пойдем к нам. 

Незнакомка тянет Киру к группе девушек. А та тупо стоит, словно прилепленная к колонне и боится сделать шаг. 

— Я это... Здесь лучше подожду, — говорит она совсем неуверенно. 

— Да ладно тебе. — Девушка забирает бутылку лимонада, и хватка на руке Киры становится сильнее. 

— Правда, не нужно. 

— Пойдем, ничего не случится, — продолжает настаивать девушка. — Поговоришь с нами, друга подождешь. Если будешь в нашей компании, он тебя быстрее заметит. 

Она тянет не сильно, скорее играется так, думая, что Кира просто стесняется идти. Но в один момент незнакомка прикладывает чуть больше силы, чем нужно. Тянет резко, отрывая Киру от колонны. И та едва не теряет равновесие, чисто инстинктивно наступает на левую ногу. Резкий импульс боли туманит сознание. 

Кира вот-вот упадет, но девушка успевает ее подхватить. Она волнуется, что-то говорит, но все слова звучат приглушенно. Хватка на костыле резко расслабляется, и деревяшка падает на пол. Характерный звук удара эхом проносится по залу, и музыка в тот же момент обрывается. 

Все взгляды обращены на Киру, но она этого пока не понимает. У нее все плывет перед глазами — пелена боли застилает обзор. К ней подбегают девушки из той самой группы, к которой ее пыталась утянуть незнакомка. Они помогают встать, придерживают, вытирают дорожки слез с щек Киры. Одна из них — блондинка — поднимает с пола костыль. Зрение постепенно возвращается, и Кира обнаруживает, что те самые девушки окружили ее кольцом, не давая посторонним ни единого шанса рассмотреть ее в таком беспомощном состоянии. Музыка начинает играть вновь. 

— Ты как, жива? 

— Прости, я не хотела. 

— Может воды принести? 

Со всех сторон обеспокоенные голоса девушек. Кира потихоньку приходит в себя, хотя ноющая боль не отпускает. 

— Все нормально, воды не нужно и это не твоя вина, — на последних словах она переводит взгляд на ту самую незнакомку, которая резко дернула ее. — Меня, кстати, Кира зовут, — говорит это только для того, чтобы разбавить обстановку и успокоить. 

— Таня, — она протягивает руку, но в ту же секунду отдергивает. 

Другие девушки странно косятся на нее, а Кира чуть приоткрывает рот, силясь что-то сказать, но слова никак не идут. В ее сознании складывается пазл, картина становится ясной, но... что в таком случае стоит сказать? И нужно ли вообще? 

— Твой друг — это Валера? — Таня спрашивает тихо. 

Кира кивает и тут же в ответ слышит: 

— Прости еще раз, я просто... Боже. 

— Да не парься, со мной все нормально. 

— Не в этом дело... — Таня закрывает лицо руками. 

Внезапно раздается смешок. Блондинка выходит чуть вперед, кладет руку на плечо Киры и говорит: 

— Тут просто Валера чуть до истерики кого-то не довел, когда сказал, что подругу свою пригласил. Порыв ревности, сама понимаешь. 

Таня неловко отводит взгляд в сторону, а Кира сама чуть не начинает хихикать. Но вовремя себя одергивает: со стороны вся эта ситуация действительно может казаться странной. 

— Я все понимаю, но мы просто были друзьями в детстве, потом только по переписке общались. Он мне и про тебя рассказывал. Ко мне ревновать точно не стоит. 

— Да я уж вижу, — со смешком отвечает Таня, и за ней остальные девушки тоже начинают смеяться. 

Кира им улыбается, пытается выглядеть дружелюбно, но на самом деле слишком смущена этой ситуацией. От ответа Тани становится не по себе, и в сознании рождаются вопросы: намекает ли та на внешность Киры, на ее неуклюжесть или хромоту? «Я вижу» — звучит так, словно невооруженным глазом в ней заметен какой-то изъян. Хочется задать конкретный вопрос, но вступать в конфликт и рушить атмосферу нет никакого желания.

— Я Ксюша, будем знакомы, — говорит блондинка, все еще держа руку на плече Киры.

Следом за ней другие девушки спешат представиться, но это все происходит так быстро, что имена смешиваются в голове. И вот через минуту переклички Кира уже забывает половину. Девушек много, все они хоть и разные внешне, но ведут себя одинаково. Это заметно в мелочах: в том, как они разговаривают, как проявляют эмоции и даже в том, как стоят — легко и непринужденно, словно бабочки, готовые в любой момент упорхнуть в другой конец зала, пойти в пляс. Кира же стоит твердо и руку на костыле сжимает крепко, будто сломается, если позволит кому-то себя сдвинуть с места. 

— Кстати, что с тобой? — вновь обращается к ней Таня. — Ты ногу сломала? 

— Разве при переломе не полагается дома сидеть? — Кира пытается отшутиться, но ее слова встречают с недоумением. — Нет, нога не сломана, просто мне сложно ходить без него. Валера не сказал? 

— Нет, про это он не говорил ни слова. Так в чем причина? 

На нее смотрят с любопытством, и Кира теряется от этих взглядов. Она поджимает губы и думает, что же сказать этим девушкам? У нее были готовы отговорки на случай подобных вопросов, но прямо сейчас в мыслях ни одна не всплывает. 

— Мой дедушка тоже хромает, — вдруг начинает одна девушка из компании. — У него атро... атере... какой-то там сколиоз. 

— Атеросклероз, — поправляет ее Кира. — Атеросклероз нижних конечностей, у меня тоже. 

Она облегченно выдыхает, мысленно благодаря ту девушку — пусть ее имя уже забыла — за то, что помогла придумать отмазку. 

— И это навсегда? — обеспокоенно спрашивает Таня. 

Кира смотрит ей прямо в глаза, кивает, а в мыслях проносится один вопрос: «Почему Валера ничего не сказал ей?» Хотя о том, что она поведала в письме, вряд ли станешь говорить направо и налево, но своей девушке он мог сказать. А сейчас Кира стоит перед ней и заливается стыдливым румянцем. Как ей потом в глаза смотреть Тане, если Валера этим же вечером все опровергнет?

***

Морозный воздух неприятно покалывает кожу. Пальцы уже покраснели и едва слушаются, но сигарету еще удается удержать, так что Валера спокойно докуривает третью и собирается достать из пачки следующую. 

— Эй, хорош, — Зима придерживает друга. — Дымишь, как паровоз сегодня. Нахер ты нам нужен будешь с похеренными легкими? 

— Да завались ты, а. 

Турбо не слушает, достает дрожащими пальцами сигарету. Вахит молча подходит и бьет по рукам, отчего и сигарета и вся пачка падают на снег. Реакция следует незамедлительно: Валера сразу же готов кинуться с кулаками — и все равно, что стоило бы сначала пачку с земли поднять. Он заводится и думает лишь о том, как вмазать другу. Сутулый пытается придержать, но сил едва хватает. А Зима стоит ровно и смотрит, не собирается ни обороняться, ни бить первым. 

— Это ты из-за Таньки так, да? 

— Да пошла нахер эта Таня. 

Турбо вырывается из хватки Сутулого, но не нападает на Вахита, — что крайне удивляет, — а поднимает пачку сигарет и кладет ее в карман. У Валеры лицо красное, и не понятно, от холода или от обуявшей его злости. 

— Или это из-за девки, которая подножку поставила? — продолжает Вахит, усмехаясь. 

— Она тоже пусть нахер идет, калека слепая. 

— Да ладно те, че обзываешь сразу. 

— Если стоять нормально без палки своей не может, хули на дискотеку приперлась?

Сутулый чувствует себя крайне не комфортно. Врываться в разговор старших не собирается, но стоит на стреме, вдруг дело до драки дойдет. А Зима с Турбо могут подраться — сейчас для этого причин даже больше, чем обычно. 

— Ну заблудилась, с кем не бывает, — Вахит шутит, а Валера только бросает на него гневный взгляд. — Раз дело не в Тане и не в той девчонке с костылем, то в Кире, да? Бесишься, что она не приехала? 

В ответ Зима ожидает получить очередное «нахер ее», но друг ничего не отвечает. Валера только тяжело выдыхает, выпуская изо рта клубы пара, трясется — опять же, непонятно, от холода ли? Вахит смотрит на Сутулого — тот уже явно весь промерз до костей и ждет не дождется, когда они вернутся в ДК. А потом Зима кладет руку на плечо Турбо и говорит: 

— Нахер ее? 

Тот снова молчит, смотрит на Вахита без всякой злости, вообще без единого намека на какие-то эмоции. Взгляд стеклянный, словно Валера не на друга смотрит, а сквозь него. 

В мыслях он пытается оправдать Киру по-разному: может, мать ее все-таки запретила, а может они опаздывают просто. Но лучше ему от этого не становится. Просто так, перебирая в голове сотню причин, он понемногу успокаивается. Он ждал столько лет этой встречи не для того, чтобы в последний момент все сорвалось. Естественно, это заставляет его злиться. Он целый день на взводе, и сцена ревности Тани только усугубила положение. Нервы натянуты, как струны, а она своими едкими словами не то, что проехалась по этим струнами, а вовсе их разрубила. 

— Ладно, может твоя Кира опаздывает просто, — предполагает Вахит. — Мать ее на машине, так? Ну давай смотреть, не подъехал ли кто к ДК. Вот запорожец зеленый стоит, таксишка... — Он жмурится, пытается получше разглядеть. — Москвич красный еще стоит вон там. 

Зима показывает пальцем направление, и Валера в тот же момент поворачивается в нужную сторону. Машина кажется знакомой. Он помнит, что похожая стояла у них во дворах, но точно сказать не может. 

— Сутулый, че стоишь? У тебя зрение получше, какие еще машины видишь? 

— Да больше нет, — отвечает он Вахиту и немного отходит от парней, рукой делает «козырек» и всматривается. — В запорожце никого, а вот в москвиче сидит кто-то... женщина, кажется. 

— Что за женщина? — спрашивает Турбо взволнованно. 

— Может, у тебя бинокль с собой есть? Я тогда скажу, кто и что там, — Сутулый ехидничает, из-за чего сразу получает подзатыльник. — Может просто поближе подойдем? 

— Не, похер, давайте закругляться. 

Валера сам предлагает идти обратно. За этот вечер он уже достаточно понервничал — сил больше не хватает. И сам знает, что хуже будет, если он, преисполненный надеждой, подойдет к машине, а внутри ни Киры, ни ее матери не обнаружит. Чисто из принципа тогда будет ждать на улице, выслеживая каждую припарковавшуюся машину, пока не окоченеет от холода. Лучше забить на это, вернуться на дискотеку и оторваться там, отбросив все гнетущие мысли. А Зиме с Сутулым, тем более, не нужны эти игры с поиском. Поэтому они кивают и дружной компанией уходят в ДК. 

Когда парни возвращаются в зал, Валера всех опоздавших универсамовцев встречает с натянутой улыбкой, жмет руки. Пытается не думать о Кире и вести себя спокойно, но все же взглядом ищет ее в толпе. Надеется, что узнает ее. 

Универсамовцы сбиваются в свою «стаю», но Валеру на полпути к ним ловит Таня. Вид у нее спокойный, и это сводит Турбо с толку. Он рад, что конфликт между ними, по всей видимости, замят, но поведение девушки настораживает. Таня держит его за руку, выжидает, пока Зима с Сутулым присоединяться к «стае». 

— Нам нужно поговорить, — произносит она тихо, максимально приблизившись к Валере, чтобы он точно услышал. 

— Если ты мне опять сцену ревности хочешь устроить, давай не седня? Лимит уже исчерпан, через недельку приходи.

— Это серьезно, Валер. — Она оглядывается на свою группу девчонок. — Ты почему про Киру ничего не сказал? 

Турбо закатывает глаза и уже из последних сил произносит то, что говорил Тане буквально полчаса назад: 

— Я уже сказал: между нами ничего нет. Я ее позвал просто, чтобы снова увидеться, чтобы она с вами — девочками — потусовалась, потанцевала медляк с кем-то из наших и просто освоилась на районе. Ты понять это можешь или нет? 

— Валер, дуру из меня не делай, — она буквально цедит эти слова. — Я не глухая, проблем с памятью тоже нет. А у тебя вот есть, походу, только не знаю — со зрением или с головой. Хотя Кира уверяет, что ты все знал, и тогда у меня вопрос к тебе: ты заранее предупредить меня не мог? 

Валера не слышит этого едкого вопроса, у него вообще в голове пусто становится после упоминания Киры. 

— Так она здесь? — вопрос слетает с губ сам по себе. 

— Конечно, здесь. 

Этого хватает, чтобы бомба замедленного действия взорвалась. Турбо чуть ли не трясется от обуявшей его радости, тело чувствует новый приток силы, которую необходимо высвободить. Теперь он улыбается по-настоящему искренне, и в глазах мелькает блеск.

Он смотрит на Таню — озадаченную, немного сердитую, и хочет выплеснуть на нее все свои чувства. Просто берет ее лицо в ладони, чтобы она не отвернулась, и впивается в ее губы. Целует со всей страстью, пытаясь через это действие немного успокоиться — скинуть лишнее возбуждение. Таня не сопротивляется, но и на поцелуй не отвечает. Валера от нее этого и не требует, хватает и того, что она терпит. Так проходит полминуты — не меньше, и наконец он отстраняется. Губы горят, да и по всему телу разливается приятное тепло, одного поцелуя оказывается мало, но оттягивать момент встречи Турбо не хочет.

— Ну веди меня к ней тогда. 

— Она с девочками стоит, пойдем. 

Таня еще не пришла в чувство после столь длительного и страстного поцелуя, а Валера уже чуть ли не бежит к ее группе. Она успевает схватить его за руку и заставляет замедлиться. Турбо замечает, что несколько человек пристально наблюдают за ними, но решает не придавать этому значения. Мало ли, может зеваки обычные наблюдают за красивой парой, а может чушпаны с Разъезда зыркают от страха.

В любом случае, все это оказывается неважным, когда Турбо приближается к группе девушек — здоровается со всеми, как положено. Знает по именам каждую, потому что они — универсамовские, за ними глаз да глаз нужен. Но останавливается в момент, когда любезности окончены, имя Киры не прозвучало, а среди девушек остается одна — та самая калека. Турбо не спешит с ней здороваться, даже имени не спрашивает, он еще раз обводит взглядом группу, но среди них новенькой не видит. 

— Это че значит? Кира отошла куда-то? И чего вы с этой тусуетесь? — Валера стоит в недоумении, пристально глядя на девчонку с костылем. 

Та тоже смотрит прямо ему в глаза, и выглядит испуганно. Все девушки переглядываются ошарашенно, а Таня только кивает в сторону незнакомки и заявляет: 

— Так вот она, Кира, не узнал? 

— Бред какой-то, — выплевывает Турбо в ответ. 

Он начинает нервничать. Его взгляд заставляет калеку стушеваться, и она играет в молчанку — ни подтверждает, ни опровергает слов Тани. В лице этой девушки Валера находит что-то знакомое. Подругу он давно не видел, та фотографию последний раз пять лет назад присылала. Но сам образ в памяти остался, и калека под него идеально вписывается, если, конечно, не учитывать костыль. 

— Тебя кто на дискач привез? 

— Мама. 

— Мать твою как зовут? 

— Лейсан. 

— Ты не местная? 

Кира кивает. От такого допроса любому станет не комфортно, но Турбо сейчас будто не думает об этом. Ему плевать, напрягают ли его вопросы как-то саму девушку или нет, нужны факты, чтобы картина в голове полностью сложилась. 

— Откуда приехала и когда? 

— Из Москвы, третьего декабря. 

Турбо заканчивает на этом. Сведений вполне достаточно, но он до последнего не хочет верить. Таня с подругами смотрят на развернувшуюся сцену, продолжают держать «кольцо», чтобы скрыть все от посторонних. 

— Кир, — Валера обращается к подруге детства, и та вновь поднимает на него взгляд. — Нахер тебе костыль? Это твой партнер на вечер? 

— Мне нужно, я без него ходить не могу. 

— Угу, ясно... Ты же в курсе, что с переломом нужно в больнице лежать или дома — да где угодно, а не на дискачи ходить? 

— У меня не перелом. — На глазах у Киры уже слезы наворачиваются. — Я же в письме объяснила, ты не читал? 

— У нее атеросклероз, — отвечает Таня. — Болезнь такая. 

Турбо кивает и продолжает прожигать Киру взглядом. Он несколько секунд молчит, похрустывает костяшками пальцев. Никто из компании не решается и слова сказать — Кира, в том числе. Начинается музыка для медляка, но никто не отходит. 

— Так, а мать твоя что, сказать не могла? И как давно у тебя эта хрень? 

— Уже четыре года. 

Валера обводит взглядом всех собравшихся девушек, а затем кивает в сторону своих пацанов — дает им право уйти. «Кольцо» разрывается, но взгляды — обеспокоенные, с толикой осуждения — до последнего обращены на Турбо. Таня остается с ним. 

— Ясно. — Валера прикусывает нижнюю губу и прекращает хрустеть костяшками. — Ну тогда веселись, че. Только костылем своим сильно не размахивай. 

Можно было бы принять его слова за шутку, если бы только он не был так серьезен. Сарказм льется с его уст, словно яд — медленный, парализующий. А Турбо и не пытается обратить все в шутку, он ужасно зол — и на Киру, и на самого себя, и на Таню тоже и вообще, наверное, на весь мир. Но у него просто нет сил уже для того, чтобы выплескивать весь этот негатив. Вся та энергия, что еще несколько минут назад растекалась по жилам и будоражила, испарилась в один момент. 

Он чувствует себя разбитым и опустошенным, когда бросает последний взгляд на Киру и уводит Таню к танцполу.

***

Из колонок доносится песня о несчастной любви. Пары танцуют, прижавшись друг к другу, а одиночки липнут к колоннам, глядя на все это с тоской. Кира же вовсе не смотрит на них — настойчиво уводит взгляд от танцпола, на котором сейчас ее друг детства непринужденно танцует со своей девушкой. В душе одно лишь желание — уйти отсюда и как можно скорее. 

Она бредет к выходу из зала. Никем не замеченная, открывает дверь и выходит. Яркий свет в холле слепит, однако глаза к нему быстро привыкают. Что хуже — жгучие слезы льются по щекам, и никак не останавливаются, сколько не вытирай. Гардеробщица, еще не увидев Киру, но узнав ее по характерному стуку костыля о плитку, ехидно говорит: 

— Ты продержалась дольше, чем я думала, почти час. 

Кира подходит, сует номерок без всяких слов. Ее вид пугает женщину: та быстро отдает пальто и даже выбегает из гардероба в холл. 

— Все-все, не надо плакать. Я твоей матери сказала подождать тебя, она в машине сидит, иди скорее. 

Гардеробщица помогает надеть пальто, застегивает пуговицы. Кира хочет отказаться от помощи, но она не в состоянии: дрожащие пальцы не слушаются, а слова застревают в горле комом. Женщина провожает ее до выхода — придерживает зачем-то, хотя Кире это не нужно. А затем гардеробщица резко останавливается и говорит: 

— Здесь подожди, я пойду шубу надену и помогу до машины дойти. 

Не дождавшись ответа, женщина убегает — слишком резво для своих лет. Для Киры это подобно издевке. Хватит с нее на сегодня. Она не собирается ждать помощи, толкает дверь локтем. Свежий морозный воздух сразу ударяет в лицо, и приходится приложить чуть больше усилий, чтобы выйти из холла. Когда Кире это наконец удается, она просто отпускает злосчастную дверь. Та захлопывается с громким звуком. 

Дальше идет спуск вниз по лестнице — ступеней двенадцать, не меньше. И все они покрыты толстой коркой льда. Кира встает у перил, крепко держится. Ставит на ступеньку сначала костыль, и только потом ногу — выверенная схема. И все у нее получается, вплоть до того момента, пока она не вспоминает Валеру. Хочется отогнать эти мысли, но в голове встреча с ним прокручивается на повторе. И чем больше Кира думает об этом, тем сильнее желание поскорее добраться до машины. 

Она начинает торопиться. Когда в сознании крутятся последние слова Валеры, костыль начинает скользить по ледяной лестнице, а Кира не вовремя ослабляет хватку на перилах. Падение оказывается слишком быстрым и болезненным. Она ударяется затылком о ступеньку: искры из глаз сыпятся, а в ушах стоит гул. 

Кира пытается подняться, но тело будто сопротивляется. К ней подбегает женщина — та самая гардеробщица — уже в шубе и шапке, осматривает, помогает приподняться. 

— Сказано же было тебе! — она чуть ли не вопит. — Сильно ударилась? 

— Нормально все, только голова кружится немного, — Кира отвечает, когда женщина помогает ей принять сидячее положение. 

— Голова у нее кружится, прости Господи, хорошо хоть вообще бошки не лишилась. 

— Костыль... помогите, пожалуйста, — Кира указывает в его сторону пальцем и пытается собраться с мыслями. 

— Да в порядке твоя деревяшка, ну в самом деле — лучше бы о себе беспокоилась, — женщина быстро передает вещь хозяйке. 

— Я нормально. Ступени просто... скользко тут у вас. 

— Ну простите, не май месяц, — гардеробщица продолжает возмущаться, но помогает Кире встать. — Я сейчас скорую вызову, если нормально не встанешь. 

Кира слабо отнекивается, а женщина тычет ей в лицо пальцами и начинает проверку — мол, сколько пальцев видишь. Ответить нетрудно, ничего не плывет перед глазами и не двоится. 

Только после этого гардеробщица успокаивается, но не уходит. Помогает Кире спуститься и, более того, провожает прям до машины. Но Лейсан она не рассказывает о произошедшем, а та спрашивать ничего у женщины и не собирается. Мама спокойно читает какой-то журнал вплоть до того момента, пока Кира не заваливается на заднее сидение. 

— Ну, как все прошло? — Лейсан переводит зеркало заднего вида на дочь. 

— А? Да нормально все. 

— Познакомилась с кем-нибудь? 

— Да, там девочки классные были. — Кира старательно прячет взгляд, притворяется, что ремень заклинило. 

— А что насчет мальчиков? 

— Не успела ни с кем познакомиться. 

Мать игриво хихикает и убирает журнал в бардачок. 

— Ладно, можешь не рассказывать, если стесняешься. А что насчет Валеры? 

Когда Кира слышит это имя, ей становится не по себе. Тело бросает в дрожь, дыхание сбивается и в мыслях опять всплывает его лицо. Со злостью Кира вонзает замок ремня в крепеж.

— Расскажу все, когда дома будем, хорошо? Я очень устала, — звучит чуть более агрессивно, чем хотелось бы, но Лейсан игнорирует враждебные ноты в голосе дочери.