Глава 23: «На пути к сокровищу»
Лес тянулся бесконечно. Мокрый мох хлюпал под ногами, птицы молчали. Только тяжелое дыхание и редкие переговоры. Северин шёл впереди, карта у него в руках. Тимофей шёл чуть позади. Иногда его задевали плечом, будто случайно. Иногда — оборачивались с косым взглядоми. Он знал: они помнят, что он увёл у них корабль и что он сделал с Мериновым («Клыком»). Он — не один из них.
— Долго ещё? — буркнул Гарик Сотников, поправляя рюкзак. — Местность-то незнакомая.
— Пока метки сходятся, — ответил Северин, не оборачиваясь.
— Скажешь тоже. У Шрамова метки на берёзе — да её лет десять как срубили, — пробурчал Бык.
Сзади захрипел хриплый смешок.
—Давайте мальца спросим, может, он и тут нас ведёт, как с кораблём. А?
Тимофей сделал вид, что не слышит. Но ускорил шаг.
Когда остановились на привал, он тихо отошёл к кустам — якобы в уборную. На самом деле хотел просто перевести дух. Сердце стучало. От напряжения или от страха — он уже не понимал.
Тут он услышал. Глухо, из-за деревьев — голоса.
— Слушай, Слав, — шёпотом принадлежал Геннадию «Клыку» Меринову. — А чего мы вообще пацана с собой тащим, а? Он ведь, прости, корабль у нас увёл. Мы теперь как дураки по лесам скачем.
— Тише ты, — проворчал Славик «Бык» Морганов. — Север сказал — надо, значит, надо. Сам знаешь, как он решает.
— Да не пойму я, на кой он ему сдался, — процедил Меринов. — Вон ходит с нами, молчит. Глянет — и мороз по коже. Я бы такого к костру не подпускал.
— Он за него ручается. Сказал — никто не тронет, — мрачно ответил Славик. — Но всё это жутко, Гена. Жутко.
— Ага. Не нравится мне он. Хитрый, как змея. Молчит, а всё в башке крутит. Я бы его…
— Что бы ты с ним сделал? — вдруг спокойно, но с угрожающей чёткостью раздался голос сзади.
Оба вздрогнули. Из темноты шагнул Север.
— Мы просто… — начал Клык, но Северин поднял руку.
— Я сказал ясно: пацана не трогаем. Пока он нужен — он с нами. Не нравится? Ваш выбор.
Он сделал шаг ближе.
— Или ты думаешь, что твоё мнение важнее моего слова, Геннадий?
Меринов на мгновение замер, будто пойманный на краю. Его лицо, обычно обрюзгшее и покладистое, вдруг покраснело от накопившейся злобы и выпитого на привале самогона.
— Слово… — выдохнул он, и в голосе поползла опасная, пьяная дерзость. — У всех слова есть, Север. А потом смотришь — и людей нет. Как с той… как с твоей…
Он не успел договорить. Северин двинулся вперёд так резко, что трость в его руке превратилась не в опору, а в продолжение руки. Он не ударил — он просто упёр её концом Меринову в грудь, прижав к стволу сосны. Всё произошло беззвучно, но с такой силой, что у Геннадия вырвался хриплый выдох.
Вокруг воцарилась мёртвая тишина. Даже птицы, казалось, затаились. Бык отступил на шаг, потупив взгляд. Все остальные, кто был неподалёку, замерли, будто вжавшись в землю.
— Забудь, — сказал Северин. Его голос был тихим, но каждый слог падал как лёд. — Забудь, о чём хотел сказать. И запомни раз и навсегда: ты здесь не для того, чтобы копаться в чужом прошлом. Ты здесь для золота. Как и все.
Он медленно отвёл трость. Меринов, бледный, с побелевшими губами, лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Всем ясно? — Северин обвёл взглядом остальных. Никто не ответил. Не нужно было. — Тогда встаём. До заката ещё час хода. Сокровище Шрамова ждать не будет.
На плече Северина сидел попугай Шрамов, красный, с зелёными перьями на шее. Он клацнул клювом и, будто в подтверждение, прохрипел:
— «Убрать крысу! Убрать крысу!»
Северин хмыкнул — коротко, беззлобно — и ушёл вперёд, к тропе. Попугай ещё пару раз хрипло повторил свою угрозу.
Люди молча поднялись, зашуршали рюкзаками. Конфликт был исчерпан, но в воздухе ещё висело напряжение — тяжёлое, как перед грозой.
А Тимофей, всё это время прятавшийся в кустах, стиснул кулаки. Он хотел уйти, убежать, но знал — шум привлечёт внимание. А если они заметят, что он подслушал — конец. Он медленно отполз назад и вернулся, стараясь не показать, что что-то услышал.
Когда через несколько минут колонна снова тронулась в путь, Тимофей не выдержал и, поравнявшись с Севериным, тихо спросил:
— Про кого он… Меринов… говорил?
Северин даже не повернул голову. Шёл, опираясь на трость, с невозмутимым лицом.
— Про того, кого уже нет, — ответил он так же тихо, почти шёпотом. — А кого нет — того и не было. Запомни это, Есенин. Иногда самое умное — не понимать.
Тимофей промолчал. Ответ был как закрытая дверь. Он ничего не понял, но почувствовал холодок за спиной.
Позже, когда они снова шли по лесу, он шагал рядом с Северином. Молчал. Но Северин вдруг сказал негромко, будто ни к кому не обращаясь:
— У страха глаза большие. Но страх полезен, если не парализует.
Тимофей не ответил. Только крепче сжал зубы.
Он знал,что если хочет выжить — должен быть умнее.
Он должен переиграть их. Всех.