Глава третья. Я рядом
- Эмма, я вижу, что ты что-то хочешь. Говори. Не пытайся от меня скрывать. Я по твоим повадкам всё вижу.
- По каким, Анна? - несмело спросила Эмма.
- Глаза опускаешь, губы кривишь. Мне аж смотреть больно!
- Прости, Анна.
- А толку-то извиняться? Это я должна перед тобой извиняться, что раньше не спасла тебя и не научила жить по-человечески. Хотя... извинениями не отмоешься. Ну, так что ты хочешь, а молчишь?
- Я не знаю... есть ли у нас... э-э...
- Что?
- Книги на английском языке. "Джейн Эйр"¹, например. Продаются?
- А, это? Ну, так я тебе и предлагаю пойти в город. За книгами. Может, ещё чего купим (только молю: не молчи!), а потом перекусим чего. Идёт?
- Да, - слегка улыбнулась Эмма.
Анна надела изумрудно-зелёное платье с белым воротником, Эмма - чёрное. Анна посмотрела на неё.
- У тебя только чёрные?
- В основном. Мама другие не разрешала.
- Ясно. Ну, сейчас, думаю, можно другие.
- Почему?
- Потому что мы в Мексике, стране христиан-католиков, а не в протестантском змеятнике, прости, Господи...
- Анна, чего ты?
- Да просто посмотри на меня: я в зелёном платье. Сожжёшь меня как ведьму²?
- Нет.
- Я католичка. Я нищая и неуспешная³?
- Нет.
- Вот и всё. Слушай меня, и ты будешь счастлива и успешна.
Здесь уже Эмма не могла возразить: она слишком любила и уважала Анну.
- Ладно, идём, - позвала Анна, и они пошли.
***
Поймав повозку, Анна и Эмма добрались до шумной Гвадалахары. Повсюду лавки: фруктовые, бакалейные, книжные, обувные, с одеждой... Ремесленные мастерские, кондитерские и трактиры⁴ дополняли городской пейзаж. Люди неспешно шли, кто куда. И все разные: от только что перебравшихся в город крестьян до разодетых светских львов и львиц.
Оправив тёмно-коричневый капор с чёрной лентой, Анна заговорила:
- Так, человек мой дорогой. Вот мы и в городе.
- Очень много людей, Анна.
- Они не кусаются. Все идут по своим делам. Главное - в тёмные переулки не заходить. Там-то небезопасно. Пошли. Я рядом. И за тебя кому угодно бошку оторву. Хоть я и женщина и мне почти пятьдесят, не такая я слабая.
- Хорошо, Анна.
- Идём в книжную лавку?
- Да.
Лавка была недалеко: встроенное в большой трёхэтажный дом здание кофейного цвета, с надписью "Книжная лавка синьора Гарсии", сразу бросалась в глаза.
- Заходим. Это здесь.
Зашли в лавку. Мужчина лет сорока, в красивом чёрном жилете и таких же брюках, стоял за прилавком. Его сомбреро лежало⁵ прямо на прилавке рядом с ним.
- А, Анна! - обрадовался он, увидев постоянную покупательницу. - Привет. Чего на этот раз такого желаем?
- Привет, Хосе. На этот раз не мне. Это Эмма, моя двоюродная сестра. Сегодня она твой покупатель.
- Ну, тогда Вам чего?
Эмма растерялась:
- Ой, я не знаю... пока не...
- Эмма, ну... ты что мне говорила? "Хочу книгу английского автора". Кого ты там любишь?
- Ой, ну... Шелли читала, Байрона, Скотта... может... кто-то из сестёр Бронте⁶ есть?
- Сейчас посмотрим... - он порылся в книгах на полке, - есть какой-то Вашингтон Ирвинг⁷. "Рип ван Винкль" называется. Или вот он же: сборник "The Sketches Book of Geoffry Crayon Gent". Хочешь? Говорят, товарищ жил в английском Бирмингеме, пока писал это.
Эмма резко подняла глаза. Но в следующий перевела взгляд на Анну.
- Чего ты смотришь на меня преданными глазками? Это твой выбор. Твоё решение. Тебя никто не осудит за него. Я всё оплачу.
- Правда?
- Я похожа на жадину? А, Эммануэла Изабелла Мортон?
Эмма вздохнула и, вроде как, повеселее сказала:
- Беру вот эту, - и указала на "Тhe Sketches..."
- Отличный выбор, - ответил лавочник.
- Вот, видишь, всё хорошо, - улыбнулась Анна и пошла платить.
Когда Анна платила, Хосе наклонился к ней и спросил:
- Что с твоей сестрой? Она будто что-то хочет, но боится сказать.
Анна в двух словах всё объяснила.
- Мать честная! - выпучил глаза лавочник и перекрестился. - Береги её. Ты ей очень сейчас нужна. Храни вас Бог обеих.
- И тебя, Хосе.
Анна повернулась к Эмме:
- Так, это всё? Или ты ещё что-то хочешь, а молчишь, как партизан?
- А можно мне... э-э-э...
- Ну, смелее! - подгонял её Хосе.
- И вторую тоже...
- Которая "Рип..." как-то там?
- Э-э... да... ну...
- Не мямлить! - приказала Анна. - Берём?
- Да.
Заплатили и ушли. Шли по улице. Анна говорила:
- Так, счастье моё. Давай договоримся так: первое: ты сразу говоришь, что ты хочешь. Знаешь, как я не люблю мямлетство и эту никому не нужную скрытность? Слышишь?!
- Да, Анна.
- И второе: проведи хотя бы один день для себя. Просто делай, что хочешь, ешь, что хочешь и говори, что хочешь - и тебе понравится.
- Но это против Бога, Анна!
Анна вздохнула, не зная, что ответить. Но потом придумала:
- Абсолютно нет! Это как Великий Пост: для стариков, женщин и детей можно сделать послабление. А мы с тобой уже старенькие.
- Я не знала про послабления.
- Теперь знаешь. Хочешь себе новую одежду? Сразу говори: да или нет?
- Хочу, но... твои деньги...
- У меня их много.
- Но это же расточительство, Анна!
- Как будто ты каждый день покупаешь платья. Да оно сейчас от старости на тебе треснет! Будешь тут в панталонах стоять, слюни пускать, попу морозить...
- А где здесь магазин с одеждой?
- Иди за мной. Анна всё тут знает. Сейчас как заблестишь у меня!
Эмма только печально улыбнулась.
- Идём, - вздохнула Анна, - я тебя очень люблю и хочу, чтобы ты была красивее всех.
- Ради тебя - я буду, Анна.
- Не надо ради меня. Просто будь. И не спорь.
Магазинчик кремового цвета с вывеской "У синьоры Каверо" красовался витриной с платьями всех цветов.
Сёстры зашли внутрь. Кудрявая продавщица в красном платье и белом сарафане тепло поприветствовала покупательниц. Анна знала и её.
- Привет, Ромина. Вот, я тебе привела покупателя. Сестра моя двоюродная, Эмма.
- Ромина, - представилась она.
- Эмма.
- Ну, сейчас подберём чего-нибудь покрасивее.
- Давай, Эмма, - прошептала Анна, - я хочу увидеть мою красивую кузину. Красивую и которая выберет то, что ей нравится, а не то, что хотят пуритане или ещё кто-то.
- Я поняла, Анна.
- Вот так. Мы этот день проводим для себя. Вперёд!
Через полчаса Эмма принесла платья, красное и белое.
- Анна, помоги: не знаю, какое взять.
- А какое хочется?
- Я... эм...
- Оба хочешь?
- Э... да... то есть нет... я...
- Эмма, - серьёзно отрезала Анна, позвенев кучей денег в толстом кошельке.
Эмма, тяжело вздохнув, протянула, чуть не плача:
- Я оба хочу. Но хватит ли нам на шляпку или...
- Что?
- Может, от шляпки отказаться?
- Это твой выбор, который я всегда приму.
И вдруг Эмма увидела наверху красивые сомбреро с узорами, тёмно-красные брюки и куртку, а к ним - белую рубаху с красным поясом. И застыла на них.
- Что, это хочешь? - спросила Анна.
Эмма не знала, что сказать. Эти тёмно-красный костюм и белая рубаха захватили её всю. Эмма будто была в их власти. "Возьми нас! Возьми нас!" - словно кричали они. Но куда Эмме из знатной семьи костюм обычного пастуха, да ещё и мужской?
- Эмма, послушай, - заговорила Анна, - наши с тобой дедушки носили такое: один был рыбаком, другой - солдатом. Мы не древний аристократический род. Кто у меня брат? Полицейский. А муж, Царство ему Небесное? Прадед был погонщиком ослов. Да, мы с братом получили богатое наследство от деда. Но кому оно, в тартарары, нужнó, прости, Господи?
- Я по отцу - потомок древнего англосаксонского рода.
- Это он тебе сказал? А я как-то краем уха услышала, твоя мать шепталась с подругой: "Всеми силами скрываем, что он - потомок лавочника". Вот тебе и аристократ!
- Да? - ужаснулась Эмма.
- Вот так. Все тайны открою.
Переодели Эмму в те самые костюм и сомбреро. Она пять минут смотрелась в зеркало, а потом вместо ответа на вопрос Анны "Удобно?" молча обняла её. Анна постучала по тощему животу сестры:
- Ну, легко пузу?
- Знаешь, такое чувство... как будто там всё дышит... так легко...
- Ну вот! И обойдётся он нам дешевле, и работать по дому удобнее будет. А платья... да, тоже возьми. Ромина, можно и мне такой же?
Дала. Но чёрный и с голубой рубахой. Заплатили и за новые платья, и за новые удобные костюмы. И у Анны были ещё в кошельке деньги.
- Надо и обувь, Ромина.
- Сапожки?
- Эмма?
- Да.
- Вам обеим?
- Давай. А то на кой чёрт на нас костюмы фермеров и эти черевички кисейных барышень...
Ромина принесла две пары коричневых сапог на кожаных шнурках. Анна помогла Эмме обуться и обулась сама.
- Удобно?
- Да.
- Не тесно ножкам?
- Нет. Очень хорошо.
- Берём?
- Да.
Одетые и обутые, отправились сёстры дальше.
- Ты счастлива, Эмма?
- Я будто в облачках парю.
- Сейчас ещё покушаем - и вообще легко станет.
- Где обедать будем, Анна?
- Знаю я одно такое место. Но одно условие...
- Так? - уже гораздо увереннее говорила Эмма.
- Едим всё, что хотим и сколько хотим. Да, обжорство - грех. Но раз в сорок два года - можно.
Это даже рассмешило Эмму.
- Ну ты и шутница, Анна!
- Я и успокоить, и нарядить, и развеселить умею. Сейчас сумею и накормить. А вот, кстати, и это место.
Это была небольшая пекарня жёлтого цвета, на витрине которой были самые разнообразные пончики, булочки, торты и пироги. В центре всего этого чуда красовалась большая пицца со всем подряд.
Пекарня итальянца по имени Карло. И он тоже знал Анну. Усатый смуглый южанин среднего роста, приблизительно лет тридцати пяти, со всей душой отдавался своему делу.
Анна завела сестру в этот рай выпечки.
- Привет, Карло.
- Привет, Анна. Вижу, не одна сегодня. Чудесные костюмчики!
- Спасибо, Карло. Вот, познакомься: Эмма. Моя двоюродная сестра.
- Карло Бенцони, пекарь и пиццайоло в десятом поколении, - представился он новой гостье.
- Да, Карло, - улыбнулась Анна, - я знаю, как ты дорожишь своим делом и с каким трепетом к нему относишься. Так что накорми нас, а заодно познакомь мою Эмму с действительно вкусной пищей. Хотя для меня нашей домашней вкуснее нет, - последнее Анна пробубнила под нос.
- Хорошо, - засмеялся Карло, - с большим удовольствием.
Стал показывать и рассказывать, терпеливо отвечая на все вопросы Эммы, которая пару раз оборачивалась за одобрительным взглядом Анны, но та специально отвернулась, чтобы у Эммы отпало желание делать это каждые две минуты.
- Ой, они все такие красивые, - восхищалась Эмма, - и, наверное, вкусные. Чувствую, как Вы вкладываете душу в каждое изделие, синьор.
- Это точно. Спасибо, Эмма. И, знаешь, давай на "ты". Я Анну уже много лет знаю, а ты с ней родня.
- Хорошо, Карло. Слушай, а положи мне тогда... ой...
- Смелее! Чего ты?
- Кусочек пиццы. Вон той. С помидоркой и рыбкой. Или чем там?... и... вон то розовое пирожное. Вон то, как кубик.
- О, выбрала! - оживившись, повернулась Анна. - Ты точно выбрала, что хочешь? Или ты опять себя ограничиваешь?
- Да... я всё, Анна... э...
- Да чего ты меня обманываешь? На лице написано... Всё в порядке, деньги есть, кушать, мы договорились, можно всё... Смелее.
Эмма тяжело вздохнула.
- Положи мне ещё вон ту круглую булочку, посыпанную семечками, и вон то круглое пирожное, сиреневое. С черникой наверху.
- Хорошо, - соглашался улыбчивый пекарь и всё выполнял. А потом спросил: - Анна, ты что-то будешь?
- Сейчас выберу. Эмма, тебе кофе, чай с малиной или яблочно-имбирный?
Эмма прокашлялась и быстро, хоть снова будто неуверенно, сказала:
- Яблочно...
- Понял, - кивнул Карло.
Пока Карло всё готовил, Анна поручила Эмме найти место, где сесть, а сама рассказала Карло историю Эммы, отвечая на вопрос об её неуверенности.
- Святые угодники! Дева Мария! - вскричал Карло.
- Тише! - ворчала Анна. - А то она меня убьёт, что я болтаю языком... Приходится. Меня полгорода знает. Стыдно, обидно за всё это. Хоть ложись и подыхай! Да её-то надо... хочется, чтоб пожила. Младшие дети в пансионе. Внуки от сына.
- Береги себя и Эмму. Она у тебя очень красивая, добрая, скромная...
- Я должна. Я чувствую, что мы нужны друг другу...
- Так, а что ты, всё-таки, будешь?
- Ту же пиццу, что и она. И булочку-улитку. Чай малиновый.
Поели за приятной беседой, отойдя от тем уверенности в себе и выбора. Говорили о творчестве Джона Китса⁸ - "на нейтральную тему". Приятная компания. Эмма слушала, говорила и ела, впервые не задумываясь, сколько поглотила - она просто наслаждалась частичками солнечной Италии и читала Анне любимые стихи из-под пера Китса:
Море
Там берега пустынные объяты
Шептанием глухим; прилива ход
То усмирит, то снова подстрекнёт
Влиянье чародейственной Гекаты.
Там иногда так ласковы закаты,
Так миротворны, что дыханье вод
Едва ли и ракушку колыхнёт —
С тех пор, как бури улеглись раскаты.
О ты, чей утомлён и скучен взор,
Скорее в этот окунись простор!
Чей слух устал терпеть глупцов обиды
Или пресыщен музыкою строф —
Ступай туда и слушай гул валов,
Пока не запоют Океаниды!
Поели за совсем чуть-чуть. У Анны было ещё немного песо - на проезд до усадьбы хватит.
- Да-а... Эмма... - протянула Анна по пути домой, - нам с тобой ещё много работать над твоей уверенностью в себе и жизнью в обществе... Будем много выходить на улицу, в гости... Уж подожди: ты у меня будешь ещё такой самостоятельной девочкой...
Обе от души засмеялись.
"Измотанная, но гордая и с чувством выполненного сестринского долга..." - позже записала Анна.
***
Вечером, когда сёстры ложились спать и уже разделись, Анна сказала:
- Так, моя радость. Спи, сколько влезет. Ни о чём не думай, всё у нас будет хорошо. Я рядом. Мы всё перенесём. Сейчас восемь часов. С тебя сон как минимум до четырёх-пяти утра.
- Ой, много! Я в восемь ложусь обычно. Подъём в полночь. Или в полночь лягу - до трёх-четырёх посплю. Вредно много.
- Мама сказала? - спросила Анна, едва сдерживая злость.
- Да.
Анна обняла Эмму.
- Я знаю, как тебе она дорога. И как ты скучаешь без неё. И без отца, но... эх... Понимаешь... не всегда родители бывают правы. Это не плохо. Просто... ну, не знала твоя мама, что как раз наоборот: так мало спать - опасно для здоровья. А спать хорошо и сколько хочется - полезно.
- Да?
- Да.
- А я думала: почему я такая сонная всегда по утрам? Почему тяжело встаю? В молодости, особенно, так было. Думала, ленивая такая...
- Эмма, нет. Это не лень. Это усталость. Любишь меня?
- Почему ты спрашиваешь?
- Тогда поспи от души и проснись поутру счастливой, бодрой и весёлой. Я тебя разбужу, когда надо. Это твоё здоровье. За заботу о здоровье Бог не накажет. Поспишь - Он наградит тебя счастьем и здоровьем, силами на весь день...
- Правда?
- Не сомневайся: мудрая кузина знает, - засмеялась Анна.
Улыбка появилась и у Эммы.
- Давай помолимся.
- Давай, Анна.
Помолились. Кто по-католически, кто по-протестантски. Анна не решилась переучивать сестру. Решила поговорить с ней об этом утром. И извиниться за то, что назвала англиканство змеятником. А пока что - обнялись, носик к носику и спать. В тёплой постели, которую купил Фелипе. С закрытыми окнами. А не на холодной твёрдой кровати без одеяла и матраса и со сквозняком, как при родителях - "для здоровья".
- На тёпленьком и мягоньком лучше спится. Здоровее сон - бодрее утро, - сказала Анна. Тут ей Эмма уже не сопротивлялась: а смысл?
Спать - да не спать. Анна всю ночь караулила сестру, перебиваясь короткими сновидениями. Эмма спала беспокойно: мычала, крутилась, скрипела зубами. Каждые два часа она резко открывала глаза, её начинало трясти: ей казалось, что она проспит, не сделает что-то важное и будет наказана.
- Спи, спи, спи... - шептала Анна, только Эмма подскачет. Старшая сестра ей, почти не касаясь, гладила ей правую щёку, несчастная успокаивалась и снова засыпала. Засыпала, чтобы через час или два вскочить вновь.
"Это ужасно! - думала, чуть не плача, Анна. - Человек даже поспать себе спокойно позволить не может. Когда ты постоянно в страхе думаешь: "А вдруг мне откажут?"; "А вдруг меня накажут?"; "А вдруг я сделаю не так (или не сделаю)?" Что за безумие творилось в этом сумасшедшем доме последние тридцать лет!"
__________
¹"Джейн Эйр" - роман английской писательницы Шарлотты Бронте (1816-1855), написанный в 1847 году.
²Именно пуритане в XVI-XVII веках стали применять эту практику, вопреки мифу о том, что ведьм массово сжигали в Средние века.
³В католицизме, в отличие от протестантизма, порицались успех и богатство, расценивались как грехи - тщеславие и алчность.
⁴Трактир - то же, что и кафе.
⁵В текстах XIX века сомбреро употребляется в женском роде, сейчас - в среднем.
⁶Их три: Шарлотта, Эмили, Энн - все три писательницы.
⁷Вашингтон Ирвинг (1783-1859) - американский писатель, "отец американской литературы".
⁸Джон Китс (1795-1821) - британский поэт эпохи романтизма. Был особенно почетаем в викторианскую эпоху в Англии (1837-1901).