K.E.L.: Держи чувства взаперти

Июнь 2017 года. Париж

В зале было полутемно — ровно настолько, чтобы сцена оставалась единственной точкой притяжения. Свет ложился мягко, без резких контуров, как будто берег дыхание актёра. Оркестр уже замолчал, но мелодия ещё держалась в воздухе — не звуком, а напряжением после него.

Дамьен стоял в центре сцены.

Высокий, подтянутый, с уверенной посадкой корпуса, он держался так, будто сцена была продолжением его тела. Тёмные волосы, слегка вьющиеся, были собраны назад небрежно, как это делают люди, которым некогда думать о причёске. Лицо — выразительное, открытое, с чёткой линией скул и живыми глазами, в которых сейчас было слишком много сосредоточенности для репетиции.

Последние строки он пел почти вполголоса — не для зала, для себя. Это была репетиция, не показ, но он всегда выкладывался одинаково.

— Encore une fois, — сказал режиссёр из темноты.

Дамьен кивнул, сделал шаг назад и начал снова. Голос лёг точно в мелодию — чисто, уверенно, с тем внутренним надломом, который нельзя выучить, но можно прожить. Он не играл Онегина — он в нём существовал.

Когда музыка стихла во второй раз, в зале повисла пауза. Потом кто-то хлопнул — одинокий, негромкий хлопок, больше похожий на жест, чем на аплодисменты.

— Достаточно, — сказал режиссёр. — Перерыв.

Дамьен сошёл со сцены, стянул с себя микрофон и, всё ещё на ходу, провёл ладонью по шее. Свет из зала подчеркнул тонкую линию пота у виска, напряжённые мышцы, живую усталость человека, который только что прожил чужую судьбу.

Он спускался по ступеням, привычно скользя взглядом по залу, и только у третьего ряда замедлил шаг.

Там сидел Каэль.

Он почти растворялся в полумраке — высокий, худощавый, с той сдержанной, собранной внешностью, которая не привлекает внимания специально, но удерживает его. Тёмные длинные волосы ниже плеч, аккуратно, но без старания уложенные, подчёркивали холодный оттенок кожи. Голубые глаза — спокойные, внимательные — следили не за сценой, а за тем, как звук ложится в пространство.

Руки в карманах куртки, плечи чуть опущены, будто ему было комфортнее занимать меньше места, чем он на самом деле занимал. Он выглядел как человек, привыкший быть не на виду — и именно поэтому заметный.

— Ты всё-таки пришёл, — сказал Дамьен, подходя ближе.

— Репетиции у тебя всегда были лучше премьер, — усмехнулся Каэль. — Меньше позы, больше правды.

Дамьен хмыкнул.

— Вот за это я тебя и ненавижу. Ты единственный, кто может сказать такое без последствий.

Каэль пожал плечами — движение сдержанное, почти ленивое.

— Профессиональная привычка.

Дамьен сел рядом, вытянул ноги, сцепил пальцы на затылке и на секунду закрыл глаза.

— Знаешь, — сказал он, не открывая их, — я всё ещё жалею, что ты больше не с нами.

Каэль повернул голову. Свет задел его профиль — чёткий, немного резкий, с линией челюсти, выдающей привычку держать всё под контролем.

— Скучаешь по моему перфекционизму?

— По твоему слуху, — поправил Дамьен. — Только ты умел так работать с мелодией, чтобы она не давила на голос. Всё остальное — компромиссы.

Каэль тихо усмехнулся.

— Я не жалею.

— Конечно, — кивнул Дамьен. — Ты теперь большой человек. Фильмы, реклама, бюджеты.

— Дело не в этом, — спокойно ответил Каэль. — Мне надоело писать музыку в стол. Делать идеально — и потом убирать в папку. А в кино... — он сделал паузу, — там мои мелодии хотя бы живут. Даже если недолго.

— А театр? — спросил Дамьен, приоткрыв глаза. — Здесь они тоже жили.

— Здесь они ждали, — ответил Каэль. — А я устал ждать.

Дамьен посмотрел на него внимательнее — как смотрят не на друга, а на человека, которого давно знают и всё равно не до конца понимают.

— Ты стал резче.

— Я стал честнее, — сказал Каэль.

В зале зажёгся рабочий свет. Чьи-то шаги эхом разнеслись по проходу, кто-то из труппы переговаривался у сцены. Театр возвращался в реальность.

— Всё равно жаль, — сказал Дамьен. — С тобой за пультом музыка дышала.

Каэль чуть улыбнулся — не споря, но и не соглашаясь.

— Зато теперь я слышу её в других местах.

Он поднялся, поправил куртку и коротко посмотрел на сцену — без ностальгии, почти без эмоций.

— Ты был хорош, — сказал он. — Онегин тебе идёт.

Каэль уже знал, что больше не принадлежит этому залу — но ещё не знал, где именно его музыка прозвучит по-настоящему.

Он вышел из театра один.

Двери за спиной закрылись почти бесшумно, и уличный воздух сразу показался холоднее, чем был на самом деле. Париж жил своей вечерней жизнью — шумной, открытой, слишком близкой. Он не стал задерживаться у входа, не оглянулся, не стал искать знакомые лица. Просто пошёл.

Он всегда ходил пешком, когда мог. Это помогало держать расстояние — с городом, с людьми, с мыслями. Набережная встретила его ровным светом фонарей и тихим плеском воды. Сена была спокойной, почти неподвижной, отражала огни без желания что-то приукрасить. Каэлю нравилось это сходство.

Он шёл вдоль реки размеренно, руки в карманах, шаги выверенные, будто внутри у него всегда работал метроном. Лицо оставалось спокойным — не напряжённым, не задумчивым. Просто закрытым. Таким, которое не задаёт вопросов и не ждёт ответов.

Иногда мимо проходили пары, туристы, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то говорил слишком громко. Каэль слышал их, но не впускал. Звуки скользили по нему, как по поверхности воды, не оставляя следа.

Музыка — да. Голоса — нет.

Он привык быть наблюдателем. Человеком, который стоит чуть в стороне, слышит больше, чем должен, и говорит меньше, чем мог бы. Это было не одиночество — скорее форма контроля. Пока ты не приближаешься, с тобой ничего не случается.

На мосту он остановился на секунду, посмотрел на воду. Не потому что искал что-то — просто проверил, что мир всё ещё на месте. Сена текла медленно, равнодушно. Ему это подходило.

Он продолжил путь — мимо фасадов, витрин, тёмных окон. Авеню Габриэль была почти пустой, как и всегда в этот час. Дом, в котором он жил, не выделялся — аккуратный, сдержанный, без попытки произвести впечатление. Каэль выбрал его именно поэтому.

В квартире было тихо. Он включил свет только в прихожей, не стал открывать окна, не стал ставить музыку. Куртку аккуратно повесил на крючок, ботинки поставил ровно, параллельно стене. Всё на своих местах. Всё под контролем.

Он прошёл вглубь комнаты, остановился у стола с ноутбуком, но не стал его открывать. Сегодня — нет. Музыка подождёт. Она всегда ждала.

Каэль сел у окна и посмотрел на улицу — сверху, с дистанции. Так было проще. Не участвовать, не вовлекаться, не объяснять.

Он не считал это бегством. Это был выбор.

И пока город продолжал жить, любить и ошибаться, Каэль оставался там, где всё было тихо, ровно и закрыто.

Телефон завибрировал, когда Каэль уже выключил верхний свет и оставил гореть только лампу у окна.

Он посмотрел на экран и усмехнулся — коротко, без эмоций. Ответил после второго гудка.

— Да.

— Отлично, — сказала Амели. — Ты не спишь. Значит, можно хвастаться официально.

— Это угроза? — уточнил Каэль.

— Это факт, — отозвалась она. — Я сдала самый отвратительный экзамен этого семестра. Тот самый. С комиссией. С вопросами «на подумать» и лицами «мы сейчас посмотрим, кто ты такая».

— И? — спросил он.

— И я вышла оттуда живой, — торжественно сказала Амели. — Более того — с результатом, от которого у одного профессора дёрнулся глаз.

Каэль хмыкнул.

— Поздравляю. Глаз — весомый показатель.

— Я знала, что ты оценишь, — рассмеялась она. — А ещё мне подтвердили стажировку. Летом. Не «посмотрим», а именно подтвердили.

— Ты довольна, — сказал он.

— Я в восторге, — поправила Амели. — Но стараюсь держаться достойно. В отличие от тебя.

— Я всегда держусь достойно, — заметил Каэль. — Просто без восторга.

— Вот именно, — сказала она. — Я хотела тебе это рассказать, потому что ты единственный, кто не скажет: «я же говорил».

— Я скажу «логично», — ответил он.

— Это ещё хуже, — засмеялась Амели. — Но ладно. Мне всё равно приятно, что ты это знаешь.

Он подошёл к окну, прислонился плечом к раме.

— Ты хорошо поработала, — сказал он. — Ты всегда хорошо работаешь.

— О, — протянула она. — Это почти похвала. Я запишу.

— Не увлекайся, — сказал он. — Потом будешь требовать продолжения.

— Я и так буду, — парировала Амели. — Кстати, ты придёшь на выходных? Я хочу отметить.

— Посмотрим, — сказал Каэль без паузы.

— Бинго, — засмеялась Амели. — Я снова выиграла. Ты предсказуем, брат.

— Это называется стабильность, — ответил он.

— Это называется ты не умеешь радоваться за людей публично, — сказала она. — Но я всё равно тебя люблю.

Он усмехнулся.

— Радуюсь молча.

— Знаю, — сказала Амели. — Поэтому и звоню. Чтобы услышать это «молча».

Она сделала короткую паузу, потом добавила легко, будто между делом:

— Спокойной ночи, Габриэль.

Он закрыл глаза.

— Амели, — сказал Каэль ровно, — ты знаешь моё отношение к этому имени.

— Конечно, — ответила она. — Но ты же не думаешь, что я перестану тебя так называть?

— Надеялся, — сказал он.

— Наивный, — рассмеялась Амели. — Спокойной ночи, Каэль. Держи всё под замком, как ты любишь.

— Постараюсь, — ответил он.

Связь оборвалась.

Каэль положил телефон экраном вниз и остался у окна. Ирония исчезла, но напряжения не было.

Он не произнёс имя вслух. Просто позволил тишине снова сомкнуться вокруг — ровно, аккуратно, по правилам, которые он пока ещё умел соблюдать.

Каэль ещё какое-то время стоял у окна, не двигаясь. Телефон лежал экраном вниз, как будто разговор можно было оставить там — вместе со смехом, похвалой, именем, которое он не хотел слышать.

Он выдохнул медленно, почти незаметно, и потянулся к куртке.

Сигареты лежали во внутреннем кармане — аккуратно, в той же пачке, которую он покупал всегда. Он не курил часто и никогда — на автомате. Это не было привычкой. Скорее, разрешением.

Он открыл окно. Париж тут же напомнил о себе — влажным воздухом, далёким шумом машин, чьими-то шагами внизу. Каэль закурил, прикрывая огонёк ладонью, и сделал первую затяжку медленно, будто проверяя, действительно ли она ему сейчас нужна.

Никотин не успокаивал. Он просто фиксировал момент.

Дым растворялся в темноте так же тихо, как исчезали мысли, которые он не хотел продолжать. Имя больше не звучало. Истории Амели улеглись где-то на дне, не требуя ответа. Всё снова встало на свои места.

Он курил, глядя не на улицу, а чуть выше — туда, где свет фонарей уже не доставал. Там было легче не чувствовать, не вспоминать, не задаваться вопросами.

Когда сигарета догорела, он аккуратно затушил её в пепельнице и закрыл окно. Запах остался — слабый, почти незаметный, но настоящий.

Каэль вернулся к столу, выключил лампу и остался в темноте. Это было привычно. Это было безопасно.

K.E.L. Держи чувства взаперти.

Пока это всё ещё работало.