Глава 1. Между небом и потолком
Мали проснулась до того, как зазвучал азан на утреннюю молитву. В комнате стояла та особенная предрассветная тишина, когда город кажется застывшим в ожидании. Первое, что она увидела, открыв глаза, — был потолок. Белый, безупречно гладкий, он напоминал ей больничные палаты, в которых она провела слишком много времени.
Она осторожно повернула голову к окну. Там, за занавесками из тонкого шелка, которые сшила мама, небо уже начало наливаться нежно-жемчужным цветом.
— Сегодня оно будет ясным, — прошептала Мали. Голос звучал слабо, в груди привычно отозвалась тяжесть, будто там, внутри, вместо сердца лежал холодный, неподъемный камень.
Она медленно села на кровать. Каждое движение требовало концентрации. Мали знала: если встать слишком резко, в глазах потемнеет, а сердце начнет биться в паническом, неровном ритме, напоминая о своей хрупкости. Она накинула на плечи мягкий кардиган и подошла к зеркалу.
Из отражения на неё смотрела восемнадцатилетняя девушка с очень бледной, почти прозрачной кожей. Большие темные глаза казались еще больше из-за легких теней под ними. Мали взяла с полки свой любимый платок нежного пудрового цвета и привычными движениями покрыла голову. Под тканью она чувствовала себя защищенной. Для неё это не было просто традицией — это была её идентичность, её связь с Богом, в которой она находила единственную незыблемую опору.
В дверь тихо постучали.
— Мали, дочка, ты проснулась? — голос мамы, Хадижи, всегда звучал с легкой ноткой тревоги, которую та пыталась скрыть за преувеличенной бодростью.
— Да, мам, заходи.
Дверь открылась, и в комнату вместе с мамой ворвался запах новой ткани и мела — вечных спутников швеи. Хадижа несла на подносе стакан воды и таблетки. Она подошла к дочери, поправила ей платок и на мгновение задержала руку на её щеке, проверяя температуру.
— Папа уже в мечети, — сказала мама, протягивая воду. — Сказал, что сегодня после обеда придет мастер, починит твой ноутбук, чтобы тебе было удобнее заниматься арабским.
Мали кивнула, послушно выпивая лекарства. Она ненавидела эти горькие пилюли, которые лишь поддерживали в ней жизнь, но не могли её исцелить.
— Мам, я сегодня хочу подольше посидеть на балконе. Не в кровати.
— Но доктор говорил…
— Пожалуйста, — перебила Мали, и в её глазах вспыхнул огонек упрямства. — Я не хочу смотреть на потолок. Я хочу видеть небо.
Хадижа вздохнула, и в этом вздохе была вся боль матери, которая видит, как увядает её ребенок.
— Хорошо. Я вынесу тебе пледы. Юсуф звонил ночью, ты уже спала. В Нью-Йорке был вечер. Просил передать, что выслал тебе фотографии какой-то огромной библиотеки.
Мали улыбнулась. Старший брат был её связью с огромным миром, который она, скорее всего, никогда не увидит. Нью-Йорк казался ей другой планетой, шумной и бесконечной. Но здесь, в Махачкале, её мир сузился до размеров этой квартиры и вида с балкона.
Когда мама вышла, Мали открыла свой стол. Там, среди учебников по арабскому языку, лежал старый блокнот в кожаном переплете. Она открыла его на первой странице.
«Мои желания. Пока я здесь»:
• Пойти на Бархан-Сарыкум и сделать фотографии в арабском стиле. (Рядом был приклеен маленький кусочек ткани — золотистый шелк, который она тайно взяла из маминого ателье).
• Станцевать вальс под дождем.
• Увидеть закат на пляже Каспийского моря с любимым человеком.
Мали провела пальцами по третьему пункту и горько усмехнулась. «С любимым человеком». У неё никогда не было свиданий, она никогда не держала парня за руку. Кто захочет полюбить ту, чье время истекает, как песок в песочных часах?
Она закрыла блокнот и взяла Коран. Открыв суру «Ар-Рахман», она начала читать вслух. Тихий, певучий голос заполнил комнату. В эти моменты тяжесть в груди отступала. Мали знала, что её сердце может остановиться в любой момент, но пока она читала эти строки, она не боялась. Она была частью чего-то гораздо большего, чем её болезнь и эти четыре стены.
За окном послышались первые звуки просыпающегося города: шум машин, чьи-то далекие крики и рокот моря, которое дышало совсем рядом, скрытое за домами. Мали еще не знала, что этот день, начавшийся так привычно, станет началом конца её тихой жизни.