Там, где не цветёт слива [18+]

Рёко в последний раз обходила храм. В главном зале она опустилась на колени и смиренно уткнулась лбом в отполированные временем доски – не в молитве к Мирумэ, а в тихом прощании. Здесь больше некому было возносить прошения. Последняя хранительница собиралась оставить эти стены на растерзание подступающей тьме.

Вернувшись в свою келью, она собрала скромные пожитки: сменную одежду, ритуальные принадлежности, сушёные припасы. На плечи привычно легло бело-алое храмовое одеяние – её броня. Перед самым выходом, повинуясь какому-то неосознанному порыву, Рёко заглянула в осиирэ – глубокую встроенную кладовую, скрытую в тени раздвижных панелей. В детстве это место казалось ей огромной пещерой, где она прятала свои скромные «сокровища»: гладкие стёклышки, омытые морем, и причудливые речные камушки.

На нижних полках всё так же чинно покоились церемониальные атрибуты, покрытые тонким слоем пыли. Рёко потянулась к самой верхней, дальней полке, ведя ладонью наугад. Пальцы наткнулись не на шершавую холстину, а на удивительную гладь – шёлк, прохладный и текучий.

Жрица затаила дыхание и осторожно вытянула свёрток. В полумраке кельи ожил глубокий, насыщенный чернильный цвет, прошитый тончайшей серебряной нитью. Кимоно матери. То самое, в котором крошечную Рёко когда-то привезли в Хисэй. Казалось, оно до сих пор источало едва уловимый аромат редких столичных духов. Рёко провела подушечками пальцев по спине ткани, безошибочно нащупала вышивку – сплетение острого клинка и волн, тяжёлую, властную печать контроля дома сёгуна.

В памяти ожил душный летний вечер здесь, в Хисэй. Ей было не больше пяти. Мать – тогда ещё живая – туго затягивала пояс оби на детском кимоно. Помнилось, что её волосы пахли мылом и сакурой.

– Запомни, Рёко, – строгий, но приглушённый голос женщины заставлял прислушиваться к каждому слову. – Кагура – это не просто красивые движения на потеху прихожанам. Это язык, на котором смертные говорят с осью мира. Каждый твой шаг вправо – это сотворение порядка, каждый шаг влево – отсечение хаоса.

Мать вложила в крошечные ладони тяжёлые ритуальные судзу. Серебряные бубенцы отозвались чистым, кристальным звоном.

– Когда мир настигнет тьма, человеческая сталь будет бессильна, она лишь преумножит ярость. Но когда ты начнёшь Кагура, твоё тело станет проводником воли Богини. Бьёшь пяткой по настилу – и пробуждаешь спящие токи земли. Делаешь взмах рукой – и поднимаешь ветер, который заставляет тьму сжиматься, – мать подняла голову, её глаза цвета спелых плодов черёмухи горели решимостью. – Однажды ты покажешь тем придворным глупцам, чего мы стоим. Не забывай, кто ты есть на самом деле.

Тогда маленькая Рёко не понимала, почему у матери так отчаянно дрожали руки, когда она вела её по кругу, заставляла держать спину ровно, а подбородок приподнятым. «Держи ритм, Рёко. Если ты собьёшься с дыхания даже долю секунды, пустота ворвётся внутрь и поглотит сердце».

Рёко моргнула, возвращаясь в холодную реальность. Теперь она знала, почему руки матери дрожали: она уже тогда начала сгорать от подступающей к храму тьмы, но отдавала все силы, чтобы пробудить у своей единственной дочери наследственную память о танце.

– Ты тоже заслуживаешь другую судьбу, – тихо прошептала Рёко, обращаясь то ли к шёлку, то ли к призраку матери. Сложив ткань, она бережно опустила её на дно дорожной сумки.

Перед тем как окончательно спуститься к воротам, жрица пришла к одинокому кургану под сенью вековых кедров, где был похоронен наставник. Опустившись в сейдза [1], она закрыла глаза, позволяя молитве литься из самой глубины надломленного сердца. Рёко искала знамения, благословения на путь: не совершает ли она святотатство, вверяя свою жизнь и силу существу, чья природа соткана из обмана?

«Даже если боги молчат, Рёко, помни, твоё собственное сердце – это компас, который всегда укажет тебе верный путь,» – в голове возникли слова достопочтенного Масато. Это было последнее, что он сказал перед тем, как покинуть её навсегда.

– Ты закончила свои проводы? – скучающий тон Рэна вернул в реальность.

Ёкай полулежал на деревянной скамье, закинув ногу на ногу, и лениво играл сорванной травинкой.

Рёко сдержанно кивнула, поднялась с земли, зачерпнула бамбуковым ковшом чистой воды из чаши-цукубай и тремя движениями омыла камни у подножия. Вода с тихим шуршанием ушла в иссушенную землю. Какой же путь укажет её сердце?

– Что будет с храмом, пока меня не будет? – озвучила Рёко главный страх, который не давал покоя. – Если Сигами прорвётся...

– Я не из тех, кто оставляет за собой открытые тылы, – Рэн поднялся со скамьи и потянулся. – О безопасности твоего драгоценного склепа я позаботился.

Он кивнул на конёк крыши главного зала. На фоне рассветного неба сидела крупная трёхцветная кошка. Хвост плавно, почти гипнотически раскачивались из стороны в сторону.

– Не знала, что у этого храма есть бакэнэко [2], – Рёко пристально посмотрела на существо наверху. – Но ты хочешь сказать, что одна кошка справится с целым храмом?

– Ну, ты же как-то справлялась. Кошка ничуть не хуже.

Рёко смерила ёкая суровым взглядом.

– К тому же... – Рэн повысил голос, устремляя взгляд к крыше, – у нас с этой особой очень старые, незакрытые счёты. Она посторожит этот храм столько, сколько потребуется.

Бакэнэко даже ухом не повела, но прекратила раскачивать хвостом. Медленно, с преувеличенным пренебрежением, она повернула к ним голову, щуря зелёные глаза. Не шипение, а скорее презрительное «пф-р-р-р-р» донеслось сверху. Затем она демонстративно принялась вылизывать лапу, всем видом показывая, что в разговоре она не заинтересована.

– Я не уверена, что это мудрое решение... – Рёко удручённо покачала головой.

– Доверие, жрица, – это единственное условие выживания для нас.

– Доверие? Да я увидела тебя только вчера! О каком доверии может идти речь? Ты – ёкай, чьи сородичи веками досаждали людям. Я иду с тобой, потому что должна спасти эту землю, но не проси меня закрывать глаза на то, кто ты такой.

Она сама удивилась этой вспышке. Горячая волна окатила её с головы до ног, сжигая привычную сдержанность. Всё же одиночество не стёрло нрав, а лишь придавило крышкой – и теперь эта крышка сорвалась под натиском тревоги и возмущения.

Рэн наблюдал за вспыхнувшим девичьим лицом почти с интересом.

– Обстоятельства – жёсткие попутчики, – сказал он чуть мягче. – Они свели нас. Этой твари, – он кивнул на кошку, – можно доверять. Она лишь играет в беззащитность, и сейчас её интересы совпадают с нашими.

С крыши донёсся тихий, но отчётливый звук, похожий на ворчание.

– Твоя часть – танец и вера. Моя – всё остальное. Это честное разделение обязанностей. Договорились?

Рёко закусила губу. Взгляд скользнул от загадочного ёкая на стража, затем на ворота, за которыми лежал спуск с горы, всё опасное и неизвестное. Она медленно выдохнула, и с этим выдохом словно отпустила всё, что держало её здесь годами.

Жрица не ответила, просто твёрдо пошла к воротам и шагнула за их границу, не оглядываясь. Оглянуться – значит дать своей тоске корни, которые будут тянуть назад.

Туман висел над лесом тяжёлыми пологами. Казалось, даже воздух стал осязаемым, вязким – каждый вдох оставлял во рту привкус мха и древесины.

Рёко шла на полшага позади Рэна. Её дорожная сумка мерно билась о бедро. Лис двигался плавно, текуче, что выдавало в нём существо совсем иного порядка. У покосившегося дерева свернул направо, хотя тропа явно вела влево. Юрко скатился со склона, таща за собой девушку, и у камня с лишайником резко шагнул между двумя стройными соснами.

– Ты дышишь слишком громко, – не оборачиваясь, бросил Рэн. – В Скрытых землях хищники ориентируются на стук чужого испуганного сердца. Сбавь темп.

– Моё сердце бьётся так, как положено человеческому, – отозвалась Рёко. – Если для тебя спуск – лёгкая прогулка, то я, в отличие от некоторых, несу на себе груз.

Рэн резко остановился. Рёко едва не врезалась в его широкую спину, успев затормозить в последний момент.

– Груз? – тихо, с обманчивой мягкостью переспросил он и развернулся всем телом. – Твой единственный «груз» – это твоё упрямство. Поверь, будь моя воля, я бы оставил тебя в храме. Мне не нужна обуза, которая начнёт жаловаться на усталость до того, как мы пересечём первую границу. Хочешь вернуться к своему алтарю? Дорога пока ещё открыта. Мы придумаем какой-нибудь другой план по спасению этой земли.

Рёко стиснула зубы так, что заболели челюсти. Надменность ёкая ранила, но она знала – это проверка на прочность, хватит ли ей духа на долгий и сложный путь, не сбежит ли перед лицом опасности.

– Я не вернусь, – твёрдо ответила жрица, прямо встречая колючий взгляд. – И я не жалуюсь. Иди дальше, ёкай.

Рэн посмотрел на неё сверху вниз и пошёл дальше.

– Здесь пространство, – он скользнул под веткой, а Рёко чуть не вписалась в неё лбом, – мнётся. Как бумага. Надо знать, где сделать складку.

– Ты сравниваешь дорогу в мир ёкаев с оригами? – ноги едва поспевали за проводником, поскальзываясь на влажной листве и хвое.

– Да, вроде того, как люди складывают журавликов из бумаги. Схожий процесс. Бумага покорно складывается под давлением пальцев, как пространство под ногами, идущими в нужном направлении. Бумага запоминает каждое прикосновение, и пространство запоминает, как были протоптаны дороги. Эта тропа не пользуется спросом, поэтому может получиться попасть в нужное место не с первой попытки.

– То есть существуют и другие тропы?

– Множество.

– Как вообще возникают эти тропы?

– Очень просто: если у тебя есть исходная и конечная точки, то ты в любом случае придёшь туда, куда тебе нужно.

Внезапно Рэн схватил её за руку:

– Сейчас, – и рванул в сторону.

Рёко ожидала удара об один из стволов, которые их окружали, но вместо этого туман порвался и ноги ступили на упругий мох.

Всюду разносилась пьянящая сладость, как от множества спелых персиков. Здесь глицинии цвели вопреки всем законам времени. Стволы вздымались к небу, с них струились водопады синих и фиолетовых соцветий. Цветы шевелились, будто дышали, осыпая блестящую пыльцу.

Ёкай всё ещё крепко держал жрицу за кисть. От тепла его ладони – слишком горячей, почти обжигающей для человека – по коже пробежали мириады мурашек. Рёко поспешно выдернула руку из хватки и сделала шаг назад, церемонно поправляя рукава.

– У нас так не принято, – холодно отрезала она.

Лис посмотрел на неё с язвительной усмешкой. Его забавляло, как Рёко пыталась цепляться за человеческие приличия там, где они ничего не стояли.

«Человек... Смертная...» – донёсся до ушей поток шёпотков.

– Кто это? – спросила Рёко и с опаской оглянулась.

Шёпот шёл ото всюду: от цветов, плещущейся неподалёку воды, корней деревьев. Мир духов реагировал на чужака.

– Это Скрытые земли, – Рэн широко раскинул руки, словно пытался объять всё это завораживающее пространство. – Здесь давно не ступала нога человека. Мир чувствует твоё присутствие, пытается тебя «понять».

– И что это значит?

– Не забивай голову. А вот что действительно важно – тропа сегодня оказалась капризной, и мы вышли не совсем там, где нужно. Придётся пройтись пешком. И желательно убраться отсюда до темноты. Мало ли, кто из диких духов учует твой сладкий человеческий запах, – Рэн плотоядно облизнулся.

Ветви глицинии раздвинулись перед путниками сами собой, гостеприимно приглашая пройти дальше. Впереди, на развилке, высился древний указательный камень – массивный валун с глубоко высеченными кандзи.

– Это работа человеческих рук, – пояснил Рэн, предвосхищая её вопрос. – Раньше, до раскола, люди жили бок о бок с ёкаями. Они ставили эти камни, чтобы ваши паломники не заплутали в здешних землях.

Они повернули налево и вышли на прямую тропу.

– Ты не сказал, куда мы идём, – напомнила Рёко, попутно разглядывая живописные пейзажи.

– В Воронье гнездо. Мы вряд ли успеем дойти до захода солнца. По пути должен быть постоялый двор. Я останавливался там... – губы растянулись в блаженной улыбке от настигнувших воспоминаний. – Правда, давненько это было. Надеюсь, это чудное местечко по-прежнему держится на плаву.

Рёко покосилась на лиса, но ничего не сказала, лишь поняла, что больших ожиданий на ночлежку возлагать не стоит.

Спустя час, когда солнце уже клонилось к закату, тропа окончательно затерялась в густых, влажных объятиях леса. Древние деревья с переплетёнными корнями, казалось, молчаливо наблюдали за их шествием.

– Стой. Ни звука, – рука Рэна внезапно преградила путь Рёко, его пальцы впились в ткань её хаори.

Рёко замерла, не понимая, что происходит. Но вскоре до неё дошёл запах – едкий, металлический, запах окисленного железа, настолько сильного, что закружилась голова, а перед глазами поплыли тёмные пятна.

Где-то впереди, среди густых кустов, послышалось шевеление. Захрустели ветки, и на тропу медленно выползло существо. Когда-то оно, возможно, было величественным оленем, но теперь Сигами переписало его природу. Шерсть вылезла клочьями, обнажая сочащуюся чёрной гнилью плоть. Один рог был сломан, а на его месте виднелись костяные наросты, напоминающие шипы.

Рёко смотрела на оленя, почти не дыша, и боялась пошевелиться. Её охватил первобытный страх. Прежде она не видела монстров Сигами. Может, он их не заметит и пойдёт дальше?

Но тварь медленно повернула голову. Из пустых, затянутых плёнкой глазниц на них уставился бездонный мрак. Создание издало хриплый рёв, который пробирал до костей и отзывался эхом в самой глубине леса.

Рэн вынул из рукава веер. Это была искусная работа безымянного кузнеца: каждая перьевая пластина была выкована из воронёной стали, лёгкой и смертоносной. Вокруг ладоней соткались первые, робкие искры лисьего огня, танцующие на кончиках пальцев. Но не успело пламя разгореться, как символ на его шее, скрытый под воротом хаори, вспыхнул ослепительно-белым светом. «Подчинение».

Лис судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы, его тело содрогнулось от боли. Лисий огонь погас.

– Значит, по старинке, – прошептал он, и в этом шёпоте была смесь ярости и бессилия.

Рэн совершил молниеносный прыжок. Блеснула сталь. В следующее мгновение создание Сигами повалилось на землю и тут же расщепилось в облако едкого пепла, которое подхватил ветер.

Рёко стояла в оцепенении, ошеломлённая быстротой схватки. Пыль от Сигами все ещё витала в воздухе, и она инстинктивно прикрыла рот рукавом.

– Ты в порядке? – тихо позвала Рёко. Голос дрожал. В нем боролись страх перед силой ёкая и искреннее беспокойство.

– Естественно, – буркнул Рэн, чьё дыхание было тяжёлым, прерывистым, спина напряжена. – Можешь проходить, только не смей дышать этим пеплом.

Жрица осторожно обошла место, где мгновение назад было чудовище. Когда она поравнялась с ёкаем, она почувствовала, как от него исходит сильный, почти осязаемый жар. Казалось, первородная магия, которую сдерживала цепь «Подчинения», бурлила в его жилах, сжигая изнутри. Она увидела, как его пальцы судорожно сжимают рукоять веера.

Рёко ничего не сказала. Не стала предлагать помощь, зная, что наткнётся на очередную грубость или презрительный взгляд. Она просто поправила лямку сумки и пошла вперёд, задавая новый, более спокойный и осторожный темп.

Рэн постоял ещё несколько мгновений, глядя на её удаляющуюся бело-алую фигуру, которая казалась такой хрупкой и крошечной на фоне возвышающегося леса. Его дыхание постепенно выровнялось, а безумный блеск в глазах сменился привычной, усталой отрешённостью. Спрятав веер, он бесшумно двинулся следом.

Путь усложнил внезапно начавшийся ливень. Дорога, размытая дождём, превратилась в грязное месиво, и каждый шаг давался с трудом, глина налипала на гэта [3], утягивая вниз. Вымотанная физически и опустошённая морально, жрица двигалась на одном упрямстве, мечтая лишь об одном – упасть лицом в сухую циновку и больше не шевелиться. Она ловила себя на мысли, что готова отдать что угодно ради сухой одежды и чашки горячего чая. Рэн же, словно в насмешку над её мучениями, шёл скользящей, невесомой походкой. Грязь под его ногами будто расступалась, не смея осквернить изысканные одежды.

Рёкан возник перед ними из пелены ливня внезапно, словно призрачное видение. На покосившейся вывеске с облупившейся краской едва угадывались иероглифы: «Белый журавль». Одинокий фонарь, подвешенный на кованом ржавом крюке, качался под порывами ветра, разливая тусклый жёлтый свет. Его едва хватало, чтобы осветить низкую арку и гравийную дорожку, ведущую внутрь.

Сам рёкан представлял собой массивное, угрюмое строение из потемневшего от времени кедра – не ветхого, но тёмного, почти чёрного от влаги и прожитых лет. В строгих, рубленых линиях не было ни капли гостеприимства – только суровая основательность.

«Жутковатое местечко», – подумала про себя Рёко, пока пыталась отжать мокрые волосы.

Хозяин появился из боковой двери – сгорбленный старик с лицом, напоминающим печёное яблоко. Оглядел гостей без особого интереса, сплюнул в сторону и спросил хрипло:

– На ночь?

– На ночь, – кивнул Рэн.

– Денежки вперёд.

Рэн бросил монеты – старик ловко поймал их в воздухе и сунул за карман. Повернулся и зашаркал в темноту, бросив через плечо:

– Вторая комната на втором этаже. Еду принесу. Жаровня есть, дополнительные дрова за отдельную плату.

Рёко растерянно переглянулась с Рэном. Тот только пожал плечами.

– Вот это сервис, – усмехнулся он.

Они поднялись по скрипучей лестнице, которая жалобно охала под каждым шагом. Коридор второго этажа был узким, с низким потолком, пахло сыростью и плесенью. Бумажные перегородки в нескольких местах были заклеены газетами.

Их комната оказалась маленькой и квадратной. В углу стопкой лежали футоны [4] – застиранные, но, к счастью, чистые. Рядом расположились низкий стол и жаровня с прогоревшим дном. На стене висел потрёпанный свиток с иероглифом, выцветшим до неузнаваемости.

Рёко опустилась на пол и облегчённо вздохнула.

– Забирай угол, – Рэн без тени смущения подцепил ногой свой футон и вытащил его в самый центр комнаты, заняв лучшее место.

– Вежливо, – процедила Рёко, чувствуя глухое раздражение. – Истинный дух.

– А ты жди от духов вежливости, – на губах лиса промелькнула мимолётная ухмылка, он даже не взглянул в её сторону. – Будешь ждать вечность.

Рёко сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он делал это намеренно: выводил из равновесия, провоцировал, проверял границы терпения

– Можешь спать на циновке, если тебе так больше нравится – обронил Рэн, заметив, что жрица не двигается с места. – Или сидя. Мне всё равно.

Рёко молча разложила свой футон в углу, стараясь держаться как можно дальше. Холод пробирал до костей. Мокрая, прилипшая к телу одежда усугубляла положение, заставляя крупно дрожать. Она вытащила огниво и попыталась высечь искру, но закоченевшие, онемевшие пальцы не слушались.

– Ты не умеешь разжигать огонь? – голос Рэна издевательски закрался прямо в голову, пока он наблюдал за беспомощными попытками высечь искру.

– Я жрица, а не бог огня, – огрызнулась Рёко.

– Вижу, – Рэн демонстративно щёлкнул тонкими пальцами.

Из его ладони вырвался ярко-синий язык пламени. Он метнулся в жаровню, расшевелил и воспламенил старые угли. Комната постепенно начала наполняться теплом.

– Учись. И, кстати, тебе бы стоило высушить одежду.

– Предлагаешь мне раздеться прямо перед тобой?

Рэн равнодушно повёл плечом.

– Твоя нагота и твои страхи слишком... человеческие. Меня не интересует плоть, которая увянет через пару десятков лет.

Рёко резко обернулась, готовая высказать ему всё, что думает, но лис уже потерял к ней интерес. Он развалился на своём футоне, заложил руки за голову и прикрыл глаза. Смотреть на его самодовольное лицо было невыносимо. Жрица всё же отвернулась к стене, трясущимися руками сбросила тяжёлые, насквозь пропитанные водой одежды и кое-как завернулась в сухое запасное кимоно.

Ужин принесли в комнату, но Рёко едва притронулась к своей порции, в горле стоял плотный ком. Она сидела, тесно обхватив колени руками и уткнувшись взглядом в грубое плетение татами. Рэн же, напротив, стремительно опустошил свои пиалы.

– Ты собираешься молчать? – он с негромким стуком отодвинул пустую миску.

– А ты собираешься всю дорогу быть невыносимым?

– Я – это я. Если тебе не нравится, можешь идти одна.

Р'ко встала. Внутри закипала накопленная за день обида.

– Тогда зачем я здесь?! Чтобы ты мог бесконечно издеваться надо мной?

Рэн поднялся следом. Он оказался гораздо выше, и его внезапно выросшая тень буквально придавила девушку к полу.

– Ты здесь, потому что никто, кроме тебя, не знает шагов Кагуры. Ты – инструмент. Инструменты не обижаются, жрица. Они просто делают то, для чего были созданы.

Впервые в жизни Рёко ощутила дикое, почти непреодолимое желание ударить человека. Или ёкая. Прямо в это холёное, красивое лицо. Но знала – бесполезно. Ему это не причинит вреда, а ей не принесёт облегчения.

– Ты чудовище, – выдохнула она и отступила на шаг.

– Нет. Я просто честен. Ты не хочешь слышать правду, потому что она делает больно.

Они застыли друг напротив друга в тесной, душной комнате. Дождь барабанил по крыше. Рёко чувствовала зародыш гнева внутри себя. Мерзкий и липкий.

– Я лягу спать, – Рёко оборвала взгляд и отвернулась к углу.

– Умное решение.

Она погасила лампу, оставив комнату в сером сумраке. По шороху было понятно, что Рэн обратно улёгся на футон. Его дыхание звучало ровно и спокойно в полное противопоставление сбивчивому, неровному дыханию девушки.

Рёко проснулась посреди ночи от пронизывающего холода в кромешной темноте. Угли в жаровне давно прогорели. Повинуясь смутному предчувствию, жрица протянула руку наверх – футон Рэна был пуст. Она тревожно вслушалась: тишина, мерный стук дождя за окном и приглушённый гул где-то в глубине комнат.

«Ушёл. Бросил», – кольнула первая мысль.

«Как и все остальные,» – трусливо .

А что, если он передумал? Если этот высокомерный дух решил, что тащить с собой жрицу – излишняя ноша, и просто испарился в ночи, оставил её одну в придорожном рёкане?

Рёко рывком поднялась. Сердце колотилось где-то у самого горла и мешало дышать. Она не боялась ёкаев – ну, боялась, но не так, как оказаться покинутой посреди чужого мира. Рэн был единственным проводником, и, в отличие от неё, знавшим, что делать дальше.

Она выскользнула в коридор. В самом конце галереи тускло горел фонарь, и из-за плотно задвинутой бумажной перегородки, доносились звуки: пьяный смех, звон керамических пиал, неровный, тягучий перебор струн.

Рёко колебалась. Её учили, что благочестивая жрица не должна совать нос в чужие дела, особенно если речь идёт о ночных сборищах духов. Но страх потерять единственного союзника пересилил. Она подкралась к двери и едва заметно сдвинула деревянную раму сёдзи, оставив узкую щёлку

За перегородкой располагалась просторная общая комната, на ночь превращённая в злачный кабак. Воздух здесь был сизым от дыма и пах перебродившим алкоголем. За низкими столами вповалку сидело несколько существ. Одного взгляда на них хватало, чтобы понять – здесь нет ни одного человека. Слишком резкие, хищные черты лиц, неестественно блестящие в полумраке глаза и причудливые тени на стенах, которые двигались отдельно от своих хозяев. У кого-то мелькали пушистые хвосты, у других подёргивались звериные уши.

Напротив развалился на подушках Рэн. Он явно не собирался никуда исчезать. Рёко затопило ощущение облегчения, пока не удалось рассмотреть всех деталей.

Рядом с лисом, бесстыдно притираясь к его плечу, ластилась молодая девица с маленькими округлыми ушками мудзины [5]. Её тонкие пальцы с острыми коготками двусмысленно скользили по груди Рэна, забирались под ворот распахнутого хаори. Лис лениво принимал саке прямо из её рук, даже не думал отстраняться. Его лицо выражало полное, сытое удовлетворение.

Рёко оцепенела, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.

– О, глядите-ка, у нас гостья! – зычно воскликнул один из гуляк – грузный ёкай с хитрой мордой тануки. – Рэн, дружище, ты не говорил, что пожаловал в наши края с очаровательной спутницей.

– Она мне не спутница, – уточнил Рэн, перехватил у девицы новую чашу с саке, даже не повернув головы к двери. – Она – моя ноша. Временно.

– Может, она хочет присоединиться? – притворно-ласково хихикнула мудзина, наклоняясь к Рэну так низко, что её грудь едва не вывалилась из разреза шёлкового кимоно.

– Она не из таких, – Рэн наконец поднял тяжёлый, чуть пьяный взгляд, уставившись прямо на замершую в проёме Рёко. –Ты ведь не из таких, правда? Ты ведь выше приземлённых утех?

Глубокое унижение настигло девушку. Она, переступив через гордость и страх, пошла искать его, а нашла это пьяное торжище.

– У-у-у, человеком пахнет... – невнятно пробормотал молодой волчонок, дремавший до этого в углу на куче тряпья. Он потянулся было к кувшину с саке, но его грубо одёрнул сидящий рядом дух:

– Заткнись, тебе уже мерещится всякое! Пей меньше, – одёрнул его рядом сидящий дух.

– Ты обещал, что мы уйдём на рассвете, – напомнила Рёко, стараясь сделать голос ровным и твёрдым.

– И уйдём, – Рэн со стуком поставил пустую чашу на стол. – А пока ночь принадлежит мне, и я отдыхаю так, как считаю нужным. Ты не обязана на это смотреть.

Сидящие за столом ёкаи согласно и издевательски расхохотались. Мудзина, торжествующе зыркнув на жрицу, прижалась к Рэну ещё теснее. Рёко отчётливо увидела, как длинные пальцы лиса спокойно и уверенно легли на тонкую талию духа – по-хозяйски, будто так и должно быть.

Рёко резко задвинула перегородку, обрывая пьяный смех. Она почти побежала по тёмному коридору обратно в свою комнату. Кинувшись на футон, свернулась плотным клубком, натянув одеяло до самого подбородка.

Она крепко зажмурилась, но сон не шёл. В темноте остался лишь нескончаемый, глухой шум дождя за окном и удушливое, горькое понимание: она влипла в историю, из которой, похоже, нет выхода.