Плоть для очищения [18+]

Дорога спускалась к деревушке у подножия холмов будто куча вылезших после дождя грибов мацутакэ. Рэйко остановилась и посмотрела на поселение с возвышенности. Сердце никак не откликнулось: она не знала простой деревенской жизни, так как практически с самого рождения обитала в храме. Ей был чужд гомон и непритязательный запах жизни.

Рэн красноречиво молчал, скрестив руки на груди. Он не хотел приближаться к людям. Весь их путь от двух валунов на границе миров до этого самого момента был специально выстроен таким образом, чтобы не затрагивать ещё не вымершие поселения.

– Ты, кажется, сказал, что сегодня я могу отдавать приказы? – Рэйко кинула вопросительный взгляд за спину.

– И ты решила испытать меня? – на лице Рэна пролегла тень.

– Дворец совсем близко. Я больше суток не спала. Может, ты, как ёкай, не нуждаешься в восполнении таких потребностей, но я валюсь с ног. Очень повезёт, если у них есть горячий источник, – лицо девушки приняло блаженное выражение, но затем поспешно сконцентрировалось. – Не могу же я в таком виде заявиться во дворец.

Рэн состроил недовольную гримасу.

– Ладно. Раз уж я сказал, что ты можешь побыть главной, пусть так и будет. Но тогда и вся ответственность будет на тебе.

Рэйко просияла, к ней вернулись силы, чтобы сделать решающий рывок прямиком в деревню.

– Вот если меня насадят на вилы, как меня спасать будешь? – вздохнул Рэн.

– Не ты ли мне говорил про доверие? Так вот, доверься. И говорить буду я. Я – жрица удалённого горного храма, а ты – мой проводник. Молчаливый и набожный.

– Ну ты уж не перегибай.

– Мы следуем в столицу по делам веры. Здесь верят в богов и духов, поэтому они могут нам поверить.

Сама деревня при ближайшем рассмотрении оказалась бедной, но опрятной. Дворы были наполнены мирским гулом: стук топора за сараем, скрип колодезного журавля, детский смех. Путников вели по дороге недоверчивые, изучающие взгляды. Старик на крыльце прекратил чинить сеть, две женщины у колодца замолчали и перегляделись, дети застыли в игре с немым интересом. Мохнатые собаки высунули из-под заборов морды и глубинно зарычали. Неужели почуяли кицунэ?

Рэйко вела их по утоптанной земле к самому большому дому, где, как подсказывала интуиция, должен проживать староста. Она шла, выпрямив спину, с достоинством, не просто за кровом, а чтобы доказать себе и Рэну, что может быть мостом между его миром и миром людей. Что роль жрицы – не только клетка, но и ключ, способный открыть множество дверей. И страх, что дверь захлопнут перед самым носом, подступил к горлу.

Девушка остановилась перед дверью, ненадолго закрыла глаза, собираясь с духом, и постучала. Им открыл седобородый старик. Лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемым. За его спиной замерли другие: женщины у очага, дети, пара взрослых мужчин. Все стихли, уставившись на чужаков.

Рэйко сложила руки в традиционном приветствии и сделала неглубокий, но безупречный поклон, такой, какой принято было использовать при встрече с мирянами.

– Мира вашему дому и благословления предков, – голос жрицы лился как из чистейшего источника, привлекая внимание окружающих. – Меня зовут Рэйко, я жрица храма Сияющей богини на холме Первого луча. Мы с моим спутником совершаем паломничество к святым источникам на юге. Дни долги, а тропы суровы. Осмеливаемся попросить угол у вашего очага для ночлега. Мы можем заплатить трудом или тем, что несём с собой.

Она говорила, глядя чуть ниже глаз старосты, сохраняя смиренное выражение лица. Всё её существо было сосредоточено на роли жрицы – сосуде благодати и традиций. Рэн стоял поодаль, опустив голову и сложив руки в рукава, изображая служителя. Это простая и блёклая роль была ему не по души.

Староста медленно и оценивающе оглядел Рэйко с головы до ног: традиционное и поношенное одеяние мико, простая причёска, лицо со следами усталости. Затем взгляд перешёл на Рэна, и маленькие барсучьи глаза задержались на нём слишком долго.

– Храм холм Первого луча далеко отсюда. За множеством лесов и рек, – произнёс наконец старец. – Наверняка вам выдалась опасная дорога. Духи гор не всегда благосклонны.

– Благо мы целы и невредимы. Сияющая богиня услышала наши молитвы.

– Место найдётся, – произнёс староста, отступая от двери. Входите, грейтесь. У нас небогато, но хлеб и кров странник всегда найдёт. К северу от околицы, у подножья скалы, есть небольшой онсэн. Вода чистая, от горного ключа. Смыть дорожную пыль – благодать для тела и духа. Только помните, – староста слегка понизил голос, – мужская и женская купальни отгорожены. Деревенский устав.

Последние слова прозвучали как предостережение, нежели как напоминание. Рэйко почувствовала подтекст: здесь следят за приличиями. Она сама находилась в статусе «невесты ками» и не могла вступать в близость с мужчинами, а вот поручиться за целомудренность мыслей и действий Рэна она не могла.

Рэйко вновь поклонилась, на этот раз глубже.

– Мы бесконечно благодарны за вашу доброту. Мы не принесём беспокойства. Я буду молиться за благополучие вашего дома и всей деревни, – жрица выпрямилась и расправила плечи. – А моему спутнику можете дать работу, чтобы мы могли отплатить за вмешательство в ваш покой. Несмотря на то, что он молчалив и простоват, очень силён и способен выполнить любое поручение.

Внутри всё благоговейно затрепетало. Спину окатил жар негодования Рэна, который пытался испепелить её взглядом.

Жрица и ёкай переступили порог. Внутри было тепло, пахло дымом и тушёной репой. Заинтересованные глаза провожали их до комнаты, где им указали место на тонких циновках. Рэйко села с невозмутимой грацией, сложив руки на колени, приняв позу для медитации. Её спектакль только начинался. Каждый жест, каждое слово до рассвета должны быть безупречными. Рэна же сразу привлекли к работе во дворе, и он с каменной маской отрешённости на лице последовал за деревенскими мужиками. Деревня приняла их с осторожностью, но, кажется, достаточно радушно.

Рэйко глубоко вздохнула, легла на бок и погрузилась в поверхностный и спутанный сон про то, как сёгун велит отрубить ей голову за сговор с ёкаями и подстрекательство.

Её разбудило не прикосновение, а настойчивое, чуть сопящее дыхание прямо перед лицом. Рэйко разлепила глаза. Перед ней, склонившись так, что почти касалась лба чёлкой, стояла девочка лет девяти. Лицо было круглым, щеки – румяными, а тёмные глаза, широко раскрытые, смотрели с неудержимым детским любопытством. Девочка была укутана в кимоно, перешитое из взрослого, которое болталось на ней; а рукава, подвёрнутые несколько раз, по виду всё равно мешались.

– Тётя жрица, – прошептала девочка. – Тётя жрица, проснитесь.

Рэйко с трудом поднялась в сидячее положение. Комната плыла, взгляд не мог сфокусироваться.

– Что случилось? – слегка взволнованно спросила Рэйко, ведь первая мыль, пришедшая в голову, – Рэн попал в беду.

– Ничего не случилось! – девочка улыбнулась, и в её улыбке было столько безудержной, глупой радости, что Рэйко на оторопела. – Я Юки. Бабушка сказала, что гостям можно в вечерний источник, пока все готовятся к ужину. Холодно, но вода горячая, я проверила! Пойдёмте! А то потом там дядьки будут.

И, не дожидаясь ответа, она схватила Рэйко за рукав и потянула на себя. Такое нецеремонное, живое прикосновение окончательно разбудило её, и девушка позволила себя поднять.

Вечер оказался морозным, иней серебрил траву. Юки вела жрицу по деревне, и её движения были цепью маленьких катастроф. Она спотыкалась о собственные непослушные полы, наступала в лужи, каждый раз вскрикивая «Ой!», и тут же, не оборачиваясь, тащила Рэйко дальше, безостановочно болтая.

– Вы настоящая жрица? Прямо из храма? С гор? А это далеко? Вы видели духов? Дедушка рассказывал, что видел однажды кицунэ, который одним укусом съел всю деревню, представляете! А Вы волшебная? Вы можете наколдовать что-нибудь?

Вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка. Рэйко привыкла к болтовне Рэна, но тут была сбита с толку этой лавиной; она лишь качала головой или кивала, когда поняла, что не успевает и слова вставить.

Они миновали последний дом и вышли на тропинку, ведущую к скалам, откуда уже виднелся лёгкий пар.

И тут внезапно Юки, запыхавшись от быстрой ходьбы и нескончаемого потока слов, посмотрела на Рэйко и сказала:

– Я тоже хочу стать жрицей.

Рэйко замерла. Эти слова, произнесённые таким детским, но уверенным голосом, ударили под дых, пробились в самое нутро. Туда, где хранилась её собственная, давно погребённая маленькая девочка.

– Почему? – спросила она, и сама не узнала свой голос с несвойственной хрипотцой.

– Потому что жрицы такие красивые, спокойные и... как же это слово... величественные! Похожи на белых цапель. И вы разговариваете с богами, – в глазах Юки горел не просто восторг, а настоящая жажда. – И у вас вся жизнь «важная». Не как тут: поля, огород, глупые дети. И одежды вы красивые носите. И вас уважают. Я тоже хочу такую жизнь. И чтобы духи меня слушались!

Она размахивала руками, описывая свою мечту, и снова чуть не упала, поскользнувшись на замшелом камне. Рэйко инстинктивно ухватила ребёнка за плечо. Прикосновение к тонким, хрупким костям под грубой тканью кимоно вызвало острую, болезненную волну. Она смотрела на крошечное, восторженное создание, так похожее на ту девочку, которой когда-то была сама – такую же неуклюжую, мечтательную, жаждущую обрести признание.

– Жрица – это не только про красивые одежды и уважение, Юки, – тихо сказала Рэйко, вбирая детскую руку в свою. – Это и про то, когда очень тихо и одиноко.

– Но зато вы особенные! – не могла угомониться Юки. – Я не хочу быть как деревенские дети. Я хочу быть как Вы!

Они дошли до источника – небольшого каменного грота, наполненного молочно-голубой водой, паром и запахом серы.

– Не забудьте омыться. Справа от перегородки женская часть, слева – мужская. Не перепутайте! Ваш дяденька тоже скоро придёт, папа отпустил его. Он там всю землю нам взрыхлил, так здорово!

И Юки убежала обратно в деревню.

Рэйко начала медленно раздеваться. Слова девочки жгли изнутри.

Онсэн оказался небольшим, но удивительно живописным. Он располагался в естественной нише скалы, от которой сочился пар. Откуда-то доносился аромат дикого мятника, отчего мысли замедлялись. Женская и мужская половины были разделены невысокой, но плотной плетёной стенкой из бамбука. Слышен был только плеск воды и эхо падающих капель со свода.

Рэйко оставшись в уединении в горячей, молочно-мутной воде, впервые за долгие дни позволила себе по-настоящему расслабиться. Тепло проникало в закостеневшие мышцы, растворяло боль в плечах и ногах. Она откинула голову на гладкий камень и всмотрелась в узкую полоску вечернего неба, которую с аппетитом поглощала ночь.

– Ты меня хорошо подставила, – послышался бубнёж Рэна и шорох одежд.

Расслабление было обманчиво недолгим.

Только сейчас пришло осознание положения: Рэйко сидела нагая один на один с ёкаем в горячем источнике в сумраке.

– Я тоже придумаю что-то же столь изощрённое, когда мне предоставится возможность. Мне пришлось терпеть этих мужиков весь день да ещё и работать. Невиданное дело! – он вошёл в источник и оказался где-то неподалёку от Рэйко только с другой стороны перегородки. – Ты довольна?

– Я лишь хотела, чтобы ты стал ближе к людям, проникся их духом. К тому же труд воспитывает и закаляет.

– Дух исходил только от их грязных тел, – по голосу было слышно, что Рэн скалится в отвращении. – Надеюсь, они пойдут в онсэн после нас и смоют с себя все эти ароматы.

Рэйко зажала рот рукой, сдерживая смешок.

– Рэн, – обратилась Рэйко и приблизившись к перегородке. тон сменился на более серьёзный. – Там, в горах... Сёити сказал, что у него есть дела и что позже нас догонит. О чём он говорил? Он казался таким озабоченным.

– Озабоченным? – послышалось с другой стороны с явной усмешкой. – Да, можно и так сказать. Если под «озабоченностью» понимать сидение на бочке с порохом, пока вокруг тебя чиркают огнивом.

Послышался всплеск воды прямо у перегородки и Рэйко осела чуть ниже, чтобы через щели не было видно её обнажённость.

– Как думаешь, жизнь ёкаев состоит только из танцев под луной да наблюдения за людьми?

– Нет, я этого не подразумевала, – торопливо произнесла девушка.

– Мир духов куда более сложный и жестокий. И в нём, как и у вас, есть свои войны.

Слово повисло в воздухе, весомое и неожиданное.

– Войны? – переспросила Рэйко, перебравшись на камни прямо у ограждения. – Ты имеешь в виду Скверну?

– Скверна – это общий враг. Но одни считают, что с ней нужно бороться, запечатывая источники. Другие видят в ней инструмент, возможность, новый порядок. Остальные используют ситуацию для внезапного нападения и завоевания территорий, пока первые двое заняты противоборством.

Рэйко затаила дыхание.

– Сёити и его клан тэнгу – горные стражи, хранители старых договоров – выступают за сохранение баланса. Самый близкий вражески настроенный клан – клан горных о́ни. Им надоело быть «духами», живущими в тени. Они хотят больше власти. Над землёй. Над людьми. А Скверна ослабляет границы, делает мир податливее. Они не борются с ней – они пытаются направить в нужное русло.

– И Сёити... воюет с ними?

– Воюет. Он предводитель своего клана. Умный, расчётливый, лучший стратег, которого я знаю. Но у него есть одна проблема.

Рэн замолчал, подбирая слова.

– Тэнгу – существа гордые и сильные, превосходные воины. Но их не так много, и Сёити это прекрасно осознаёт. У о́ни есть численность, грубая сила и ярость. Отсюда его «озабоченность». Отсюда и этот дерзкий план с танцем. Ему нужна победа. Стремительная, эффектная, очищающая. Чтобы показать сомневающимся кланам, что его путь – путь силы, а не слабости. Чтобы укрепить свой авторитет и, может быть, найти новых союзников, напуганных растущей мощью врагов.

Рэйко осознала весь масштаб. Их миссия была не просто актом спасения: она была политическим оружием. В случае осуществления плана и громкой победы над Скверной это переломит войну ёкаев за влияние и территории.

– И он рискует всем, делая ставку на нас, – опустошённо произнесла Рэйко.

– Он всегда рискует. Но сейчас ставки действительно высоки. Если мы потерпим неудачу, враги используют это как доказательство его несостоятельности. Оставшееся влияние Сёити рухнет, и тогда в мире духов с большей вероятностью воцарится та сила, что видит в Скверне не болезнь, а оружие. И твой мир, мир людей, станет для них следующей целью.

Рэйко поджала к себе колени и обняла их в надежде стать меньше, малозначительнее, чтобы не быть раздавленной грузом ответственности.

– Вот какие «дела» ему нужно доделать, – продолжал Рэн. – Укрепить оборону в горах на время своего отсутствия. Разослать гонцов к потенциальным союзникам. Подготовить почву для своего приезда в Гинрю-дзё, потому что ему нужна будет не только наша победа, но и поддержка сёгуната, как политический козырь. Он не просто наш союзник – он полководец, который ведёт свою последнюю, отчаянную кампанию на два фронта. А мы с тобой – его лучший и, возможно, последний тактический ход.

Помимо всплесков воды слышался отдалённый гул надвигающейся опасности. Рэйко посмотрела на своё отражение – отражение жрицы, которая должна была научить принцессу танцу кагура, и теперь понимала, что от её успеха может зависеть не только судьбы людей, но и баланс в Скрытых землях.

– Тогда, – сказала она твёрдо, поднимая глаза, в которых снова загорелся тот самый «стержень», – мы не можем его подвести.

Повисла тишина.

– Мне жаль, – просто сказал Рэн.

– Что?

– Что тебе пришлось покинуть свой дом ради всего этого. Ради какой-то принцессы.

– Моя мать когда-то была любимой наложницей сёгуна, – Рэйко сама не заметила, как начала открываться. – Так что у меня был шанс стать «какой-то принцессой», но метка рода сёгуна так и не проявилась, – девушка вытянула ноги и закинула руки за голову, потягиваясь. – Не унаследовала я его «волшебной» крови.

– Так это с призраком матери ты ведёшь войну и строишь из себя невесть что?

– Можно и так сказать, – закатила глаза девушка.

– Расскажешь?

И она, сама не веря своим ушам, начала рассказывать. А он слушал. Не перебивая, не язвя. Просто слушал.

В своих воспоминаниях Рэйко играла с опавшими листьями в саду, а Аканэ сидела на энгаве и чистила персик.

– Единственный плод и то проклятый, – задумчиво произнесла женщина и отложила персик, в котором копошился червь. Отчего-то Рэйко показалось, что слова были адресованы ей, а не несчастному фрукту.

Аканэ никогда не любила свою дочь. Она казалось чужеродной, будто та вовсе не выходила из материнского чрева в адской агонии.

«Больше держи её на руках», – говорили жрицы, желая помочь наладить связь между матерью и ребёнком. Но Аканэ даже не могла смотреть на дитя, результат её любви к сёгуну. Возможно, всё из-за того, что у дочери не проявилась метка – знак особой крови в виде четырёхконечной звезды на солнечном сплетении; а может, причина пролегала намного глубже.

Из-за того, что девочка родилась без дара, её вместе с матерью сослали в небольшое святилище на окраине Сирогами по соседству с лесом, где пролегала грань между миром людей и ёкаев. Аканэ казалось, что худшей участи ей и не могло быть уготовано: некогда любимица сёгуна, «грозовая лилия», брошена на край мира с ненавистным ребёнком, вынужденная служить ками. Но на тридцать пятом году жизни её одолела болезнь. Сначала девушка сильно потеряла в весе, появилась слабость, она больше не могла выполнять все обязанности жрицы, и ей поручили готовить о-мамори, раздавать обереги и о-фуда посетителям – на большее сил не хватало. Вскоре она начала с трудом выполнять и эту работу.

Она ненавидела Смотрящую за жестокость и несправедливость. Она ненавидела сёгуна за то, что он не нуждался в её преданности и безусловной любви, за то, что он сослал её сюда, подальше от светской жизни, к которой она привыкла с рождения. Она ненавидела всех служителей и постояльцев храма, что смотрели на неё с нескрываемой жалостью. И больше всех она ненавидела Рэйко: за утерянное достоинство, разбитое сердце, болезнь. За то, что Рэйко заботилась о ней каждый день, мыла, кормила, убирала нечистоты. За то, что она не бросала её. За то, что Аканэ так и не смогла её полюбить.

От былой красоты Аканэ ничего не осталось. Кожа приобрела серый оттенок, волосы потеряли блеск и шелковистость, поредели. Глаза потухли; в них больше не было вызова, дерзости, лишь усталость и страх. Она стремительно увядала. Из ног сочилась зловонная тёмная жидкость, и она больше не могла залезть в ванну даже с чужой помощью. Рэйко омывала Аканэ, усадив ту на стул. Голова безвольно свисла вниз, чёрные волосы прилипли к впалым щекам и лбу, по спине и плечам стекали тёплые струйки воды.

– Я скоро умру. Я чувствую. Это всё скоро закончится, – бормотала себе под нос женщина.

Рэйко ничего не ответила.

От фитилька, плавающем в масле камелии, исходил тёплый, слегка подрагивающий свет пламени. Пахло лепестками сакуры, которые Рэйко добавила к золе, чтобы перекрыть запах рвоты.

– Чего молчишь?

– Ты знаешь, что тут нельзя говорить, – безразлично произнесла девушка, делая вид, что сосредоточена на вымывании остатков ужина из волос матери – желудок совсем ничего в себе не задерживал.

Аканэ была права – она скоро покинет этот мир. Все крайне снисходительно относились к её нахождению в храме, где не терпели «грязь» – болезни и смерть. Возможно, повлияло происхождение из знатного рода, возможно, связь с сёгуном.

– Ну ты же будешь рада моей смерти. Даже не поехидничаешь? – сквозь боль произнесла женщина, начав заваливаться на бок, но Рэйко выровняла её в прежнее положение. – Не придётся со мной возиться. Да и не любили мы друг друга никогда.

– Да. Скорее всего я продолжу жить, как и жила до этого, стану хорошей жрицей, но я не...

– Жрицей? Тебе не хватает спокойствия и сосредоточенности. Для жрицы у тебя слишком скверный характер, – на голову Аканэ обрушилась вода, вновь подкосив обессиленное тело. Рэйко бросила ведро к её ногам. – О чём я и говорю. Ни сдержанности, ни таланта.

– Мне кажется, я мнения умирающей не спрашивала.

– Верно, – ухмыльнулась Аканэ и подняла голову, взглянув в лицо дочери. – Но всё же умирающая хочет дать тебе совет. Уходи отсюда. Может, благодаря какому-то чуду, ты и станешь хорошей жрицей, но просидишь тут всю жизнь. Ради чего?

– Неужто решила побеспокоиться обо мне напоследок? – хмыкнула Рэйко и взяла в руки полотенце. – Ладно, давай вытрем тебя. Скоро рассвет, ещё удастся поспать.

Аканэ печально улыбнулась.

– Той же ночью она умерла. И я чувствую, что должна ей доказать, что я чего-то стою, что я не какой-то гнилой плод.

– Но ты ей уже ничего не докажешь. Она мертва.

– Знаю. Тогда хочу доказать хотя бы себе.

– Ты сделала уже достаточно. Не нужно ничего доказывать.

Это было неожиданно. И опасно. Такие слова растапливали лёд вокруг сердца, который Рэйко так старательно намораживала.

– Честно, мне греет душу, что знания матери дают мне возможность сделать что-то... «важное», – в голове пронеслись рассуждения маленькой Юки. –Вот избавимся от Скверны, люди снова будут приходить в храм, и всё будет хорошо, – девушка улыбнулась сама себе. – А ты не захочешь остаться простоватым и молчаливым служителем вместе со мной? Кицунэ же были последователями Сияющей богини и часто жили при храмах.

– Сначала нужно одолеть Скверну, – голос Рэна прозвучал бесцветно, по было невозможно распознать эмоции. – Я пойду первым, а ты ещё поварись здесь. Не люблю я эту удушливую жару.

Рэйко слегка растерялась. Рэн ушёл, оставив горькое послевкусие. Жрица сделала вывод, что природу и мысли ёкаев человек никогда не поймёт, и попыталась вновь найти точку расслабления.

Неизвестно, сколько она просидела в воде, из транса её вывели голоса. Не со другой стороны перегородки, а снаружи, со стороны леса. Два мужских голоса.

– ... всё равно не по-людски. Слишком тихий и скрытный. Слишком сильный. Слишком всё замечает.

– Но она-то жрица. Вроде бы. Может, это её дух-хранитель?

– Дух, говоришь... Я тебе лучше скажу, какой дух. Один такой разворотил деревню и пожрал там женщин с детьми. Мне от деда сандаловый пепел с обсидиановой крошкой достался. Если подсыплем ему в питьё, сразу покажет своё истинное лицо.

По спине и плечами Рэйко пробежал холодок, несмотря на обжигающую воду. Она замерла, едва дыша. Шаги ушли дальше, в сторону деревни. Девушка выскочила из источника, завернулась в одежды и помчалась в дом старосты. Лишь бы успеть.

Длинный, грубо сколоченный стол был уже полон. На нём стояли деревянные миски и ложки, глиняные кружки, лежали плотные лепёшки из муки с отрубями. Еда была простой, без излишеств – пища людей, чья жизнь вписана в круговорот тяжелого труда.

Рэйко вошла, и на мгновение все замолчали. Не полной тишиной, а приглушённым гулом, в котором тонули отдельные слова. Её собственное место, скромный угол на циновке у дальней стены, казалось теперь островком в чужом, бурлящем море.

Рядом уже сидел Рэн. Он не спал и не делал вид, что молится. Он сидел, прислонившись к стене, с прикрытыми глазами, но Рэйко знала – он наблюдает. Его присутствие было единственной точкой опоры в пространстве, но и оно сейчас давило – он был свидетелем её слабости, минутного падения из роли жрицы.

Рэйко молча прошла к своему месту, села, стараясь сохранить осанку, но плечи неосознанно сжались. Она взяла в руки пустую чашу. Пальцы дрожали. Дерево было шершавым и тёплым.

Одна из женщин подошла и налила ей похлёбки. Рэйко кивнула в благодарность, но не могла заставить себя поднести ложку ко рту. Ком стоял в горле. Всё внутри противилось – не еде, а этой тотальной, давящей чужеродности, ожидания опасности из неоткуда.

Она украдкой взглянула на Рэна. Он приоткрыл один глаз, и в его взгляде мелькнул вопрос: «Выдержишь?». Она быстро опустила глаза в миску. Как же ей подать ему знак?

– Что, не по вкусу наша пища? – вопрос соседа напротив застал врасплох.

Такуми, сын старосты, похожий на приземистый, мощный валун, сидел на другой стороне стола и покручивал в руках натёртый до блеска охотничий нож. Он смотрел пристально, будто изучал след на тропе.

– По вкусу. Мы благодарны за пищу и кров – Рэйко сложила руки в молитве перед трапезой, чтобы закончить разговор с мужчиной.

Она узнала его голос. Голос человека, который планировал изобличить Рэна.

Жрица украдкой наблюдала за Такуми в течение ужина. И вот тот, прикрывшись движением, чтобы подлить соседу, незаметно стряхнул щепотку серого пепла с ладони в глиняный кувшин с сакэ. Сандаловый пепел. Обрядовая очищающая смесь, которую иногда использовали в деревнях, чтобы выявить нечисть. Ходило поверье, что ёкай не сможет проглотить его без последствий.

Такуми уже склонил кувшин к чаше Рэна.

Мысли пронеслись вихрем.

Рэйко потянулась через стол за лепёшкой, рука с широким рукавом с размаху задела локоть Такуми.

– Простите! – воскликнула она искренне испуганно, как и полагается неуклюжей уставшей путнице.

Кувшин выскользнул из его пальцев, упал на дубовую скамью с глухим ударом и разлился. Ароматное сакэ с сероватым осадком растеклось по дереву, закапало на пол. В избе на секунду наступила тишина. Все смотрели на лужу и на смущённую Рэйко.

– Прошу прощения! – пролепетала Рэйко и вставала, стараясь не смотреть на Рэна. Её лицо горело, но не от стыда, а от адреналина. – Я... я так устала, у меня голова кружится.

Такуми смотрел на неё тяжёлым, непроницаемым взглядом. Потом его взгляд скользнул к Рэну, который наблюдал за происходящим с лёгкой, любопытной улыбкой, будто это было самое занимательное представление за вечер.

– Ничего, дитя, – произнёс староста. – Усталость – не порок.

– Благодарю за понимание и ещё раз прошу прощения, – Рэйко низко поклонилась, обращаясь ко всем. – Боюсь, нам стоит покинуть ваше гостеприимство сейчас. Мы отправимся в столицу ещё до рассвета, не хотелось бы тревожить деревню в столь ранее время.

Это было грубо и подозрительно, но тон её голоса не допускал возражений – в нём звучала та самая металлическая нота жрицы, привыкшей отдавать приказы в тишине храма.

– Как пожелаете, – пробормотал староста, явно озадаченный.

Рэн, не проронив ни слова, поднялся, собрал свои нехитрые пожитки и последовал за Рэйко к двери.

Они вышли в холодную, звёздную ночь. Никто не вышел проводить их. Лишь когда деревня скрылась за поворотом тропы, а её огни пропали из виду, Рэн наконец заговорил.

– Сандаловый пепел с обсидианом. Старинный рецепт для выявления ёкаев, – он шёл рядом, не глядя на неё. – Ты знала?

Рэйко молчала, глядя на тропу перед собой, освещённую бледным серпом луны. Её сердце колотилось.

– Видела, как он подсыпает что-то в сакэ.

– И ты пролила кувшин.

– Я просто была неуклюжей, – пожала плечами девушка. – Устала.

– Да-а, – протянул Рэн, и в его голосе прозвучало что-то новое. – Очень неуклюжей. Ровно в нужный момент.

Он вдруг остановился, и она тоже. Рэн повернулся к ней. В лунном свете его глаза казались совсем тёмными.

– Почему? Я же ёкай. Дух. Возможно, опасный. Разве не по правилам долга жрицы было дать им разоблачить меня?

Внутри у Рэйко всё ещё дрожало, но теперь к дрожи примешалась злость. На Рэна. На себя. На всю эту нелепую ситуацию.

– Мой долг, – отчеканила она, – заключается в том, чтобы добраться до принцессы и выполнить задание. Ты – часть этого задания. А эти люди... они напугались бы. Могли начаться беспорядки. Это поставило бы под угрозу миссию.

Рэйко солгала. Она увела его не ради миссии, а потому что не могла выдать, потому что за дни дороги этот несносный, язвительный дух стал ей ближе.

Рэн долго смотрел на неё, а потом медленно кивнул, как бы принимая это объяснение за чистую монету.

– Рационально. Прагматично. Как и подобает хорошей жрице, – он ухмыльнулся и тронулся в путь. – Значит, идём дальше. И постараемся не натыкаться на столь наблюдательных хозяев. Спасибо за бдительность.

Они продолжили путь, а между ними воцарилось молчаливое понимание двух сообщников.

К рассвету, когда стены замка Гинрю-дзё уже вырисовались на горизонте, они грелись у последнего костра.

– Знаешь, – сказал Рэн, бросая щепку в огонь. – Ты сильнее, чем думаешь. И не потому, что можешь терпеть мою болтовню. А потому, что внутри у тебя есть стержень. Тот самый, из-за которого ты не сломалась в пустом храме. Тот самый, который помогает тебе идти дальше. Он гнётся, но не ломается. Это редкость. Даже у меня такого нет.

Рэйко посмотрела на взбалмошного, неугомонного, несносного духа и поняла, что за эти дни он увидел её настоящую больше, чем кто-либо за последние годы. И она, пожалуй, начала видеть его.

– Спасибо, – тихо произнесла она.

– Не за что, – отозвался он, и в его глазах отразились танцующие языки костра. – Завтра начинается настоящая работа. Нам понадобится твой стержень, и мое... ну, обаяние, что ли.

Губы Рэйко тронула улыбка. Лис был прав: всё только начинается.

***

Я влюблена в эту главу. И в диком предвкушении предстоящих глав с принцессой (я её фанатка просто). Осталось их всего лишь написать. Пустяки.