Зов северной луны

7 лет назад

Агата поднялась с колен, но обернуться так и не решилась.

Больше всего ей сейчас хотелось остаться в одиночестве, захлебнуться его вязкостью и утонуть, как в жадных волнах Северного моря, что каждую неделю забирали как минимум одну человеческую душу.

Ей хотелось вцепиться самой себе в горло и разодрать его на куски, выпустить наружу всю кровь, а вместе с ней и усталость, которая вдруг стала сильнее и гораздо страшнее первородного ужаса, прогрызшего дыру в её груди и распространившегося по телу раскалённой чернотой.

Ей хотелось умереть, но просто умереть явно было недостаточно.

И поэтому ей пришлось заставить себя жить дальше.

Она выдохнула и нехотя повернулась. Повернулась к юноше, чей дух преследовал её чуть ли не на каждом углу Комана. От него веяло морской солью, сладкими водорослями, которые добывали на берегах Северного моря, и свежестью, напоминающей запах цветов, исходящий от Кайшина.

— Позволь мне помочь. Тебе станет легче, обещаю.

Он приблизился. Ткань многослойного голубого платья отливало перламутром, словно нутро раковины. В чёрных волосах немыслимым образом переплетались цепочки, крохотные морские звёзды и свежие фи́вии — цветы благородного синего оттенка, растущие на глубине, до которой не добирался солнечный свет.

Агата мотнула головой.

— Я не хочу, чтобы мне становилось легче. Я заслужила это. Всё моё существование —ошибка. А отец... Он был прав, когда наказывал меня.

Ей казалось, что она смотрит на своё собственное отражение; и, может быть, именно поэтому говорить об этом сейчас — второй раз в жизни — было так легко.

— Даже несмотря на то, что он говорил. Несмотря на то, где оказывались его руки и губы...

Агата прикусила губу.

— Когда я познакомилась с Намией, я поняла, что всё могло быть гораздо хуже. И я перестала себя жалеть. Попросту не из-за чего было жалеть. У меня же всё хорошо, правда? Хорошо ведь?

Её голос звучал так тонко и жалобно, что теперь напоминал туго натянутую струну, рвущуюся в нескольких местах одновременно. «У меня всё хорошо, у меня всё хорошо, у меня всё хорошо», — отчаянно повторяла она, продолжая убеждать себя в том, что всё пережитое было и не трагедией вовсе, как будто бы этот грубый отказ от собственных чувств мог ослабить боль, сделать её незаметной и неосязаемой.

Но на деле она становилась сильнее, превращаясь в агонию, предсмертные судороги, сжигающие остатки измученного сердца.

— Нет, — прервал юноша. — Это ужасно, это ад на земле. И если кто и совершил ошибку, то только я, владыка моря...

Его не зря называли богом чувственности и соблазнения: в каждом его слове, движении и лёгком взмахе ресниц были заметны ласка и нежность, присущие глубоко влюблённому и страстно желающему близости мужчине.

— Я был с тобой везде, во всех твоих странствиях. Я — твой внутренний голос, звёздная рыба на небе, волны в твоих венах и каждая капля выпитого тобой вина.

Он сделал шаг. Агата отступила назад, к озеру, и настороженно спросила:

— И почему же ты пугал меня, владыка моря?

Мин-уэ взмахнул рукой. Всё вокруг потемнело, как ночное небо, повсюду замигали мелкие серебряные точки. Озеро превратилось в небольшой пруд, в котором резвились пёстрые рыбы необычайной красоты, и Агату охватило чувство тоски. Они находились одновременно и здесь, в настоящем, в Аньди, на берегу реки, и где-то ещё, в далёком прошлом, в неизвестном, но безусловно прекрасном месте.

Бог поправил растущие вокруг пруда водяные розы, аромат нежно-розовых лепестков которых мёдом разливался по воде, и ответил:

— В жизни богоподобных есть лишь один момент, когда создатели могут появиться перед ними в своей истинной форме. Иногда этого приходится ждать десятки лет. До и после Праведной встречи, как мы это называем, можно спускаться в мир в виде безмолвного духа и подавать знаки, надеясь на то, что дитя, следуя подсказкам, вспомнит своё происхождение.

— Как глупо... Не зря я отказалась от бессмысленной веры в богов. Какой толк приносить подношения и надеяться на вашу помощь, если вы ничего не можете сделать?

Агата переступила с ноги на ногу. Снег, забившийся в сапоги, таял внутри: прохладная вода раздражала ту, что текла в её теле, за искалеченной кожей, и щиколотки сводило резкой мучительной судорогой.

Агата не стыдилась своих дерзких слов. Отстранённость, надменность и грубость были самой лучшей защитой от всего, что её окружало, отталкивающей от неё почти всех, — кроме, конечно, отца. Брошенные свысока слова, злые и прямолинейные, распаляли его, и терпеть его в такие моменты было ещё сложнее, чем обычно.

«Сложнее» — так она всегда думала об этом. Не «мучительнее», не «до ужаса больнее», не «невыносимо». Просто сложнее.

Действенной была отстранённость, да и то не всегда. В те дни, когда она пыталась не обращать на него внимание, прятаться в своём уголке и никак не реагировать на обеспокоенные слова, он всё равно лип к ней, как влажный снег. Брал за подбородок двумя пальцами, настойчиво поворачивал её лицо к себе, обнимал за плечи, и обжигал горячим шёпотом ухо, заставляя её сжиматься в комок и впиваться ногтями в ладонь так сильно, чтобы пошла кровь.

Почему ты со мной не разговариваешь? Я тебя чем-то обидел? Ты меня больше не любишь?

Она ломалась на «ты меня больше не любишь?»

Этот вопрос вызывал в ней такое горькое чувство вины, что смириться с ним было попросту невозможно. Единственным способом избавиться от него было броситься на отцовскую шею, сделать вид, что его ладонь не лежит чуть ниже спины, и, поцеловав, убедить его в своей крепкой и вечной любви.

Ей и самой удалось в это поверить. И она верила — до тех пор, пока отец не ушёл на поиски кристалла.

Тот день мог стать началом новой жизни, ведь ничто не мешало ей самой покинуть дом и наконец-то отправиться туда, куда пожелает душа. Но для этого нужно было обладать безграничными храбростью и решительностью, — а их отец много лет назад вырвал из её сердца и забрал с собой.

Агата уставилась на мерцающий пруд. Вода в нём выглядела так, будто Мин-уэ отрезал рукав одного из своих атласных одеяний и благосклонно бросил его на землю. Яркие звёзды, отражающиеся в тёмно-синей глади, гонялись друг за другом и разноцветными рыбами. Они носились так быстро, что в конце концов превратились в жемчужно-радужное крошево, молниеносно мельтешащее перед глазами, и Агата поймала себя на том, что исходит злой чёрной завистью к этим беззаботным созданиям.

— Как скажешь, — тихо согласился Мин-уэ. — Толка в ритуалах и дарах действительно нет. Все человеческие подношения ничтожно малы, и их так же легко упустить из виду, как пролетающее мимо насекомое.

Он совершенно не злился и не обижался на её бесцеремонность и сомнения, и подобное отношение ставило Агату в тупик. Она опустила глаза и посмотрела на свои руки: кровь отца въелась в них так глубоко, что отмыть её наверняка было невозможно, и походила на бутоны роз, неожиданно распустившиеся на коже.

Как раз такие кровавые розы она бы обязательно принесла на могилу отца.

— Но мы, боги и богини, сразу после рождения дали клятву Вселенскому мыслителю, — продолжил Мин-уэ. — Согласно ей, мы не имеем права ступать на людские земли в настоящем облике и разгуливать здесь столько, сколько захочется. Для того, чтобы хоть на пару минут посетить человека, нам нужно столетиями копить силу, но даже её хватает ненадолго.

Агата задумчиво потёрла раскрасневшийся лоб. С каждым словом Мин-уэ к ней возвращались воспоминания о том, кем был этот молодой человек и кем когда-то была она. Многочисленные чувства, высказанные фразы и переживания мелькали перед ней так быстро, что ни один обычный человек наверняка не смог бы их уловить и осознать.

Однако она была не просто человеком. На этой мысли всё вдруг остановилось и громко щёлкнуло, как невидимый замóк; и именно эту мысль следовало озвучить первой, чтобы придать ей более осязаемую форму и успокоить закипающее от волнения сердце.

Но Агата этого не сделала.

— Сейчас я использовал всю накопленную по мелкой капле энергию, чтобы наконец-то рассказать тебе о том, кто ты и почему существуешь. Я не хотел, чтобы ты вспоминала об этом, но судьба зачастую неподвластна даже богам. И мне жаль, невероятно жаль, что тебе пришлось пережить всё то, что выпало на твою долю, и что наш разговор начался с воспоминаний, которые причиняют тебе боль.

Замолчав, Мин-уэ протянул изящную руку к рыбке, которая была прекраснее всех: казалось, её выточили из лунного камня, добавив в чешую нежный свет жемчуга и глубокую синеву фивий, украшенную бриллиантовой пылью. Рыбка ластилась к ладони бога, то заплывая под неё, то выныривая вновь. В один момент она остановилась, выглянула из воды и преданно посмотрела на него прелестными лиловыми глазами.

Бог морских глубин погладил её гладкую голову большим пальцем, и Агата почувствовала прикосновение к своим спутанным, мокрым от снега волосам.

— Если ты готова, я начну нашу историю, пока у меня ещё есть силы находиться здесь, рядом с тобой. Но только если ты сама этого хочешь. Если ты желаешь вспомнить всё, что было, и снова пережить всю ту боль. В этом случае я расскажу...

— Рассказывай, — сказала рыбка голосом Агаты.

И, распахнув веки, с удивлением взглянула на нависшее над ней прекрасное юное лицо. Молодой человек счастливо улыбнулся, поймав её взгляд, и что-то проговорил, но рыбка не поняла ни слова. Она попыталась сдвинуться с места, отчаянно шевеля хвостом, однако вместо этого беспомощно задёргала ногами.

Тяжёлая тёплая ладонь легла на её колени, заставив замереть. Выждав ещё несколько мучительных мгновений, рыбка вновь попробовала уплыть прочь, но — ноги, казавшиеся чужеродными, как болезненные наросты на коже, всё-таки принадлежали ей, хотя и верить в это не хотелось.

Рыбка почувствовала неприятный жар в глазах. Жар этот, выступив наружу крупными каплями, потёк вниз по её щекам.

— Ох, ненаглядная... Разве таким должно быть первое испытанное тобой чувство?

Ласковый голос успокоил рыбку. Она неловким движением смахнула влагу со щёк и взглянула на молодого человека, что крепко прижимал её к себе. Из-за его спины лился мягкий серебристый свет, воздух пах морем, где-то поблизости слышался шёпот волн.

Рыбка приподнялась, опустила ступни на прохладный перламутровый пол и пошатнулась, едва не упав на спину, но вместо этого ударилась затылком о крепкую грудь, прикрытую гладким синим шёлком. Юноша беззлобно рассмеялся и заключил её в надёжные объятия.

— Осторожнее! Тебе ещё только предстоит научиться ходить!

Рыбка пошевелила пальцами на ногах и, вытянув вперёд руки, с любопытством изучила их. В отличие от её спутника, на ней не было ни сантиметра шёлковой ткани, и она медленно перевела взгляд с ладоней на предплечья, живот, ноги и округлила глаза в удивлении.

Больше всего её поразили не обретённые человеческие конечности, а чёрные волосы, растущие в самых неожиданных местах. «Как странно!» — мысленно ахнула рыбка и поразилась: раньше она никогда ещё ни о чём не думала.

— Ты можешь вернуть себе первоначальный вид в любой момент, — сказал юноша, продолжая придерживать её за плечи. — Но и к получеловеческой форме тоже нужно привыкнуть. Таковы законы нашего мира.

Рыбка вцепилась дрожащими пальцами в его руку и неуверенно выставила ногу. Первые несколько шагов дались ей с трудом, но потом она, вырвавшись из объятий, лихо побежала вперёд и вернулась обратно, заливаясь звонким смехом, который так и рвался из её груди, словно переливы колокольчиков.

Молодой человек протянул к ней ладонь, и рыбка, повинуясь какому-то непонятному, но приятному порыву, прыгнула ему на шею.

— Вы здесь, владыка Мин-уэ? — раздался неподалёку ещё один голос — на этот раз более хриплый и абсолютно пустой. — Я услышал вас и... И проснулся.

Рыбка обернулась. Из-за угла, держась за голову, вышел мальчишка. На нём тоже было лёгкое платье из голубого шёлка, распахнутое на груди; высокий лоб украшали серебристые и синие чешуйки, а чуть выше из волос выглядывали два остроконечных белых рога. На пальцах, лежащих на макушке, виднелась кровь.

— Наконец-то ты очнулся! — слёзно воскликнул Мин-уэ.

Он отпустил рыбку, и та, прижав ладони ко рту, бросилась к мальчику. Осторожно погладив окровавленную руку, которая мелко затряслась от её прикосновения, рыбка прошептала:

— Бедный! Что же с тобой случилось?

— Кажется, рана вновь открылась из-за того, что ты проснулся, Эртун, — покачал головой владыка. — Сколько же тёмных сил было в том ударе!..

При одном взгляде на несчастного Эртуна, обречённо свесившего подбородок, у неё внутри словно что-то кололо и стучало, как падающие с потолка дворца крупные капли. Рыбка поморщилась и потёрла место на груди, кожа на котором горела бушующим пламенем.

Чем больше ей приходилось справляться с тем, что чувствовала её получеловеческая форма, тем больше хотелось вернуться обратно, в свою крохотную раковину, где не было ничего, кроме сладостного ощущения свободы, в которой она плавала, забывшись многовековым сном.

«Мин-уэ сказал, что можно вернуться, — невольно подумала рыбка. — Всегда можно вернуться. Но сейчас... Кажется, я нужна здесь».

Эртун с беспокойством покосился на неё и безмолвно посмотрел на Мин-уэ, словно бы спрашивая его разрешения.

— Всё хорошо, — успокоил его бог морских глубин. — Юмэй можно всё рассказать. Она должна знать, чего следует опасаться.

«Юмэй, — повторила рыбка про себя, ощутив на губах привкус морской соли и нектара фивий. — Теперь это я». Пламя внутри дёрнулось ещё несколько раз и вдруг потухло после того, как она пробормотала имя себе под нос.

— Я был во дворце Туманной богини, — несмело сказал Эртун после долгой паузы. Его глаза блуждали по лицу Юмэй, ища поддержки. — Мне просто хотелось посмотреть... Что у неё там интересного. А она ненавидит духов и никого ко дворцу не подпускает. А я... Мне удалось туда пролезть.

Он потупился, уставившись в пол.

— Не переживай. — Мин-уэ ласково потрепал его по щеке. — Тебя никто ни в чём не винит. Любопытство — это не грех.

— Я дотронулся до какого-то артефакта. Он просто был такой красивый, такой притягательный, прямо как... — Эртун смущённо кивнул на рыбку и тихо добавил: — Прямо как Юмэй. Его так и хотелось... потрогать... Но Туманная богиня появилась внезапно, разъярённая, будто ведьма, и швырнула его прямо в меня! Больно, как же было больно!

Он зарыдал, рухнув на колени, и обхватил голову руками. Его крик, сорвавшийся на стон, громким эхом отскакивал от стен. Юмэй хотела прижать Эртуна к себе и утешить, чтобы он больше не кричал, но чья-то рука остановила её, ухватив за предплечье.

Краем глаза она увидела чёрные одежды, украшенные золотыми узорами, и очередной дух, за которым шлейфом тянулся аромат имбиря и дыма, сел на корточки рядом с извивающимся от мук мальчиком и успокаивающе погладил его по голове.

— Всё прошло, мой хороший. Больше не должно болеть.

Когтистая ладонь скользила по блестящим тёмным волосам, и вскоре Эртун, всхлипнув последний раз, затих. Дух в чёрном платье легко подхватил его на руки и почтительно обратился к Мин-уэ:

— Владыка, вам не кажется, что барышню следовало бы приодеть? Несомненно, она прекрасна, но всё же...

— Да, — мягко ответил бог морских глубин. — Спасибо, Хэтун. Но что же выбрать...

— Жемчуг, — лукаво подсказал дух. — Он вполне подойдёт.

Мин-уэ согласно кивнул и дотронулся до обнажённой кожи Юмэй. Из-под его пальцев послушно выскользнули нити с нанизанным на них жемчугом: они плотно обвились вокруг её тела и деликатно прикрыли грудь. На пышных бёдрах возникла юбка, складки которой стекали вниз подобно водопаду.

— Теперь просто глаз не оторвать, — подтвердил Хэтун.

Бог морских глубин засмеялся.

— Не слушай его! Огненный дракон был рождён, чтобы влюблять в себя медовыми речами.

— А зачем? — полюбопытствовала Юмэй.

— Я расскажу тебе об этом позже. — Мин-уэ улыбнулся и велел: — Хэтун, отнеси брата в его покои. Я посмотрю, что с его раной. А ты, милая, можешь изучить свой новый дом.

Она кивнула, проводив взглядом удаляющегося бога, и робко огляделась по сторонам. Дворец властителя морских глубин отличался от её прежнего обиталища — спрятанной на дне раковины, где было тихо, уютно и спокойно, — и от его невероятных масштабов захватывало дух.

Невозможно было понять, где заканчивается потолок: он уходил далеко ввысь, чуть ли не к самому небу. С него свешивались тонкие, похожие на паутинки нити, по которым и катились капли воды, падающие на пол. Стены были выкрашены нежным перламутром, а позолоченные лампы горели мягким серебристым светом.

Какое-то время Юмэй ещё бегала из стороны в сторону, с удовольствием шлёпая босыми ногами по прохладному полу, а затем, прислушавшись, бросилась к выходу из зала, туда, где слышался притягательный шум моря. Буквально слетев вниз по широким мраморным ступеням, она не раздумывая прыгнула в привлекательные кобальтовые волны, которые приветливо распахнули перед ней свои объятия.

Её тело стало одним целым с водой в тот же самый миг, когда она добралась до мягкого белопесчаного дна. Плоть без остатка растворилась в тёплой влаге, и вырвавшийся наружу дух, похожий на плотное синее облако, стремительно помчался вперёд, прорезая морскую глубину, подобно молнии, мелькающей среди туч.

Неожиданно сбоку быстро выплыл ещё один дух: игриво извиваясь, он проворно подобрался к Юмэй и прижался к ней. Вода вокруг будто бы заискрилась и закипела, и от этого ей стало так приятно, что она ускорилась, утягивая духа за собой.

Когда удивительно сладкие, даже приторные ощущения накатили на Юмэй, терпеть стало невмоготу. Рванув ввысь, она вынырнула на свет и попыталась схватить ртом солёный воздух Жемчужного ложа. Ресницы слиплись от воды, глаза закрывала пелена, но ей всё же удалось разглядеть красивое улыбающееся лицо, появившееся из волн.

— Всё хорошо?

Мин-уэ крепко обхватил её за талию и прижал к себе — так, что кончики их носов соприкоснулись. Юмэй, тело которой дрожало от странной пленительной слабости, устало опустила лицо на его плечо, прикрытое мокрой тканью.

— Я хочу быть там вечно, — прошептала она. — Там, на глубине, под водной толщей.

Владыка морских глубин осторожно поцеловал её в уголок губ.

— Иногда приходится отказываться от чего-то, что тебе очень дорого. Это больно и тяжело, но главное помнить, что за этим обязательно последует что-то лучшее...

— Угу...

Юмэй отстранилась, но, осознав свою ошибку, снова прильнула к телу Мин-уэ. Это не помогло: его глаза налились пугающей чернотой, в которой отражалась обжигающая ярость.

Испуганно вздрогнув, Юмэй машинально потёрла обожжённую невидимой злостью кожу на шее. Владыка грубо вытянул её из воды на каменные ступени и, взяв за плечи, легко тряхнул.

— Что я только что сказал, ненаглядная? — спросил он. Его голос был буквально пропитан сладкой лаской, но в нём отчётливо слышались резкие нотки недовольства и гнева. — Что ты запомнила?

— Иногда приходится отказываться от чего-то дорогого, — ответила Юмэй, напряжённо следя за его неподвижным мрачным взглядом. — Чтобы потом обрести нечто... более прекрасное...

Мин-уэ заметно расслабился.

— Умница. Всегда и во всём слушайся меня, хорошо?

Она кивнула, спрятав за спину трясущиеся ладони.

— Хочешь погулять по дворцу? — предложил Мин-уэ, указав на стены из белого камня, украшенные пёстрыми ракушками, серебристыми кораллами и вьющимися синими цветами. — Тебе многое нужно здесь изучить.

Юмэй не хотела. Она с сожалением покосилась на морские волны, в которых с удовольствием бы поплавала ещё какое-то время, но вслух ничего не сказала. Слова Владыки не звучали, как вопрос: это был приказ, и она не могла его ослушаться.

Она кивнула и, не желая больше расстраивать бога морских глубин, взяла его за руку. Этот жест ничего не значил для неё самой, однако прекрасное лицо Мин-уэ, озарённое искрящимися солнечными лучами, вдруг просияло, и он на несколько секунд прижал её ладонь к губам.

И Юмэй поняла: ей нужно быть послушной и нежной, чтобы никогда больше не расстраивать Владыку.