Зов северной луны

Мин-уэ даёт найденной рыбке имя Юмэй, что значит «ненаглядная», и каждый день согревает её в своих ладонях, любуясь её необычной красотой. Он не знает, откуда она взялась в Жемчужном ложе, поэтому относится к ней с таким же трепетом и почтительностью, как и к другим богам. В тот самый день, когда Эртун приходит в себя, а Хэтун возвращается из дворца Ширы, рыбка, по-прежнему лёжа в руках Пиршествующего, превращается в прекрасную девушку с лиловыми глазами. Её красотой оказываются очарованы все вокруг, но больше всего — сам Мин-уэ и земляной дракон Шахай. Желая оградить Юмэй от других духов, влюблённый бог морских глубин ни на шаг не отпускает её от себя.

7 лет назад

Очередное видение привело Агату домой. Она не знала, был ли это сон или очередная игра её измученного сознания, но ноги сами понесли её по знакомым коридорам. Руки по привычке коснулись висящих у двери меховых кафтанов, и их ворс, жёсткий и колючий, царапнул пальцы. Она вышла на заснеженное крыльцо, и обнажённые ступни утонули в обжигающе-холодном сугробе.

Воздух пах тёплым дымом, терпкой хвоей и чем-то сладковатым. Из глубины леса еле слышно доносилась песня про рыбака и его любимую рыбку — та самая, которую так часто напевал отец. Агата спустилась с крыльца и направилась на звук.

Чем ближе она подбиралась к источнику голоса, продираясь сквозь колючие ветви, тем темнее становилось вокруг. Протоптанная кем-то тропинка, ведущая её вперёд, почернела от густой крови. Агата обошла широкий, поросший мхом ствол и очутилась на поляне. Посреди неё стоял покрытый багровыми разводами каменный постамент, весь в трещинах, словно по нему били тяжёлым молотом.

Лежащий рядом с ним человек тяжело повернул седую голову к Агате. Его глаза, ввалившиеся и мутные, уставились на неё пустым взглядом. Кожа на лице была серой и казалась натянутой на кости. Из разбитых губ вырвался звук, похожий на скрип несмазанной двери.

— Отправляйся в королевство снегов и Северного моря, — услышала Агата, чужой, искажённый голос. — Здесь всё, что тебе нужно. Здесь ты найдёшь то, что искала всю жизнь.

Она развернулась, чтобы убежать обратно в дом, но вместо леса увидела комнату Кайшина, из которой не выходила уже целую неделю. Страх, давящий ей на грудь, на мгновение отступил, и она, потерев раздираемое болью горло, уткнулась лицом в ладони.

Если бы не эти кошмары, если бы не бело-розовая тень, которая дышала ей в затылок даже в самые светлые мгновения, эти дни могли бы стать самыми счастливыми в её жизни. Кайшин был рядом — тёплый, живой, любящий, — но Агата, так и не сумев рассказать ему о преследующем их ужасе, не могла наслаждаться этой давно желанной близостью. Она всё больше замыкалась в себе, отгораживаясь от его вопросов стеной молчания из-за страха перед возмездием тени.

Каждый день она раздумывала, как лучше поступить, и наконец смогла выстроить жалкое подобие плана побега — плана, включающего в себя пару разбитых сердец и разрушенных судеб. Но всё же... Это можно было пережить — в отличие от смерти Кайшина, которой ей угрожала бело-розовая тень.

Главное, чтобы он жил, решила Агата.

А остальное ещё получится склеить.

— Доброе утро! — Вместе с Кайшином в комнату вплыл аромат жареной лапши с чёрным перцем, петрушкой и ягодами черники. — Вот и завтрак!

Он протянул Агате дымящуюся тарелку и снял капюшон. Его серебристые волосы рассыпались по плечам. Небрежно собрав их, Кайшин закрепил пучок заколкой с сине-сиреневыми камнями — той самой, которую подарил ей несколько лет назад на рынке в Шуане. Агата увидела, как он бережно касается её, и это маленькое движение показалось ей невыносимо болезненным.

— Выходить ещё опасно. По городу по-прежнему шныряют имперские стражи, и они, кажется, не знают усталости. Думаю, они сами не знают, кого ищут, но что ты, что я запросто привлечём их внимание, если высунем нос.

Кайшин виновато вздохнул.

— Если тебе здесь не нравится, могу попробовать поменять комнату... Может, найдём что-то получше.

— Нет, не надо! — поспешно ответила Агата, подавив импульсивное желание снова разодрать зудящий шрам на руке. — Всё хорошо. Правда.

— Когда передвигаться по Коману станет безопаснее, мы с тобой отправимся к Южному морю, — мечтательно произнёс он. — Не знаю, позволит ли мне это клан, которому я давал присягу, но... К чёрту их.

В его глазах сверкнули молнии.

— Я хочу познакомить тебя с учителем, отвести на Жемчужный пляж, вместе встретить рассвет на скале Альбатросов... Я люблю эти места, и я знаю, что тебе они тоже понравятся.

— Конечно. Обязательно понравятся.

Агата криво улыбнулась, чувствуя, как каждое его слово калёным железом прижигает её нутро. Время, которое они ещё могли провести вместе, утекало сквозь пальцы, и она никак не могла его остановить. Не подозревая о её мыслях, Кайшин ещё недолго живописал красоты Лиахада, а затем, сказав, что ему нужно обсудить какие-то дела с хозяином дома, собрал пустые тарелки и вышел.

Бросившись к своей сумке, Агата запустила руку в потайной карман и нащупала там бумажный свёрток с капсулой эслума — травяной смеси, похожей на окард, но более сильной, обладающей снотворным эффектом. Её пальцы мелко дрожали, когда она разворачивала бумагу. Использовать его означало навесить на себя груз непростительной вины, но выбора у неё больше не было.

Ни малейшего.

Агата положила эслум на язык, и когда водяная оболочка тха обволокла капсулу, подвинула её за щёку. В таком состоянии эслум мог продержаться в её рту не больше десяти минут — по прошествии их защитные стенки лопнут, и растворённое вещество начнёт действовать на неё, а это было совсем не то, чего она хотела.

— Чем хочешь заняться сегодня?

Незаметно вернувшийся Кайшин опустился на край кровати и улыбнулся. Агата обернулась.

— Не знаю. Может, расскажешь мне ещё что-нибудь о своём учителе? Или матери. Или самом себе.

Он по-детски громко прыснул.

— Ты и так всё обо мне знаешь!

— Нет. Не всё.

Сев рядом, Агата поправила прилипший к щеке эслум и уверенно потянулась к Кайшину. Он с готовностью обнял её и застенчиво зажмурился. Она углубила поцелуй и, улучив момент, протолкнула маленький водяной шарик в его рот. Кайшин сглотнул, и его глаза, широко распахнутые, но уже затуманенные, удивлённо встретились с её отстранённым взглядом.

Действие эслума было мгновенным. По телу Кайшина прошла дрожь, и он расслабился. Из его груди вырвался протяжный вздох. Веки медленно опустились, и отяжелевшие руки выпустили её из объятий.

После недолгих раздумий Агата вытащила из сумки гребень в виде лотоса, украшенный чистыми сапфирами, и положила его рядом с Кайшином.

— Не давай мне прощения, — проговорила она свистящим шёпотом. — Я его не заслуживаю. И если можешь... Если можешь, больше не ищи меня. Только так ты сможешь уберечься от беды. И знай...

Я люблю тебя.

Эти слова шли из самой глубины её существа, из тех времён, которые она не помнила, но которые ощущала каждой клеткой своего тела. Они пробирались сквозь тысячи прошедших лет, которые их души прожили в гармонии друг с другом, и эхо их звучало в каждом уголке её измученного сознания.

Именно поэтому она отчётливо услышала ответ.

Да как можно меня любить? Никто никогда и не любил вовсе. Я вообще ни на что не гожусь...

Провожаемая этим печальным призрачным голосом, Агата приблизилась к окну и настроилась на перевоплощение. Комната закружилась, как в водовороте, её тело стало текучим и невесомым, и вскоре потоки чистой воды стекли вниз по наружной стене дома. Встав на ноги, Агата побежала к ведущей прочь из Комана дороге. Она забыла забрать плащ, и теперь ей приходилось прикрывать лицо рукой, что, несомненно, могло привлечь внимание прохожих, поисковиков и стражников.

Идти дальше пешком было слишком опасно. Агата знала, что где-то поблизости есть река: она слышала шум бурного потока, ощущала илисто-гниловатый запах, поднимающийся от волн. Продолжая пригибаться к земле, она свернула в лес, спустилась в глубокий овраг, где её ноги скользили по мокрой глине, пробралась сквозь кладбище поваленных деревьев и, не медля ни секунды, кинулась в тёплые атласно-синие воды.

Речные волны с охотой приняли её в своё нутро. Солнечный свет ниспадал сверху, ложась на поверхность реки полупрозрачным золотом, и вода сверкала мелкими искрами, как тысячей бриллиантов, озарённых внутренним огнём. Агата видела себя со стороны: она стала частью течения, которое, извиваясь, как живая змея, неукротимо мчалось на северо-восток; стала серебристо-синей вспышкой, уверенно плывущей вперёд, не теряясь и ничего не боясь; беззаботной рыбкой, которая не испытывает ни боли, ни чувства вины, ни той глухой, сосущей пустоты, которая преследовала её в человеческом обличье.

Она пронеслась мимо лавадских лугов и гор, преодолела множество речных порогов, течений и устьев, перетекла через ледяную крошку, покрывающую все аньдийские водоёмы, и выплеснулась на поверхность из маленькой лунки, пробитой во льду. Чистый морозный воздух пробрал её до самых костей, и она, перевернувшись на спину, ощупала руки, ноги и влажное лицо. Снежинки ложились на её кожу, таяли на волосах и липли к промокшей одежде, которая тут же начала замерзать, становясь жёсткой и неудобной. Сквозь залившуюся в уши воду до Агаты доносились слабые мелодичные звуки: что-то не из этого мира пело угасающим, почти потусторонним голосом, зовя её в глубину леса, в самое его сердце.

И попросил рыбак у моря... Отдать ему самую красивую рыбку...

Она подчинилась. Встала, забралась на невысокий склон и побрела на зов, пока её измождённое, истратившее всю тха тело ещё способно было двигаться.

Отяжелевший живот неприятно тянуло вниз. Агату шатало, и ей приходилось хвататься за деревья, чтобы не упасть, и их кора, шершавая и покрытая мхом, царапала её ладони. Осыпающиеся от её движений иголки путались в волосах и ощутимо покалывали кожу за шиворотом. Поляна, на которую она вышла, была точной копией поляны из сна: каменный постамент, всё в тех же багровых разводах, сломанные ветви, чьи концы чернели, как обугленные, и лежащее ничком тело отца.

Море отдало ему рыбку, но забрало разум...

Агата взяла его лицо в свои ладони. Отец ещё дышал — слабо, едва заметно, — и она прижала его к себе, убаюкивая, точно так же, как делал он с ней много лет назад, когда она была маленькой и верила, что он никогда не причинит ей боль.

Думать о том, как он на самом деле прикасался к ней, она не хотела, несмотря на то что воспоминания о прошлом всё чаще и чаще прорывались через выстроенный ею хрупкий барьер. На ней не осталось ни одного места, к которому бы не прикасались его жадные руки, превратившие её в полностью подчинённую ему куклу. Она понимала, что это неправильно, но всё равно продолжала любить его и ничего не могла поделать с этим ужасным чувством, питающимся её тающей жизненной энергией.

Никому, кроме Намии, она больше об этом не говорила. Их обеих объединяла жгучая ненависть, переполняющая их души вязкой чернотой, но если Агате было проще смириться с этим гневом и отстраниться от мира, то Намия страстно желала голыми руками разорвать всех, кто искалечил её тело и дух. Она искренне ненавидела всех тех, кто сотворил с ней это, а для Агаты её мучитель оставался тем, ради кого она готова была рискнуть своей жалкой жизнью.

И даже Кайшин и его любовь ничего не смогли с этим сделать. У него не получилось вытащить её на свет — наоборот, это она затащила его на самое глубокое дно и оставила там одного.

Отец вздрогнул и посмотрел на неё бессмысленным взглядом. Агата затаила дыхание.

— Ты... — прохрипел он. — Ты пришла...

— Да, — кивнула она. — Да, я пришла.

— Я ведь правильно рассчитал время, да? То время, которое ты должна была провести в Комане, пытаясь разгадать шифр? Впрочем, неважно!

Он неожиданно хлопнул себя по груди и дико расхохотался. Агата попятилась. Некто, лежащий перед ней, уже был не её отцом, а пустой оболочкой, движущейся благодаря остаточным рефлексам и пытающейся вести себя по-человечески.

— О чём ты говоришь? — пробормотала она.

Не ответив, он встал на колени. Его движения были неестественными, словно у куклы, которую дёргают за нитки. Огромный кулак приблизился к лицу Агаты и угрожающе распахнулся, как ядовитый цветок, раскрывающий свои лепестки. На грязной ладони лежал чёрный кристалл, от которого шли волны раскалённой пульсирующей энергии.

— Так ты его нашёл? — воскликнула Агата. — Где? Как? И почему... почему твои записи направили меня в Коман? Ты специально подготовил их, чтобы запутать меня? Но зачем?

— Разве это имеет значение? — изумился отец, бережно поглаживая кристалл большим пальцем. — Главное, что судьба вновь свела нас с тобой! Представляешь, как изменится наша жизнь? Знаешь, на что способно это божественное творение?

— Божественное? — медленно повторила она. — Ты не чувствуешь, что от него несёт гнилью и отчаянием? Сколько судеб он загубил, прежде чем попасть к тебе?

Отец посмотрел на неё лихорадочно-взбешёнными глазами.

— Что ты сказала?!

— Выброси его, — сказала Агата. Она ощущала, как могущественная и мрачная аура кристалла отравляет воздух вокруг них, как он сгущается, становится тягучим и липким. — Выброси, пока не произошло что-то страшное! Он тебе не нужен, отец! Ты и без него был сильным!

— Ни за что! — взревел он и вдруг завизжал: — Это ты мне больше не нужна! Ты — проклятая тварь, которая только мешала мне! Ты не понимаешь, что я могу сделать с этим кристаллом!

Он схватил её за волосы и с силой отшвырнул к постаменту. Агата ударилась спиной о холодный камень, и от боли у неё потемнело в глазах. Она хотела закричать, попытаться достучаться до его воспалённого рассудка, но не смогла выдавить ни звука. Отец менялся с каждой секундой: из пожилого мужчины он превращался в сгорбленное кудлатое существо, и его тело, ещё недавно человеческое, начинало выгибаться в неестественных позах. Несвязные фразы, вылетающие из его рта, превращались в утробный рык, и в этом рыке слышалось что-то древнее и голодное.

Расправив плечи, существо хищно осклабилось, обнажив длинные пожелтевшие клыки. По его коже, ещё недавно бледной и морщинистой, расползлись сине-фиолетовые пятна. Вонь, исходящая от кристалла, усилилась. Лесная тишина взорвалась хором голосов тысяч людей, страдающих от чудовищных мук — их крики, стоны и мольбы о помощи переплетались в один невыносимый пронзительный звук. Громче всего звучала опостылевшая песня про рыбку, которую выводил сам кристалл, зажатый в лапе монстра.

Потрясение уступило место ярости — глухой и всепоглощающей, которая поднялась откуда-то из самых глубин её души. Она заставила Агату подскочить, схватив подвернувшийся под руку камень с острыми краями. Существо, бывшее её отцом, кровожадно улыбнулось, и его пасть, полная мелких зубов, раскрылась в зловещем оскале.

— Ну и почему ты злишься, — промурлыкало оно, неторопливо двинувшись к ней навстречу. — Я же тебя лю...

Камень ударился о почерневший висок монстра с глухим звуком. Исступлённая ненависть, родившаяся в тот самый момент, когда отец впервые прикоснулся к ней, и сдерживаемая все эти годы, вырвалась из её груди в виде дикого крика. Чудовище наступало, но и Агата наступала тоже, замахнувшись для ещё одного удара. Они сцепились, как дикие кошки: не-отец укусил её в плечо, и она, еле вывернувшись, опустила на его голову одну из валяющихся поблизости увесистых веток.

От соприкосновения с твёрдой макушкой ненадёжное оружие разлетелось в щепки, но существо неожиданно застонало и, обмякнув, повалилось на постамент. Агата подняла чудесным образом оказавшийся рядом камень и начала остервенело бить не-отца под аккомпанемент продолжающего завывать хора голосов.

Белизна сугробов сменилась мрачной краснотой — кровь была везде: на снегу, на её одежде, на её лице, на её руках. Агата всё била и била, пока лицо — помертвевшее, человеческое, нормальное — не стало месивом из плоти и обломков костей. Потом она, отбросив камень, взяла кристалл и бережно провела пальцем по его гладкой поверхности. Он отозвался лёгкой вибрацией — тёплой, почти живой, — и эта вибрация прошла по её руке, как электрический разряд.

И почему ей показалось, что он отвратительно пахнет? Как можно было перепутать нежный аромат луговой вишни и ириса с гнилостной вонью, которая исходила от него? Верно сказал отец: это самое что ни на есть божественное изобретение, иначе и быть не может! Его сила манила, обещая успокоение, обещая власть, обещая избавить её от всех страхов и боли, которые так долго терзали её...

Не выпуская кристалл из руки, Агата побрела прочь. То чувство, что однажды привело её в Лавадо, подсказывало: теперь идти нужно на север, к посёлку Сфеа, а дальше — в Стремнину. Воронку, поглощающую людей и выпускающую на свет вутхи.

Зачем?

Узнаешь.

Протоптанная зверьём тропинка вывела её обратно к озеру, застывшему в вечных льдах. На берегу стоял человек. Его чёрные волосы, украшенные цветами и перламутровыми ракушками, струились по плечам, как водопад, а шёлковое синее платье мерцало в бледном свете, как вода в лунную ночь. Заслышав хруст снега и её неуверенные шатающиеся шаги, он обернулся. В синих, как глубокое море, глазах, мелькнула печаль, но на губах появилась приветливая улыбка.

— Томительное вышло путешествие, ненаглядная?