Зов северной луны

Мин-уэ даёт найденной рыбке имя Юмэй, что значит «ненаглядная», и каждый день согревает её в своих ладонях, любуясь её необычной красотой.

Он не знает, откуда она взялась в Жемчужном ложе, поэтому относится к ней с таким же трепетом и почтительностью, как и к другим богам.

В тот самый день, когда Эртун приходит в себя, а Хэтун возвращается из дворца Ширы, рыбка, по-прежнему лёжа в руках Пиршествующего, превращается в прекрасную девушку с лиловыми глазами.

Её красотой оказываются очарованы все вокруг, но больше всего — сам Мин-уэ и земляной дракон Шахай.

Желая оградить Юмэй от других духов, влюблённый бог морских глубин ни на шаг не отпускает её от себя.

7 лет назад

Очередное видение привело Агату домой.

Пройдя через узкий коридор, она по привычке коснулась висящих у двери меховых кафтанов и вышла на заснеженное крыльцо. Обнажённые ступни утонули в сугробе, и их окутал ощутимый цепкий холод.

Воздух пах тёплым дымом и терпкой хвоей. Из глубины леса еле слышно доносилась песня про рыбака и его любимую рыбку. Агата спустилась с крыльца и направилась на звук.

Чем ближе она подбиралась к источнику голоса, продираясь сквозь колючие ветви, тем темнее становилось вокруг. Протоптанная кем-то тропинка, ведущая её вперёд, почернела от крови. Агата обошла широкий, поросший мхом ствол и очутилась на поляне, посреди которой стоял покрытый багровыми разводами каменный постамент.

Лежащий рядом с ним человек тяжело повернул седую голову к Агате. Ввалившиеся глаза уставились на неё пустым мёртвым взглядом. Из разбитых губ вырвался хрип.

— Отправляйся в королевство снегов и Северного моря, — услышала Агата.

Здесь всё, что тебе нужно.

Она развернулась, чтобы убежать обратно в дом, но вместо леса увидела комнату Кайшина, из которой не выходила вот уже целую неделю. Страх, давящий ей на грудь, отступил. Потерев раздираемое болью горло, Агата уткнулась лицом в ладони.

Если бы не непрекращающиеся кошмары и бело-розовая тень, эти дни могли бы стать самыми счастливыми в её жизни. Кайшин был рядом с ней, но Агата, так и не сумев рассказать ему о преследующем их ужасе, не могла наслаждаться давно желанной близостью. Она всё больше замыкалась в себе и, боясь возмездия тени, не отвечала на тревожные вопросы Кайшина, быстро понявшего, что с ней что-то происходит.

Каждый день Агата раздумывала, как лучше поступить, и наконец смогла выстроить жалкое подобие плана побега — плана, включающего в себя пару разбитых сердец и разрушенных судеб. Но всё же... Это можно было пережить — в отличие от смерти Кайшина, которой ей угрожала бело-розовая тень.

Главное, чтобы он жил, решила Агата. А остальное ещё получится склеить.

— Доброе утро! — Вместе с Кайшином в комнату вплыл аромат жареной лапши с чёрным перцем, петрушкой и ягодами черники. — Вот и завтрак!

Он протянул Агате дымящуюся тарелку, снял капюшон и, собрав волосы, закрепил их заколкой с сине-сиреневыми камнями — той самой, которую подарил ей несколько лет назад.

— Выходить ещё опасно. По городу по-прежнему шныряют имперские стражи. Думаю, они сами не знают, кого ищут, но что ты, что я запросто привлечём их внимание.

Кайшин виновато вздохнул.

— Если тебе здесь не нравится, могу попробовать поменять комнату...

— Нет, не надо! — поспешно ответила Агата, подавив импульсивное желание снова разодрать шрам. — Всё хорошо.

— Когда передвигаться по Коману станет безопаснее, мы с тобой отправимся к Южному морю, — мечтательно произнёс он. — Не знаю, позволит ли мне это клан, которому я давал присягу, но... К чёрту их.

В его глазах сверкнули молнии.

— Я хочу познакомить тебя с учителем, отвести на Жемчужный пляж, вместе встретить рассвет на скале Альбатросов... Я люблю эти места и думаю, что тебе они тоже понравятся!

— Конечно. Обязательно понравятся.

Агата криво улыбнулась. Каждое слово калёным железом прижигало её нутро, а время, которое они ещё могли провести вместе, утекало сквозь пальцы. Не подозревая о её мыслях, Кайшин ещё недолго живописал красо́ты Лиахада, а затем, сказав, что ему нужно обсудить какие-то дела с хозяином дома, собрал пустые тарелки и вышел.

Бросившись к своей сумке, Агата запустила руку в потайной карман и нащупала там бумажный свёрток с капсулой э́слума — травяной смеси, похожей на окард и обладающей сильным снотворным эффектом. Использовать его означало навесить на себя груз непростительной вины, но выбора у неё не было.

Агата положила эслум на язык и, когда водяная оболочка тха обволокла капсулу, подвинула её за щеку. В таком состоянии эслум мог продержаться в её рту не больше десяти минут: по прошествии них защитные стенки лопнут, и растворённое вещество воздействует на неё, — а это было совершенно не то, на что она надеялась.

— Чем хочешь заняться сегодня?

Незаметно вернувшийся Кайшин опустился на край кровати. Агата обернулась.

— Не знаю. Может, расскажешь мне ещё что-нибудь о своём учителе? Или матери. Или самом себе.

Кайшин прыснул.

— Ты и так всё обо мне знаешь!

— Нет. Не всё.

Сев рядом, Агата поправила прилипший к щеке эслум и уверенно потянулась к Кайшину. Он с готовностью обнял её и застенчиво зажмурился, как ребёнок, ожидающий подарка. Агата углубила поцелуй и, улучив подходящий момент, протолкнула маленький водяной шарик в рот Кайшина. Тот сглотнул и удивлённо раскрыл глаза.

Действие эслума было мгновенным. По телу Кайшина прошла дрожь, а затем он расслабился, и из груди вырвался протяжный вздох. Веки неспешно опустились, отяжелевшие руки выпустили не сдержавшую слёз Агату из объятий.

После недолгих раздумий она вытащила из сумки гребень в виде лотоса, украшенного чистыми сапфирами, положила его рядом с Кайшином и, сняв с его волос свою заколку, ненадолго сжала её в ладони.

— Не давай мне прощения. Я его не заслуживаю, — проговорила Агата свистящим шёпотом. — И если можешь... Если можешь, больше не ищи меня. Только так ты сможешь уберечься от беды. И знай...

Я люблю тебя.

Эти слова шли из глубины времён, пробираясь сквозь тысячи прошедших лет, которые их души прожили в гармонии друг с другом.

Именно поэтому она отчётливо услышала ответ.

Да как можно меня любить? Никто никогда и не любил вовсе. Я вообще ни на что не гожусь...

Провожаемая печальным призрачным голосом, Агата приблизилась к окну и настроилась на перевоплощение. Комната закружилась, как в водовороте. Потоки чистой воды стекли вниз по наружной стене дома, добрались до остролистных кустарников, и Агата, встав на ноги, побежала к ведущей прочь из Комана дороге. Она забыла забрать плащ, и теперь ей приходилось прикрывать лицо рукой, что, несомненно, могло привлечь внимание прохожих, поисковиков и стражников.

Идти дальше пешком было слишком опасно. Агата знала, что где-то поблизости есть река: она чувствовала её, слышала шум бурного потока, ощущала илисто-гниловатый запах. Продолжая пригибаться к земле, она свернула в лес, спустилась в глубокий овраг, пробралась сквозь кладбище поваленных деревьев и, не медля ни секунды, кинулась в тёплые атласно-синие воды.

Речные волны с охотой приняли её в своё нутро. Лучи мягкого света ниспадали сверху, ложась на поверхность реки белым золотом, и вода сверкала мелкими искрами, как тысячей бриллиантов, озарённых внутренним огнём. Агата видела себя со стороны: она стала частью течения, которое, извиваясь, неукротимо мчалось на северо-восток; стала серебристо-синей вспышкой, уверенно плывущей вперёд, не теряясь и ничего не боясь; беззаботной рыбкой, не испытывающей ни боли, ни чувства вины.

Она пронеслась мимо лавадских лугов и гор, преодолела множество речных порогов, течений и устьев, перетекла через ледяную крошку, покрывающую все аньдийские водоёмы, и выплеснулась на поверхность из маленькой лунки. Морозный воздух пробрал до костей. Перевернувшись на спину, Агата ощупала руки, ноги и влажное лицо: всё, к счастью, было на месте и никаких изменений не претерпело.

Снежинки ложились на её кожу, таяли на волосах и липли к промокшей одежде. Сквозь залившуюся в уши воду до Агаты доносились слабые мелодичные звуки: что-то не из этого мира пело угасающим голосом, зовя её в глубину леса.

И попросил рыбак у моря...

Отдать ему самую красивую рыбку...

Она подчинилась. Встала, забралась на невысокий склон и побрела на зов, пока измождённое, истратившее тха тело ещё способно было двигаться.

Отяжелевший живот неприятно тянуло вниз. Агату шатало, и ей приходилось хвататься за деревья, чтобы не упасть. Осыпающиеся от её движений иголки путались в волосах и ощутимо покалывали кожу за шиворотом. Поляна, на которую она вышла, была точной копией поляны из сна: каменный постамент, сломанные ветви и лежащее ничком тело отца.

Море отдало ему рыбку, но забрало разум...

Агата взяла испещрённое морщинами лицо в ладони. Отец ещё дышал, пусть и слабо, и она прижала его к себе, убаюкивая, — точно так же, как делал он с ней, только много лет назад.

Думать о том, как он на самом деле прикасался к ней, Агата не хотела, несмотря на то что воспоминания о прошлом всё чаще и чаще прорывались через выстроенный ею хрупкий барьер. На ней не осталось ни одного места, к которому бы не прикасались жадные руки отца, превратившие её в полностью подчинённую ему куклу. Она понимала, что это неправильно, но всё равно продолжала любить его и ничего не могла поделать с этим ужасным чувством, питающимся её тающей жизненной энергией.

Никому, кроме Намии, она больше об этом не говорила. Их обеих объединяла жгучая ненависть, переполняющая их души вязкой чернотой. Но если Агате было проще смириться с гневом и отстраниться от мира, то Намия страстно желала голыми руками разорвать всех, кто искалечил её тело и дух. Она искренне ненавидела всех тех, кто сотворил с ней это, а для Агаты её мучитель оставался тем, ради кого она готова была рискнуть своей жалкой жизнью.

И даже Кайшин и его любовь ничего не смогли с этим сделать. У него не получилось вытащить её на свет — наоборот, это она затащила его на самое глубокое дно и оставила там одного.

Отец вздрогнул и посмотрел на неё бессмысленным взглядом. Агата затаила дыхание.

— Ты... Ты пришла...

— Да, — кивнула она. — Да, пришла.

— Я ведь правильно рассчитал время, да? То время, которое ты должна была провести в Комане, пытаясь разгадать шифр? Впрочем, неважно!

Он неожиданно хлопнул себя по груди и расхохотался. Агата попятилась. Некто, лежащий перед ней, уже был не её отцом — тем, кого она хорошо знала, — а пустой оболочкой, движущейся благодаря остаточным рефлексам и пытающейся вести себя по-человечески.

— О чём ты говоришь?

Не ответив, он встал на колени. Его кулак приблизился к лицу Агаты и угрожающе распахнулся, как ядовитый цветок. На грязной ладони лежал чёрный кристалл, от которого шли волны раскалённой, подпитанной людскими горестями энергии.

— Так ты его нашёл? — воскликнула Агата. — Где? Как? И почему... почему твои записи направили меня в Коман? Ты специально подготовил их, чтобы запутать меня?! Но зачем?

— Разве это имеет значение? — изумился отец, поглаживая кристалл большим пальцем. — Главное, что судьба вновь свела нас с тобой! Представляешь, как изменится наша жизнь? Знаешь, на что способно это божественное творение?

— Божественное? — медленно повторила она. — Ты не чувствуешь, что от него несёт гнилью и отчаянием? Сколько судеб он загубил, прежде чем попасть к тебе?

Отец посмотрел на неё лихорадочно-взбешёнными глазами.

— Что ты сказала?

— Выброси его. — Агата передёрнулась. Могущественная и мрачная аура кристалла отравляла воздух, и дышать становилось всё сложнее. — Выброси, пока не произошло что-то страшное! Он тебе не нужен!

— Ни за что! Это ты мне больше не нужна! Прокля́тая тварь!..

Он схватил её за волосы и отшвырнул к постаменту. Агата хотела закричать, попытаться призвать к воспалённому рассудку, но не смогла выдавить ни слова. Отец менялся с каждой секундой: из пожилого мужчины он превращался в сгорбленное кудлатое существо, а несвязные фразы, вылетающие из его рта, — в утробный рык.

Расправив плечи, существо хищно осклабилось. По пожелтевшей коже расползлись сине-фиолетовые пятна. Вонь, исходящая от кристалла, усилилась. Лесная тишина взорвалась хором голосов тысяч людей, страдающих от чудовищных мук. Громче всего звучала опостылевшая песня про рыбку, которую выводил сам кристалл, зажатый в лапе монстра.

Потрясение уступило место ярости, и она же заставила Агату подскочить, схватив подвернувшийся под руку камень. Существо, бывшее её отцом, кровожадно улыбнулось и неторопливо двинулось к ней навстречу.

— Ну и почему ты злишься, — промурлыкало оно, точь-в-точь как бело-розовая тень. — Я же тебя лю...

Камень ударился о почерневший висок. Исступлённая ненависть, родившаяся, когда отец впервые прикоснулся к ней, и сдерживаемая все эти годы, вырвалась из груди в виде дикого крика. Чудовище наступало, но и Агата наступала тоже, замахнувшись для ещё одного удара. Они сцепились, как дикие кошки: не-отец укусил её в плечо, и она, еле вывернувшись, опустила на его голову одну из валяющихся поблизости увесистых веток.

От соприкосновения с твёрдой макушкой ненадёжное оружие разлетелось в щепки, но существо неожиданно застонало и, обмякнув, повалилось на постамент. Агата выбралась из-под тяжёлой туши, подняла чудесным образом оказавшийся рядом камень и начала остервенело бить не-отца под аккомпанемент продолжающего завывать хора.

Как и во сне, на постаменте остались кровавые разводы. Белизна сугробов сменилась мрачной краснотой, а Агата всё била и била, пока лицо — помертвевшее, человеческое, нормальное — не стало месивом из плоти и обломков костей. Потом она, отбросив камень, взяла кристалл и бережно провела пальцем по гладкой чёрной поверхности, отозвавшейся лёгкой вибрацией.

И почему ей показалось, что он отвратительно пахнет? Как можно было перепутать нежный аромат луговой вишни и ириса с гнилостной вонью? Верно сказал отец: это самое что ни на есть божественное изобретение, иначе и быть не может!

Не выпуская кристалл из руки, Агата побрела прочь. То чувство, что однажды привело её в Лавадо, подсказывало: теперь идти нужно на север, к посёлку Сфе́а, а дальше...

В Стремнину. Воронку, поглощающую людей и выпускающую на свет вутхи.

Зачем?

Узнаешь.

Протоптанная зверьём тропинка вывела её обратно к озеру, на берегу которого стоял человек. Его чёрные волосы, украшенные цветами, шёлковое синее платье и изысканные серебряные украшения смотрелись чужеродно на фоне застывшего в вечных льдах озера и заснеженного леса.

Заслышав хруст снега и неуверенные шаги Агаты, он обернулся.

— Томительное вышло путешествие, ненаглядная?