Глава 2.5
На протяжении четырёх с половиной столетий Хэтун ежедневно впитывает знания, которыми с ним делится Мин-уэ, и вырастает в истинного божественного наследника, достойного своего родителя.
Мин-уэ позволяет ему покидать пределы Жемчужного ложа, и вскоре Хэтун приносит ему весть о том, что за прошедшее время Сун Амон создал своих духов-драконов — Шаха́я и Шаи́ня, а также крылатого оленя — Беа́ла.
Мин-уэ понимает, что Хэтун слишком одинок, и решает привести в мир ещё одну душу.
Он поднимает с морской глубины кусок каменной соли и смахивает на неё лепестки горной молочной сирени, что на его волосы принёс ветер.
В эту же самую минуту из соли рождается морской дракон. Пиршествующий даёт ему имя Э́ртун — «второй преемник».
7 лет назад
Несколько дней перед вылазкой отряда Агата почти не спала, а в последнюю ночь окончательно потеряла сон, поэтому к условленному месту пришла задолго до начала очередного боя.
Коман ещё не проснулся. Кажущаяся вечной жара вдруг спа́ла, и небо покрылось светло-серыми тучами, гонимыми лёгкими порывами ветра. В лесных зарослях мелькнуло очаровательное лицо преследующего её духа, но Агата сделала вид, что не заметила его. Кто бы это ни был — некая недобрая сущность, неупокоенный призрак или попросту видение, вызванное вином, — рано или поздно он должен исчезнуть.
Вскоре Клетра появилась из-за угла в сопровождении всего отряда: пятерых имперских стражей, юноши и девушки с полупрозрачными тканями на лицах. Все они, даже стражи, выглядели как учащиеся детской школы, выбравшиеся в первый в жизни поход, и Агата, глядя на них, испытала острое желание уйти, пока отряд — и её в том числе — не постигла неудача. Останавливали её только загадочные слова командира: узнать, кого она может встретить во время «спасительной операции», было не просто интересно, а необходимо.
Сам командир не пришёл. Возможно, он считал, что подобная вылазка — дело его подчинённых, а возможно, деятельность отряда на самом деле не была для него такой уж важной, как об этом рассказывала Клетра. Агату его отсутствие порадовало: она не хотела ещё раз ощутить на себе злотворное влияние его тха.
— Господа! — Клетра кашлянула. — Позвольте напомнить о важных деталях!..
Втянув носом усилившийся запах гнилых опилок, Агата нехотя прислушалась. Согласно словам принцессы, членам отряда следовало присоединиться к зрителям в самом начале боя и незамедлительно начать действовать, чтобы публика не успела заподозрить неладное. Сводный брат Клетры отвечал за пыльную бомбу, стражникам приказано было оцепить арену сразу после взрыва, а Агате предполагалось добраться до Оръи и помочь ей убежать через северный выход.
— Что-что? — перепросила Агата. — И чем я заслужила такую честь?
Клетра повернулась к ней и невинно захлопала ресницами.
— Неужели ты не помнишь? Командир же говорил о том, что нам пригодится твоя способность!
— Да, но... — Агата скривилась. — Мы ничего конкретно не обсуждали! Я думала, что останусь в роли наблюдательницы...
Принцесса затрясла волосами.
— Нет-нет-нет! Всё решено! Ты должна помочь Оръе!
— Ну... Хорошо, я постараюсь.
«На самом деле я уйду, как только узнаю, зачем меня вообще сюда притащили».
— Отлично!
Клетра заметно повеселела.
В полдень принцесса подала сигнал, и члены отряда, разбившись на пары, разошлись по входам на арену. Без проблем пройдя через охрану, Агата спустилась к нижней скамье и оглядела место будущего боя.
Оръя уже стояла на песке в окружении нескольких солдат. Она выглядела хуже, чем прежде: один глаз распух настолько, что не открывался, а из раны на лбу текла кровь. В таком состоянии женщина вряд ли бы смогла дожить до конца сражения, поэтому толпа, предвкушая возможную смерть сильной рабыни, изнывала от нетерпения.
Агата напряглась. Она думала, что пыльная бомба взорвётся в ту же минуту, когда отряд займёт нужные позиции, — но время шло, а план так и не начал претворяться в жизнь.
Наконец она уловила краем глаза подозрительное движение на соседней лестнице. По ступеням, подняв руки вверх, с безмятежным лицом спускалась Клетра. Полы длинной пёстрой юбки волочились по камню, в растрёпанных волосах запутались крупные ярко-жёлтые листья.
Зрители изумлённо зашептались. Агата разделяла их удивление: странное поведение Клетры никак не укладывалось в рамки изложенного ею замысла. Не обращая внимания на озадаченных подданных, принцесса чинно спустилась на арену и встала рядом с опустившей голову Оръей.
Толпа замолчала. Агата начала медленно отступать назад, коря себя за то, что так легко повелась на идиотские увещевания местного юродивого, провозгласившего себя спасителем человечества, и не менее идиотские восклицания Клетры.
Воздух превратился в кисель.
С неба сползли клочки туч, и оно снова сияло пронзительной голубизной, режущей глаза, как острие ножа. Принцесса положила ладонь на плечо Оръи, ткнула пальцем в ту часть арены, где сидели разодетые, как на праздник, клановые и громко провозгласила:
— Это вам от Покровителя миропорядка!
Раздался взрыв. Агата успела заметить, как тело Клетры разорвалось на части, а Оръя лишилась половины головы и одной руки. На секунду толпу охватила тишина, а затем кто-то душераздирающе закричал, — и по арене прокатилась волна более сильных взрывов, сконцентрированных как раз в тех местах, где должны были находиться члены отряда.
На ступени и скамьи лёг плотный тёмно-серый дым. Началась давка. Агата словно оказалась в огромной молотилке: перепуганные команцы толкали её, царапали и хватали за руки со всех сторон. Очередной сильный толчок в поясницу сбил её с ног. Упав навзничь, Агата едва успела закрыть голову от ударов.
Кто-то ударил её по голени, кто-то, коротко вскрикнув, рухнул сверху. Кое-как выбравшись из-под грузного тела, Агата попыталась подняться, но тут же ткнулась переносицей в край ступени. Настроиться на внутреннее море не получилось: сосредоточиться мешали оглушительные вопли, застилающая глаза боль и угрожающе подступающее к ней небытие.
Агата повернула залитом потом и кровью лицо к арене, но ничего, кроме дыма, в котором мелькали молнии, не увидела.
Молнии?..
Один из ослепительных разрядов вырвался из серого марева и пробил черепа десятка окруживших её команцев насквозь. Запахло жжёной плотью и серой. Крики потонули в нарастающем назойливом писке, и единственным, что осталось в измотанном разуме Агаты, была старая песня про рыбака и рыбку, которую очень любил её отец.
Однажды ранним утром...
Кто-то схватил Агату за шиворот и выдернул её из-под кучи безжизненных тел.
Рыбак отправился к морю...
Она не хотела открывать глаза, чтобы не видеть вокруг жуткой кровавой пелены, пронизанной безразличными ко всему солнечными лучами.
И попросил рыбак у моря...
— Сюда! Иди сюда!
Агата протёрла лицо рукавом. Пелена стала прозрачнее, и разлитая по ступеням кровь напомнила ей сказочные цветы, разинувшие беззубые алые пасти.
Отдать ему самую красивую рыбку...
— Видишь? Сюда!
Человек в плаще с глубоким чёрным капюшоном указал на проход в стене. Агата не знала, куда, за кем и почему бежит, но бежала, пока ещё могла.
Бежала, оставляя за собой кровавые следы.
Море отдало ему рыбку, но забрало разум...
Лес, в который её затащил незнакомец в капюшоне, казался бесконечным и непроходимым. Они прорвались через низкие ветви деревьев и буйно цветущие кусты, цепляющиеся за одежду острыми колючками. Узкая нехоженая тропинка привела их на окраину Комана — грязную и мрачную, как болотные топи.
Рыбак очень любил свою рыбку...
Одноглазый старик радостно улыбнулся, когда они появились на пороге затхлой таверны, полной пьяных солдат и переругивающихся женщин. Человек в капюшоне швырнул старику мешочек с деньгами и, поддержав шатающуюся Агату за локоть, отвёл её к неприметной двери в углу коридора.
— Не переживай. Хозяину всё равно. Приди хоть пьяный, хоть в крови, как мы — за пару сотен рун он и рта не раскроет. Впрочем... — Он повернул ключ в замке. — Даже если бы раскрыл, вряд ли бы смог что-то сказать. Без языка это сделать довольно трудно.
В середине лета рыбка превратилась в девочку...
Агата прошла вглубь погружённой в полумрак комнаты и задержалась около облепленного дохлыми мухами зеркала. Отражение, с ног до головы покрытое чужой кровью, с усмешкой взглянуло на неё.
И были у девочки лиловые глаза...
Голос, поющий песню в её голове, замолк.
— Здесь... Здесь можно помыться? — хрипло спросила Агата.
— Уверена? — удивился «капюшон». — Может, лучше сначала отдохнуть? Я обработаю твои раны...
Она стиснула зубы.
— Вода. Мне нужна вода. Плевать на раны, просто отведи меня к воде!
— Ванная прямо за тобой, — тревожно ответил незнакомец. — Но мне кажется...
Не слушая, Агата нащупала дверную ручку и нырнула в тёмное помещение, в котором было непросто повернуться, не ударившись локтями о стены. Тусклая лампа освещала деревянную бочку, наполовину заполненную водой, но прикасаться к ней Агата не стала: в подобной ситуации собственные способности придутся как нельзя кстати.
Раздевшись, она распустила волосы и сделала вдох. В окровавленных ладонях скопилась тёплая вода, и ей хватило около получаса, чтобы привести себя в порядок и успокоиться, приняв дневную дозу окарда.
— Возьми ткань, чтобы вытереться, — послышалось из-за двери. — И новую одежду. Не одеваться же в испорченное.
Предложенная ткань оказалась чистой и мягкой, а изношенная одежда пахла свежим ароматом цветущих деревьев. Агата с трудом натянула на бёдра узкие штаны и надела свободную мужскую рубашку, достающую ей до колен.
Промокнув влажные волосы тканью, она вернулась в комнату.
— Спасибо. Мне стало легче. Теперь я пойду.
— Куда? — недоумённо спросил человек в капюшоне. — Ты не уйдёшь далеко в таком состоянии!
— Да хоть куда, — отозвалась Агата. — Не могу больше оставаться в Комане. Тошнит...
Незнакомец покачал головой.
— Не сейчас. По всему городу шныряют имперские стражи и военные поисковики. Что будет, если ты им попадёшься?
— Не попадусь, — упрямо сказала она.
— Попадёшься.
Он осторожно взял её за руку. Агата вздрогнула. Чужие прикосновения, даже самые нежные, всегда вызывали у неё горькое чувство страха.
Благодаря отцу.
— Не торопись. Дай себе время отдохнуть.
Широкий рукав рубашки, соскользнув с запястья, обнажил приметный шрам. Человек в капюшоне замер, и вместе с ним будто остановилось время. Приглушённые пьяные голоса, птичья песня за окном и шуршание мышей под полом затихли, а в спёртом воздухе тонко задрожал неизвестно откуда взявшийся холодок.
— Вутхи, — зачем-то пояснила Агата. — Четыре года назад...
— И как тебе удалось справиться с последствиями?
Она помедлила. После укуса вутхи мало кто выживал, а те, кому удавалось остаться в живых, сами превращались в такого же человекообразного монстра, — но более слабого, более голодного и более озлобленного на мир. Несмотря на общую физическую слабость, такие «новые» вутхи запросто могли убить медведя или горного льва: они бросались на жертву скопом, вгрызаясь зубами в мясо и разрывая его ловкими пальцами. Про то, что оставалось от людей после редких, но свирепых нападений, и говорить не стоило.
Агате повезло. В то время рядом с ней был человек, готовый отдать всё, чтобы она выжила. Его — студента отделения ритуальной хирургии — звали Яншу́, и он вложил все свои силы, умения и знания в создание лекарства, которое привело Агату в чувство.
— Да так, — уклончиво ответила она. — Меня вовремя поставили на ноги.
— Но шрам так и не зажил, — заметил «капюшон».
Агата кивнула.
— И болит жутко. Постоянно, днём и ночью, будто в коже так и остались клыки. Если бы не окард, я давно бы уже отрезала себе руку, чтобы не чувствовать это...
Пальцы, затянутые в перчатку, крепче сжали её запястье.
— Окард? Не слишком ли радикально?
— Только не надо меня осуждать, — рассердилась Агата. — По-другому с этой болью не справиться!
Он вздохнул.
— Я и не осуждаю.
За стеной раздался громкий звон разбивающихся стаканов. Загрохотали стулья, и гул скрипучих голосов, усилившись, буром ввинтился Агате в висок.
— Пьянство, дурость и позор, — со смешком произнёс незнакомец.
Агата встрепенулась. Брошенную «капюшоном» фразу она слышала прежде — и не раз.
— Кажется, не зря говорят, что лекции мастера Тассиа́на по спиритуализму запоминают на всю жизнь...
— О да. — Он рассмеялся. — Эти лекции — мой самый страшный кошмар.
— И мой, — подтвердила Агата. — Ни один вутхи не ужасен настолько, как мастер Тассиан с его липкой лысиной, сгнившими зубами и платьем длиной выше колена.
— У нас говорили, что он одалживает эти короткие платья у госпожи Жэль.
— У вас — это на каком направлении?
Она посмотрела на черноту капюшона — туда, где должно было быть лицо незнакомца.
— Классическая криминалистика, — смущённо произнёс он. — Я учился там около восьми лет назад. И очень хорошо помню всех, кого там встретил. Особенно девочку с лиловыми глазами, о которой думаю каждый день.
Он протянул ладонь к застывшей на месте Агате и коснулся её плеча.
— Это я, Кайшин. Прости, что я не отвечал на твои письма. Меня лишили дома, и им попросту не было куда приходить...
По спине Агаты пробежала дрожь. Крупные обжигающие слёзы, сформировавшиеся из странной смеси замешательства, радости и почему-то огорчения, бурным потоком вырвались наружу и покатились вниз по покрасневшим щекам.
— Прости, что не сказал сразу...
— Помолчи, — выдохнула она. — Просто немного помолчи! Не говори ничего...
— Конечно! — Кайшин отстранился. — Я понимаю, ты сегодня многое пережила!
Она помотала головой.
— Нет... Дело не в этом...
Неужели командир отряда говорил о Кайшине?
Ведь она встретила его именно там, на арене, где он, появившись буквально из ниоткуда, спас именно её? Что это, если не происки судьбы и не козни богов?
И как ей теперь жить дальше?
— Я так долго тебя искал, — прошептал Кайшин. — И нашёл лишь потому, что мне подсказали.
— Кто? — с подозрением спросила Агата.
Он развёл руками.
— Не знаю. Я просто получил письмо...
— Мне тоже подсказали, — перебила она. — Предложили прийти на арену, чтобы встретить того, кого я...
Нижняя губа предательски задрожала. Чтобы не усугублять ситуацию, Агата резко спросила:
— Почему ты прячешь лицо?
Кайшин отвернулся к окну.
— Потому что я идиот, которого заставили пройти через эйнгану. Так что у меня его больше нет.
Агата хмыкнула. Клановые традиции и обряды никогда не были для неё тем, что могло перечеркнуть целую жизнь, и люди, беспрекословно им подчиняющиеся, удивляли её до глубины души.
— И что случится, если ты снимешь плащ?
— Я подвергнусь наказанию от богинь, перед которыми я поклялся в своей преданности клану.
— Тогда пускай оно обрушится на меня, — смело сказала Агата. — Я не верю ни в клановые устои, ни в богов. И если уж твои богини слышат сейчас мои слова, то пусть наказывают! А если не слышат, то и бояться нечего.
— Но я всё равно боюсь, — шепнул Кайшин.
— Не надо. Ничего страшного не случится.
Выждав ещё минуту, Агата опустила капюшон и размотала шарф, закрывающий нижнюю половину лица. На высокий лоб Кайшина падали серебристые пряди, на левом виске краснел небольшой шрам, а ещё одна длинная тонкая отметина, расположенная справа, шла от края брови и заканчивалась под подбородком. На бледных губах сияла слабая улыбка, впавшие щёки были покрыты розоватой пеленой румянца. Столь изящной, очаровательной красотой хотелось бесконечно любоваться, упиваясь ею, как вином.
Агата улыбнулась.
— Если бы ты действительно так боялся возможного наказания, ты бы не позволил мне сделать это, не так ли?
Кайшин опустил взгляд.
— Не думаю, что даже богиням удастся придумать что-то, чего я ещё не пережил.
Вдруг прогремел гром, и они оба, одинаково очарованные друг другом, подскочили от неожиданности. Шагнув к окну, Кайшин плотнее задёрнул и без того закрытые шторы.
— Мне лучше не смотреть на молнии. Те, что внутри меня, могут разволноваться, и проконтролировать их будет сложно.
Агата понимающе кивнула.
Дождь — редкое для Лавадо явление — грузно забарабанил по внешнему подоконнику и плотным листьям растущего за окном дерева. Пьяные буяны наконец успокоились, и за стеной теперь слышались унылые монотонные звуки струнного инструмента. Наверху грубый женский голос громко кого-то отчитывал, и претензии, сопровождаемые проклятиями, перемешивались с частыми глухими ударами, словно чьё-то тяжёлое тело то и дело ударялось об пол.
Забравшись на кровать, Агата подтянула колени к подбородку. Кайшин сел рядом и прижался к ней плечом.
— А у меня внутри — море. Вот здесь, — она указала на правый бок и чуть левее, — и здесь.
Пальцы Кайшина коснулись вен на её запястье и направились вверх.
— И вот здесь, — продолжил он вместо неё. Его ладонь замерла на её плече, потом скользнула по шее и замерла на груди. — И, думаю, здесь тоже.
— Если прислушаешься, то сможешь его услышать...
Агата придвинулась ближе. В глубоком поцелуе Кайшина чувствовалась непостижимая тоска, змеёй скользила сокрушающая скорбь, которую она безнадёжно пыталась поймать и забрать себе — хотя бы часть, хотя бы крупицу. Его рука оставалась на её груди: под ней, перемежаясь с биением сердца, шумно перекатывались бурные морские волны, и эти кипучие неистовые воды ласково и приветливо отзывались на остроту молний, пронизывающих его вены.
Неуверенный поначалу поцелуй с каждым прерывистым вдохом становился всё глубже, порождая обжигающие потоки жара, тяжёлым комом отзывающиеся между рёбер и ещё ниже. Агата помогла Кайшину избавиться от одежды: на несколько секунд его разрумянившееся лицо исчезло под невесомой тканью накидки, а потом снова возникло перед ней, обрамлённое взлохмаченными светлыми прядями. Его тело было испещрено шрамами, как необычными узорами, а на правом плече темнел уродливый ожог.
— Знаешь, а ведь я...
Кайшин поцеловал её в уголок губ.
— Больше жизни люблю море.