Зов северной луны

10 лет назад

— Мой сын погиб? — повторил генерал Лин.

— Кто вам рассказал? — прошептал Кайшин, вжавшись в стену. — Наёмники? Это они пришли к вам?

Лин кивнул на вошедшего следом за ним смуглого мужчину, в татуированном лице которого угадывались черты кочевников из племён Скрытых земель. Тот с интересом оглядывал убогое жилище Кайшина, и его нос, не раз сломанный и криво сросшийся, то и дело морщился, будто он наблюдал за чем-то, что вызывало у него отвращение.

— Я знал, что Янхан присоединился к «охоте», — сказал Лин. — Я чувствовал это. Поэтому мне показалась крайне подозрительной его неожиданная тайная поездка к Совиному тракту. Я отправил своего слугу, Иноваля, проследить за ним, и тот видел всё, что там произошло. Каждую деталь.

— Видел, — подтвердил Иноваль. — Вы неплохо справились, господин дзосс! Из такой задницы, как та, в которую вы попали, не каждый выберется.

Кайшин вытаращил глаза.

— Вы... откуда про меня?..

— И я, и Иноваль прекрасно знаем и твоего отца, и твоего учителя, — отмахнулся Лин. — Думаешь, я просто так помог тебе со службой, когда ты только приехал в Интао?

Отвечать Кайшин побоялся. Генерал помрачнел, и его лицо стало ещё более суровым.

— Я догадывался, что Янхана настигнет печальный конец. Это было очевидно с того момента, когда он сделал неправильный выбор и принял сторону ненавистных мне ублюдков. Уж не знаю, чем и как они его заманили — деньгами, властью или обещаниями, — но это уже не имеет значения. Он выбрал свою дорогу и пошёл по ней до конца.

Он внимательно посмотрел на Кайшина.

— Ты, наверное, думаешь, что я чудовище, раз не корчусь в страданиях и не оплакиваю сына, ушедшего столь рано и столь глупо... Но наши с Янханом пути — жизненные, духовные, семейные — давно разошлись. В последние годы я совсем его не понимал. Он отдалился, стал чужим, а я позволил этому случиться, потому что не знал, как вернуть его. И сам со временем позабыл о том, что это мой сын — единственное, что осталось мне от женщины, которую я до сих пор люблю, несмотря на все прошедшие годы.

Раздался тихий стук — это Иноваль зачем-то постучал костяшками пальцев по шаткому столу, словно проверяя его на прочность.

— Ты же знаком с Нэйханом? — спросил Лин, отвернувшись к окну. — Я понимаю, что не имею права такое говорить, но мне всегда хотелось, чтобы именно он был моим сыном. До обряда клеймения он был самым лучшим представителем нашего чёртова клана — чистым и светлым, какими здесь ещё никогда не рождались. Но его я тоже не смог защитить. Могу ли я считать себя хорошим отцом и дядей, если допустил подобное?

Кайшин продолжал молчать, дожидаясь, когда генерал закончит говорить.

— Плохие отношения с Янханом никак меня не оправдывают. И я никогда никому не признаюсь в том, что он вырос не таким, каким мы с супругой его представляли. Для всех остальных Янхан должен остаться любимым сыном, благородным воином, истинным представителем нашей семьи. И пусть только мы трое будем знать о том, что он был таким же предателем чести, как и мои ублюдки-братья, которые давно потеряли право называться людьми.

— Вы это, господин, переставайте себя виноватить, — подал голос Иноваль. — И сопли лить не время, надо парнишку-дзосса спасать, пока ещё есть шанс.

Не обратив внимания на откровенную грубость слуги, Лин кивнул.

— Минуту. Я должен кое-что объяснить, прежде чем мы двинемся дальше. Пока тебе ничего не угрожает, — сказал он, взглянув на Кайшина. — Смерть Янхана послужила причиной, по которой «охота» завершилась раньше срока. Для членов клана гибель одного из нас, пусть даже неугодного, является предостережением от богов о том, что всё идёт не так, как следует.

— То есть они считают, что в других случаях боги благословляют их на убийство? — изумился Кайшин.

— Да, — безэмоционально подтвердил генерал. — «Охота», по их мнению, одобрена Пятью прославленными богами. Ведь за всё то время, что они убивают людей, никто из Палат святости не вмешался в происходящее — ни один бог, ни одна богиня не спустились на землю, чтобы остановить их. Они считают это знаком. Но пускай это останется на их совести. Сейчас, как заметил Иноваль, важнее всего отправить тебя в безопасное место, где тебя никто не найдёт.

Кайшин понурился.

— В этом нет нужды. Мне всё равно не избежать наказания за смерть господина. Рано или поздно они найдут меня.

— Так и есть. И этим наказанием будет эйнгана. Я приложу все усилия, чтобы убедить главу, что лучше будет провести этот обряд, чем определить тебя на казнь. Это единственный способ сохранить тебе жизнь. Но тебе в любом случае нужно уехать, чтобы не маячить в Интао, пока идут разбирательства.

— Вы сказали... Эйнгана?

— Да, — вздохнул Лин. — Как бы страшно ни было, ты должен понимать, что выбора у тебя нет. Придётся научиться жить так, как не живёт никто. Ну, хватит разговоров! Собирай вещи, повозка ждёт.

Кайшин не хотел собирать вещи. Он хотел уйти, убежать как можно дальше от этого дома, от протянутой Лином руки помощи, от всего Интао, от всех этих людей, которые знали его имя, его лицо, его боль. Он хотел спрятаться в самую глубокую лесную яму, где его никто не найдёт, и умереть там, отпустив все обиды, злость и гадкие воспоминания, которые годами копились в его душе, но не смог сделать и шага, потому что не желал предавать маленькую подопечную так, как с ним поступил его учитель.

Ради неё он должен быть сильным. Ради неё он должен продолжать жить.

Отныне — только ради неё.

— Минуту, — сказал он, вытирая слезящиеся глаза рукавом. — Сейчас соберусь.

Вместо генерала Лина ответил слуга:

— Это последняя свободная минута, которая у тебя есть, юный дзосс. Насладись ею, пока можешь. Потом такой роскоши у тебя не будет.

***

«Мой дорогой мальчик!

Я знаю, что с тобой произошло, и мне крайне жаль, что тебе пришлось пройти через это. Ничего из случившегося ты не заслуживаешь, но жизнь, как ни странно, упорно продолжает тебя испытывать, даже когда ты уже готов сдаться. Это было бы справедливо, если бы во всём была виновата судьба, которую даже лучшим из нас не дано в чём-либо обвинить. Однако за всеми потрясениями в твоей жизни стоят те, кого я мог бы назвать злом, если бы сам не являлся таковым в их глазах.

Возможно, они попытаются переманить тебя на свою сторону, как когда-то попробовал это сделать я. Не поддавайся им так же, как сумел не сдаться мне. У тебя обязательно получится.

С глубоким сожалением я оставляю тебя переживать жизненные невзгоды в одиночку.

О малышке не беспокойся. С земледельцами она в безопасности».

В который раз перечитав письмо, Кайшин спрятал его под плоскую подушку. Уже неделю он жил в столичном доме генерала Лина, находящемся в одном из трёх богатейших районов Шуана. В сравнении с окружающими его дворцами — высокими, яркими, с красными и оранжевыми крышами, которые, казалось, горели на солнце, — дом был небольшим и выделялся непривычной для столицы белизной: его стены были выкрашены в мягкий кремовый цвет, а крыша покрыта светлой черепицей. Обстановка комнаты, в которую его поселили, Кайшину нравилась: он подолгу изучал расставленные в шкафах книги и с удовольствием сидел в старом кресле-качалке рядом с молодой елью, растущей в огромной керамической катке.

Генерал советовал не выходить из дома без особой на то причины, и все семь дней Кайшин этому совету послушно следовал, однако сейчас его распирало от желания выбраться на прогулку в Озари, центральный рынок Шуана, потому что там, в одной из закусочных, подавали вкуснейший салат из приготовленной на пару зимней дыни и зёрен граната. Только мысли о еде могли отвлечь его от переживаний по поводу обряда эйнганы, который занял место всех других проблем и трудностей, вытеснив их на второй план.

Кайшин знал об эйнгане со времён учёбы в университете: на отделении классической криминалистики этот обряд подробно разбирали на занятиях, изучая его историю и последствия. Он заключался в том, что приговорённого к эйнгане человека лишали самого важного, что у него было: происхождения, заслуг, свободы и, что хуже всего, лица. Наказанным предписывалось до конца жизни прятаться за масками или под капюшонами, никогда не заводить друзей и партнёров, а также беспрекословно подчиняться тем, кто провёл обряд. В каком-то смысле эйнгана была похожа на клановое клеймо, но, в отличие от него, калечила не тело, а душу, приводя к тому, что приговорённые становились тенями — одинокими, мрачными и незаметными, лишёнными дома и надежды на светлое будущее.

Генерал Лин был прав: лучше уж эйнгана, чем казнь, ведь стать молчаливым слугой не равно умереть в мучениях, за которыми наблюдают десятки клановых, но мириться с такой судьбой Кайшин по-прежнему упрямо не желал. Он перечитал все имеющиеся в доме книги по классической криминалистике, отыскивая там подсказку, как можно избежать полного подчинения, но так ничего и не нашёл — законы были неумолимы. Поэтому он решил, что сам придумает способ сохранить себя, чего бы ему это ни стоило.

Поправив подушку так, чтобы спрятать уголок торчащего из-под неё письма, Кайшин как можно тише прошмыгнул по коридору, стараясь, чтобы его не заметил Иноваль или другие слуги, и бросился к воротам. Через полчаса он уже вошёл на Озари и, смешавшись с шумным людским потоком, быстро добрался до желаемой закусочной.

Насытившись — салат был таким же вкусным, как он помнил, с кисло-сладким привкусом и хрустящими зёрнами, — Кайшин вышел обратно к торговым рядам. Его внимание тотчас же привлекли лиахадские ткани: полупрозрачные и лёгкие, как дымка утреннего летнего тумана, они переливались на солнце и казались почти невесомыми. Они могли стать идеальным прощальным подарком для Грибочка, и Кайшин, не задумываясь, поспешил к палатке.

Торговцев было двое: один разговаривал с покупателями и ссыпал руны в кожаный мешок, а второй ловко заворачивал ткани в тонкую шуршащую бумагу и перевязывал их разноцветными лентами. Приблизившись к ним, Кайшин уверенно указал на самый большой отрез, где причудливо переплетались золотые и серебряные нити, мелкий жемчуг и изящное кружево, и спросил цену.

— Возлюбленной берёшь? — хитро спросил торговец, окинув его оценивающим взглядом, и, не дожидаясь ответа, добавил: — Глянь-ка ещё на это!

Кайшин машинально взял протянутую ему вещицу. Это была изящная серебряная заколка, украшенная несколькими камнями с необычным сине-сиреневым отливом. Сочетание серебра и синевы, такое холодное и чистое, напомнило ему о тех драгоценностях, что носила его мать, и он, улыбнувшись своим воспоминаниям, невольно сжал заколку в кулаке. Торговец тоже расплылся в довольной улыбке.

— Понравилась? Бери, недорого отдам. Твоей возлюбленной точно понравится!

— Да нет у меня... — пробормотал Кайшин и напряжённо спросил: — Сколько?

От названной цены у него чуть глаза на лоб не полезли. Кое-как сдержавшись, чтобы не возмутиться вслух, он многозначительно покачал головой, делая вид, что раздумывает.

— Да ладно тебе ломаться! — хохотнул торговец. — Ты даже из рук её выпустить не можешь, а рожи корчишь! Ну хорошо, отдам за полцены, идёт? Только соглашайся быстрее, а то я передумаю и продам её кому-то другому.

Кайшин провёл пальцем по самому крупному сияющему камню и, собравшись с духом, решительно сказал:

— Так и быть!

Подмигнув ему, торговец положил заколку в скромную деревянную шкатулку. Кайшин прижал её к груди, подхватил свёрток с тканями и быстрым шагом пошёл прочь, стараясь не думать о том, сколько денег он только что потратил.

На Шуан начали опускаться сумерки, и многие лавки принялись закрываться — медленно, как будто нехотя, но даже это не могло отвадить от них многочисленных покупателей, которые всё ещё бродили между рядами. Даже закрытые плотной тканью палатки продолжали работу: время от времени из узких щелей высовывались руки, проворно выдавая товар и хватая руны.

Сделав несколько кругов по Озари, Кайшин оказался в книжном переулке. Прилавки здесь были завалены огромными научными фолиантами, любовно-приключенческими романами и ветхими сборниками стихов. Кайшин взял тонкую книжечку, чуть не развалившуюся в его руках, со снисходительной ухмылкой прочёл пару поэм о воинской доблести и страстной любви и повернулся к людям, стоящим у соседнего прилавка.

В тот же миг его сердце пропустило удар.

Книга, которую он держал, выпала из его онемевших пальцев прямо в неглубокую лужу. Девушка с лиловыми глазами нахмурилась, услышав всплеск, и вопросительно посмотрела на Кайшина. Не было похоже, что она узнала его, но, несмотря на это, её пухлые губы тронула неуверенная робкая улыбка.

Искренне обрадовавшись, Кайшин приветливо улыбнулся в ответ и сделал шаг вперёд. Ему хотелось дотронуться до девушки, чтобы убедиться, что она настоящая, но, поняв, что это будет странно и неприлично, он с огромным усилием сдержался и дрожащим голосом произнёс:

— Добрый вечер!

— Добрый, — охотно отозвалась она. — Кажется, мы где-то встречались? В университете? Или... где-то ещё?

— Да, — кивнул Кайшин. — В университете. Больше четырёх лет назад... Я вас запомнил.

Выбрав из кучи книг одну, даже не глядя на обложку, девушка отдала торговке две монеты и, повернувшись к нему, воскликнула:

— Помню! Вы учились на классической криминалистике. И часто смотрели на нас с подругой так, словно хотели что-то сказать, но не могли найти слов. Мы тогда думали, что вы просто стесняетесь.

Кайшин устыдился.

— Простите... Я и в самом деле не мог... И сейчас не могу, хотя и хочу.

Она заинтересованно склонила голову набок.

— Почему?

— Потому что... — начал он и, переступив с ноги на ногу, зачастил: — Потому что мне нужно кое-что вам... Кое в чём признаться... А я не знаю, как сделать это так, чтобы вы не обиделись... И чтобы мне не стало стыдно потом... В общем, возьмите это!

Он протянул ей свёрток с заколкой. Девушка замахала руками.

— Что вы! Я не могу!

— Пожалуйста, — взмолился Кайшин. — Пусть у вас останется что-то на память обо мне! И ещё... Запомните мой адрес! Как доберётесь до дома, напишите мне письмо!

— Хорошо, раз вы настаиваете... — Она взяла свёрток и спрятала его в поясную сумку. — Только знайте, что вся корреспонденция проходит через моего отца, и он... Он разозлится, если я начну обмен письмами с незнакомым мужчиной. Он очень строг. Я напишу вам, но с другого адреса, когда появится возможность. Так будет безопаснее для нас обоих. И...

Она вздрогнула и резко замолчала, когда к ним приблизился огромный, чем-то похожий на медведя мужчина с толстой седой косой и лицом, изрезанным глубокими морщинами. Он неслышно обошёл Кайшина сбоку и, ухватив девушку за плечо, притянул её к себе. Сразу же перестав улыбаться, она опустила глаза и сжалась, как от сильного удара.

— Твой университетский друг, дорогая? — низко протянул мужчина. — Ты и не говорила, что у тебя есть знакомые в столице, помимо сестрицы императора.

— Нет, не друг, — еле слышно ответила девушка.

Кайшин напрягся, чувствуя, как внутри него закипает тревога.

Неужели она соврала, чтобы от чего-то его уберечь?

Мужчина собственнически потрепал её по волосам.

— Отъезд через полчаса, а нам ещё нужно найти повозку и добраться до ворот. Прощайся со своим не-другом, и пойдём.

Он схватил отшатнувшегося от неожиданности Кайшина за ладонь и, крепко пожав её, отошёл к прилавку с книгами о болезнях души. Девушка оглянулась на Кайшина через плечо и шепнула:

— Рада была повидаться. До свидания, и спасибо за подарок.

— Я буду ждать вашего письма.

Кайшин всё-таки прикоснулся к её щеке кончиками пальцев и, отдёрнув руку, сжал её в кулак. Девушка отстранилась, ничего не ответив.

— Агата! — рявкнул мужчина. — Мы опаздываем!

«Агата, — повторил про себя Кайшин, и это имя отозвалось в его груди странным тёплым эхом. — Так вот, оказывается, как тебя зовут...»

Какое-то время он ещё смотрел, как она, грубо подталкиваемая отцом, скрывается за углом, и чувствовал, как радость, которая накрыла его в начале их встречи, медленно превращается в отвратительную, но уже привычную горечь. Судьба насмехалась над ним, давая ему возможность выныривать из пучины тоски и бед, чтобы насладиться свежим воздухом, а затем резко затягивала его обратно, в непроглядную темноту. Сделать что-либо в этой ситуации он уже не мог, и оставалось только винить себя в том, что у него так и не получилось высказать Агате всё, что накопилось у него в мыслях за эти годы.

— За испорченную книгу будешь расплачиваться или как? — вызверилась на него торговка. — Я и так уже полвечера жду, пока ты с девчонкой налобызаешься! Или мне вызвать стражу?

— Расплачиваться... — повторил Кайшин, машинально достав кошелёк. — Да, буду, конечно.

Всю жизнь.

***

Несмотря на возражения генерала Лина, Кайшину удалось выпросить у него разрешение навестить подопечную и вернуться в свою лачугу, чтобы провести там несколько свободных минут перед эйнганой. Генеральская повозка остановилась недалеко от знакомого дома, за которым раскинулось плодородное поле, и Кайшин, распахнув дверцу, нетерпеливо помчался во двор.

Хозяин дом сидел на крыльце и сосредоточенно вытачивал из куска дерева кособокую, но уже узнаваемую фигурку птицы. Увидев запыхавшегося, растрёпанного после долгой дороги, гостя, он поднял голову и пристально посмотрел на него. По его печальному и слегка настороженному взгляду Кайшин понял: мужчина всё знал.

— Говорят, ты виновен в гибели своего господина, — сказал он, и нож с пронзительным писком чиркнул по дереву, срезая тонкую стружку. — Все только это и обсуждают в городе. Меня тоже спрашивали. Видите ли, раз ты часто появляешься у нас дома, я должен быть в курсе всего, что с тобой происходит!

Кайшина бросило в жар. Понурившись, он робко ответил:

— Простите. Я... Я не хотел, чтобы вас в это втягивали.

— Не надо, — поморщился мужчина. — Будет лучше, если мы прервём наши отношения. Господин с юга тоже об этом писал. Он сказал, что теперь за неё ответственны только я и моя супруга, а тебе надо учиться жить... новой жизнью. Той, которая не будет включать её.

— Я... Да, я понимаю...

— Я был бы не против ваших встреч даже в такой ситуации, потому что я в твою вину, буду честен, не верю. Но и пересуды мне не нужны, особенно когда они касаются моей семьи. Да и излишнее внимание к девочке — тоже. Моя супруга тебя на порог не пустит, она уже сказала мне об этом. И соседи, они...

— Не объясняйте, — вздохнул Кайшин. — Вот, возьмите. Это подарок для неё. Там лиахадские ткани. Очень красивые, я думаю, ей понравятся.

Кивнув, хозяин дома взял свёрток и положил его на крыльцо. Затем, непринуждённо, словно они вели светскую беседу, осведомился:

— Ты куда сейчас?

— Загляну в свой старый дом ненадолго, — ответил Кайшин. — И потом... Отправлюсь в клановый район, чтобы решить всё, что осталось нерешённым.

— Хорошо, — сказал мужчина, и, отвернувшись, дал понять, что разговор окончен.

Попрощавшись, Кайшин вышел за калитку и повернул на восток. Прежде чем обойти редкий подлесок, за которым прятался его неказистый домик, он почувствовал удушливый едкий запах дыма и завертел головой, чтобы обнаружить его источник. Над молодыми деревцами висела густая серая пелена, и один из её концов, как толстая нить, уходил туда, где...

Прославленные боги!

Кайшин за минуту домчался до того места, где стоял его дом — вернее, то, что от него осталось. Трава вокруг обуглилась и превратилась в золу, а само нехитрое строение — в груду обгоревших досок и остатков разбитой мебели, от которых поднималось дымчатое марево. Зажмурившись от накатившей на него дурноты, Кайшин досчитал до десяти и, едва не закричав от отчаяния, измученно заплакал — и плакал так долго, что, казалось, прошло уже несколько дней, если не недель или месяцев.

А потом вдруг остановился.

Боль, страх и тоска исчезли вместе с растворившимся в знойном воздухе дымом. Слёзы высохли сами по себе, а на губах сама по себе появилась умиротворённая улыбка.

Время для того, чтобы поставить жирную точку в этой безрадостной и неимоверно долгой главе его жизни, наконец-то пришло.

Пошатнувшись, Кайшин отправился прочь — мрачный и почерневший от горя, как безликая тень, в которую ему только предстояло превратиться.