Зов северной луны

10 лет назад

Портрету было больше пяти лет, но краски оставались яркими, а линии — чёткими, словно художник закончил его только вчера. Кайшин смахнул пылинки с деревянной рамки и с тоской посмотрел на знакомые лица, которые он так старательно пытался забыть, но не мог.

Первым в глаза бросался учитель — его белоснежные, как первый снег, волосы струились по плечам, обрамляя лицо с тонкими чертами. Глаза, ярко-синие, как чистое небо в зимний полдень, смотрели с портрета с пронзительной ясностью, а за насмешливой улыбкой скрывалось стремление очаровывать соратников и запутывать врагов — ничего более. Рядом, прижимаясь щекой к щеке учителя, стоял его брат, человек — богоподобный — невероятной красоты: золотоволосый, голубоглазый, облачённый в бархатные, подчёркивающие стройную фигуру одежды.

Несмотря на долгую разлуку, Кайшин в деталях помнил их прекрасные лица; помнил, как учитель впервые улыбнулся ему, когда он был потерянным и одиноким мальчишкой; помнил терпкий вкус чая, которым с ним делился брат учителя; помнил их неторопливые совместные прогулки у Южного моря...

А ещё то, что один был искусным лжецом, а второй — слишком далёким, чтобы с кем-то сблизиться.

Спрятав портрет в шкатулку с медным замком, он задвинул её под кровать и вышел из дома. Предаваться воспоминаниям у него больше не было времени: вопреки своим чётким убеждениям, что в генеральские «развлечения» лучше не лезть, Янхан неожиданно изъявил желание поговорить об этом со своим отцом. «Я просто хочу узнать его мнение, — сказал он. — Ничего более. Мы просто поговорим». Кайшин тоже хотел — хотел узнать, есть ли у них хоть какой-то шанс, хоть какая-то надежда, — поэтому без раздумий согласился и теперь едва ли не умирал от предвкушения беседы и страха.

В резиденции клана Кристального утреннего мороза он бывал бесчисленное количество раз: тайком ночевал в главном доме, прячась в тенистых углах, где его не могли найти; пару месяцев жил в тесной, пропахшей плесенью пристройке, предназначенной для хранения хозяйственной утвари; исследовал глубокий тёмный колодец и подземные коридоры вместе с Янханом; и терпел удары розгами в кабинете главы, которые ему всыпали за двоих — за себя и за Янхана, который не явился на наказание. Заснеженные тропы, белые знамёна, колышущиеся на ветру, и снежные лилии были особенно дороги его сердцу, и раньше Кайшин наивно мечтал в следующей жизни родиться именно в клане мороза, но оставил мысли об этом после того, как узнал, что на самом деле скрывается за его ледяной красотой.

Сразу за воротами возвышался Дом управления — высокое здание из тёмного камня, с узкими окнами и острыми шпилями, в котором клан собирался для обсуждения важных вопросов и проведения традиционных церемоний. Позади него располагались два храма: один, с серебряным куполом, предназначался для поклонения Звёздной богине, а второй, с чёрной крышей, — Падшему богу Хану. Во всех пяти странах считалось, что снег падает с небес, когда звёзды, касаясь друг друга, трутся боками и осыпают мир серебряной пылью, поэтому в клане Кристального утреннего мороза почитали их владычицу как источник всего холодного и чистого. Вера в Хана, изгнанного с небес за предательство, для обычных людей в Тарне была под запретом, — но представители кланов пламени и мороза, с позволения императора, хранили древние традиции, так как прародители обеих семей, полубоги Мардэ и Ямэн, являлись прямыми наследниками Падшего бога.

Главная дорога, вымощенная белым камнем, подводила к ещё одним воротам, ведущим в сад снежных лилий, где были построены дома главы клана, его наследников и братьев. Снег здесь, как и на всей территории резиденции, лежал круглый год и напоминал сахар — и на ощупь, и на вкус. В этом Кайшин убедился несколько лет назад, когда, изнывая от скуки, осмелился поднять с земли небольшой снежок и попробовать его. Как оказалось чуть позже, Янхан это видел: он ещё долго смеялся, пока его друг сгорал со стыда, и этот смех был одним из немногих искренних звуков, которые Кайшин слышал в этих стенах.

Перекинувшись парой слов с солдатами, охраняющими вход, Кайшин подошёл к Дому управления. Янхан уже ждал его там. Вместе они поднялись на третий этаж и остановились у кабинета генерала Лина. Янхан поднял руку и костяшками пальцев постучал по двери.

— Войдите! — прозвучал приглушённый голос из-за двери.

В кабинете сильно, почти удушающе пахло сандалом. Кайшин машинально потёр нос, пытаясь подавить чих, приветственно поклонился и замер у порога. Янхан без колебаний подошёл к отцу, сидящему за массивным столом из чёрного дерева. На хмуром лице генерала лежали отпечатки прожитых лет, оставившие глубокие морщины у глаз и губ, седые пряди в тёмных волосах и особую тяжесть во взгляде, которая появляется у людей, прошедших через многие битвы.

Лин был участником множества сражений, нескольких Войн на солнцепёке и легендарного сражения у Стремнины — той самой чёрной воронки в горах Аньди, во время которой погибло больше тарнийских солдат, чем за все предыдущие войны вместе взятые. В их числе оказалась и супруга генерала, мать Янхана — Минью. Среди тел, что выплюнула Стремнина, её так и не нашли, и поэтому в сердце родных спустя много лет ещё теплилась слабая надежда на её возвращение. Кайшин знал, что это возможно: он сам был лично знаком с девушкой, выжившей в чёрных глубинах Стремнины, но он никогда не рассказывал об этом Янхану, будучи не вправе поручиться за сохранность жизни его матери.

— Итак, — сказал генерал, не отрываясь от бумаг. — Что на этот раз?

— Я хочу обсудить с вами некоторые занятия Великих генералов, — без обиняков ответил Янхан.

Лин наконец поднял голову и исподлобья, с холодным прищуром, взглянул на него.

— Раньше тебя не интересовало чтение солдатских рапортов.

— Я говорю не про рапорты, — раздосадованно отозвался Янхан. — А про увеселения, которыми ваши двоюродные братья занимаются наравне с генеральскими обязанностями. Те самые, о которых знает весь Интао, но никто не говорит вслух.

Кайшин почувствовал гордость за друга: то, с какой смелостью он обращался к высокопоставленному отцу, не могло не вызывать восхищения.

— Увеселения... — медленно повторил Лин, и вдруг его голос взорвался рёвом, от которого дрогнули стёкла в окнах: — Они и тебя в это втащили?!

Янхан отшатнулся, едва не наступив на полы своего длинного платья. Буйный нрав генерала был известен во всей Тарне: Лин славился не только своими боевыми подвигами, но и вспыльчивостью, которая могла вспыхнуть от одного неосторожного слова. Ещё он отличался обострённым чувством справедливости — той самой, которой так недоставало другим членам клана, — и за свои беспристрастные, часто резкие высказывания в адрес Байхана, других генералов и прочих родственников ещё в юности заслужил статус чуть ли не кланового предателя. Лишь его заслуги перед страной и императором останавливали главу от того, чтобы сместить своевольного генерала с его места и отправить в ссылку к неосвоенному тарнийскому подгорью.

Лин поднялся с кресла, расправил плечи и свирепо повторил:

— Они тебя в это втащили, Янхан? Отвечай немедленно!

— Нет, отец! — Янхан испуганно замахал руками. — Нет, клянусь, они не втаскивали меня! Я узнал случайно...

— Тогда откуда ты узнал?!

«Скажи ему правду, — умоляюще подумал Кайшин. — Скажи! Это единственный шанс!»

Но Янхан поступил иначе.

Конечно. Он ведь всегда поступал иначе.

— Подслушал, — кратко ответил он. — Прошу прощения.

Кайшин несдержанно закашлял, пытаясь скрыть захлестнувшее его разочарование. Генерал Лин внимательно посмотрел на него, зачем-то сдвинул бумаги с одной стороны стола на другую и, помедлив, сказал:

— Обсуждать с тобой я ничего не буду. Это не те вопросы, которые можно решить за одним разговором. Держись подальше от генерала Хакана и не лезь в их с братом игры. Лучше вообще не связывайся ни с кем из нашей семейки, чтобы не уподобиться им и остаться честным и порядочным человеком. Это единственное, что я могу тебе сказать.

Янхан изменился в лице — его черты заострились ещё сильнее, глаза сузились, и он презрительно, с горечью, которую не мог скрыть, фыркнул:

— Честный и порядочный — это ты про себя?

Заслышав яд в его голосе, Кайшин струхнул — такого тона он никогда не слышал от друга.

— Получается, самое главное в жизни — быть отстранённым от всех семейных дел и ненавидимым роднёй, зато сохранить честь? — продолжил Янхан. — А что есть честь, отец? Может, расскажешь наконец? Или ты сам уже забыл, что это такое?

— Это все вопросы, которые ты хотел задать? — грубо спросил Лин. — Если да, то повторю: я ничего не собираюсь сейчас с тобой обсуждать. Моё мнение ты, надеюсь, услышал и понял.

Беседа, на которую Кайшин возлагал большие надежды, заняла всего пять минут и закончилась крахом, без шанса на возобновление. Янхан вздохнул.

— Жаль, что ты так и не научился прислушиваться ко мне...

— Выйди вон! — Генерал стукнул кулаком по столу так, что чернильницы подпрыгнули, и устремил пылающий яростью взгляд на Кайшина. — А ты — останься!

Тот опешил.

— Зачем, господин?..

— Да, зачем? — эхом повторил Янхан. С него разом слетела вся спесь, оставив только растерянность.

— Я должен перед тобой отчитываться? — прищурился Лин.

«Вот тебе и доверительный разговор между отцом и сыном», — подумал Кайшин, съёжившись и пытаясь стать незаметным. Янхан покраснел до корней волос, но возражать не стал. Он молча поклонился — так низко, как того требовал этикет, — и быстрым шагом вышел из кабинета, демонстративно хлопнув дверью. Хрустальные чарки, стоящие в несколько рядов на одной из полок книжного шкафа, тревожно зазвенели.

— Долго ещё будешь там стоять? — устало осведомился генерал.

Встрепенувшись, Кайшин подошёл к столу и недоумённо вскрикнул, когда генерал одним быстрым движением схватил его за плечо и притянул к себе.

— Не трясись, а послушай меня внимательно, — почти шёпотом сказал Лин. — Я ненавижу Хакана и Чу-ана и не присоединюсь к ним даже под страхом смерти. Это не просто слова — я готов умереть, чтобы не быть с ними в одной комнате. Знаю, что мозгов у тебя побольше, чем у Янхана, поэтому советую тебе следить за тем, что происходит вокруг и какие люди пытаются завоевать твоё доверие. Возможно, ты это и так уже понял, но над тобой уже повисла смертельная угроза — более реальная, чем ты можешь себе представить. Если почувствуешь, что кто-то следит за тобой, или что в твой дом проникли... То плюй на всё и убегай из Интао куда глаза глядят. Беги, не оглядываясь. Потому что если они поймают тебя, ты не умрёшь быстро и легко.

— Почему вы мне это говорите? — выдохнул Кайшин. — Почему не Янхану? Он же ваш сын...

— Потому что я верю, что тебя, в отличие от членов моей семьи и попавшихся им под руку людей, ещё можно спасти, — уклончиво ответил генерал. — И я хочу, чтобы ты спасся. А теперь иди. Никому не говори об этом разговоре! И не забывай глядеть в оба!

Кайшин кивнул и, вылетев из кабинета как стрела, помчался по коридору. Янхан, стоящий у картины с безликими силуэтами солдат имперской армии, что-то взволнованно спросил, но Кайшин, всё ещё оглушённый разговором, не услышал ни слова. Вместе они стремглав, не глядя по сторонам, выбежали из Дома управления и, не сговариваясь, спрятались в беседке, надёжно скрытой от посторонних глаз за пышными еловыми лапами.

После душного, пропахшего сандалом кабинета генерала морозный воздух, пахнущий снегом и хвоей, показался спасением. Истерично рассмеявшись, Кайшин обхватил себя за плечи, чувствуя, как его тело дрожит от пережитого напряжения, и начал ритмично раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь унять внутренний шторм, который бушевал в нём, не давая дышать.

— Что он тебе сказал? — спросил Янхан и с лёгкой неуверенностью погладил Кайшина по волосам.

Тот помотал головой.

— Неважно. Это не имеет значения.

Они помолчали, слушая, как за елями надсадно кричат сороки, перекликаясь друг с другом. Снежинки, падающие с ясного летнего неба, бесшумно кружились в воздухе, оседая на плечах и волосах.

Янхан нарушил тишину первым.

— Прости, я тебе не говорил, но... Я кое-что узнал. Точнее... Дядя Чу-ан сказал мне сегодня утром, что человек, в руку которого вложили меч, был мертвецки пьян, когда его схватили. Он едва стоял на ногах. Но это... Это всё равно никого не смутило, и ему уже назначили казнь. Завтра на рассвете.

— О, ещё бы их это смутило, — криво ухмыльнулся Кайшин. — Подозреваю, что личность преступника была обговорена и предоставлена настоящим убийцей заранее. И поэтому его бы осудили хоть пьяным, хоть мёртвым, хоть спящим. Это была игра, и они выиграли. И кто же этот счастливчик?

Янхан замялся и зачем-то начал беспокойно теребить край своего рукава, не глядя на Кайшина.

— Даже не знаю, стоит ли говорить... Ты и так слишком подавлен, и я не хочу добавлять тебе ещё одну тяжесть...

— Хватит держать меня за слабака и идиота! — несдержанно выкрикнул Кайшин. — Раз уж мы, несмотря на твоё желание держаться от всего подальше, всё-таки оказались в самой гуще этих так называемых забав, то изволь быть со мной честным! Я имею право знать, кто тот человек, которого собираются казнить за то, чего он не совершал.

— Я всегда с тобой честен, — печально ответил Янхан. — Был с самой первой минуты и буду, надеюсь, ещё долго. Я не хочу, чтобы ты думал, что я от тебя что-то скрываю.

Кайшин почувствовал, как его гнев начинает таять, сменяясь стыдом. Янхану, как всегда, без проблем удавалось осадить его одним лишь тоном, не повышая голоса, и каждый раз, слыша его, он корил самого себя за то, что позволял чувствам брать верх над разумом.

— Это Ёнга, — проронил Янхан. — Названый младший брат господина Хана, главы Вольного первородного пламени. Его публично изгнали из клана сегодня утром. Хан глубоко раскаивается и сожалеет, что его семья когда-то приняла и воспитала этого неблагодарного сироту.

— А что, удобно! — Кайшин вновь хрипло расхохотался. — И неугодного феодала прикончили, и родственникам помогли от ненужного члена семьи избавиться! Все довольны, все счастливы, кроме одного человека, который даже не понимает, за что его убивают! Хороший же план, ну скажи! Просто великолепный!

Продолжая смеяться, он вдруг почувствовал, как невыносимая острая боль пронзает его грудь, и, не в силах больше сдерживаться, зарыдал как безумный. Снежинки, тая, чуть ли не шипели на его разгорячённых, мокрых от слёз щеках. Минуя еловые лапы, в беседку пробирался нежный аромат снежных лилий, а где-то далеко, за можжевеловой рощей, шумел ручей, но всё это Кайшина не успокаивало, а, наоборот, заставляло рыдать ещё пуще.

Янхан сидел на другом краю скамьи, отвернувшись от него, и Кайшину показалось, что созерцание бьющегося в истерике охранителя вызывает у друга отвращение. Постаравшись взять себя в руки, он судорожно вдохнул, вытер лицо дрожащими ладонями и сбивчиво сказал:

— Всё. Прошло. Я в порядке.

— Я вижу, — насмешливо отозвался Янхан, повернув голову. — По правде говоря, осталось ещё кое-что, что нам нужно обсудить, но твоё состояние... меня несколько пугает. Может, ты сначала основательно переведёшь дух и успокоишься? Негоже воину и охранителю, служащему клану мороза, вот так вот рыдать на виду у всех... Даже если нас никто не видит.

Кайшин снова вспылил.

— Перестань! Я не камень, Янхан. Мне нужно порой выпускать пар, иначе я просто взорвусь. И ты прекрасно об этом знаешь, так что не надо читать мне нотации.

— Знаю. Поэтому и побаиваюсь говорить... Но ладно. Когда я ждал тебя у Дома управления, ко мне подошёл дядя Хакан. Он приказал нам незамедлительно отправиться в тот овраг, чтобы поискать возможные улики. Дядя беспокоится, что всё прошло... не слишком чисто. Он сказал, что мы должны убедиться, что на месте преступления не осталось ничего, что могло бы выдать его.

Каждое его слово звучало как горячечный бред — бессвязный и невозможный. Кайшин сощурил опухшие глаза и с недоверием повторил:

— Улики? Спустя столько дней, когда прошли уже дожди и ветры? И никто из причастных не перепроверил всё сразу после случившегося? Сам-то в это веришь?

— Будет тебе! — рассердился Янхан. — Я не учился на классической криминалистике, как ты. Но, как ты понимаешь, не пойти мы тоже не можем. Если я не подчинюсь приказу Великого генерала, то окажусь на виселице рядом с тем самым Ёнгой. А ты вместе со мной, потому что ты мой охранитель. Выбора у нас просто нет! Мы должны идти и делать то, что нам говорят.

Кайшин сгорбился. Генерал Лин, предупреждая его об опасности, не знал о том, что она уже давно дышит ему в затылок. Запугивания со стороны Хакана, намерения генералов втянуть их с Янханом в порочный круг жестоких убийств, невозможность обратиться за помощью к тем, кто мог бы их защитить, — всё это навалилось на него, будто удушающая снежная лавина, и чуть ли не впервые в жизни Кайшин не видел ни единого выхода, даже самой крошечной лазейки, через которую можно было бы сбежать.

— Хорошо... — Он поднялся и издевательски раскланялся перед Янханом. — Как скажете, господин. Идём искать несуществующие улики, чтобы прикрыть задницу вашего многоуважаемого дядюшки. Надеюсь, вы довольны.

Янхан побагровел и машинально потянулся к мечу. Кайшин, вопреки привычке, не стал просить прощения — вместо этого он встал в боевую стойку, готовый к тому, что его господин может напасть. Терять ему уже было нечего, но, когда он уже приготовился метнуть в друга молниевый клинок, тот вдруг отвёл ладонь от рукояти меча и бесстрастно проговорил:

— Пойдём. Надо разобраться с этим, пока не появилось ещё больше проблем, которые мы не сможем решить.

— Ага, — буркнул Кайшин и, развернувшись, зашагал вперёд, не дожидаясь ответа.

На улице Речного жемчуга их догнала Хана. Её короткие чёрные волосы трепетали вокруг её лица, как птичьи перья. Свободная красная рубашка с золотыми узорами была расстёгнута на несколько пуговиц, обнажая ключицу, изуродованную крупным ожогом. Не подозревая о только что произошедшем конфликте между друзьями, Хана растолкала их плечами, встала посередине и вымученно улыбнулась.

— Идём к оврагу?

— А ты откуда знаешь? — изумился Кайшин.

— Я отправил Хане почтовицу сразу после разговора с дядей Хаканом, — быстро, будто оправдываясь, ответил Янхан. — И попросил её присоединиться к нам. Я подумал, что лишние руки не помешают.

— Я благодарна за возможность развеяться, — встряла подруга, не давая Кайшину опомниться. — Вы даже не представляете, как мне жаль Ёнгу. К нему всегда относились ужасно, и все сейчас рады тому, какой конец его ждёт. А я не могу с этим смириться.

Янхан пожал плечами.

— К сожалению, многим сиротам уготована горькая судьба.

— Сиротам? — звонко переспросила Хана. — Ты ошибаешься! Ёнга — один из трёх прямых наследников, родной сын предыдущего главы клана! Он не сирота, он был изгоем, и теперь его хотят сделать козлом отпущения!

— Значит, кланам выгодно выставить его в таком свете, — возразил Янхан. — Объявить, что он приёмный, чтобы вызвать восхищение дедом и моим отцом: «Смотрите, мол, как неблагодарный Ёнга подставил отца и старшего брата!»

— Тогда что приёмный ребенок делает на шёлковом гобелене с древом нашей семьи? — Хана перешла на крик. — Дело вовсе не в том, что он якобы не родной! А в том, что он не такой, как мы! Он живёт в своём мире, в котором нет никого, кроме него самого: он почти не разговаривает, любит перекладывать детские кубики и целыми днями слушать одну и ту же песню про сбежавшую курочку. Он никогда, слышишь, никогда не причинил никому вреда! Прежде, когда я и брат Тэн ещё были детьми, мы оба очень его любили. Он был похож на дружелюбное сказочное существо, которое не умело злиться. Как такой человек может хладнокровно убить феодала, к тому же напившись? Ёнга и понятия не имеет, что такое вино! Он даже не знает, как оно пахнет! Отец просто оболгал его, потому что признать, что его якобы приёмный брат — убийца, гораздо проще, чем обнародовать тот факт, что в нашем «великолепном и выдающемся» клане есть больной!

Всхлипнув, она развернулась и побежала к городским воротам. Янхан проследил за ней с непроницаемым выражением лица и тихо произнёс:

— Если вдруг Ёнгу и удастся спасти от казни, он никогда не вернётся в клан. Он станет бродягой, изгоем, и будет скитаться по стране, пока не умрёт. И это в лучшем случае.

— Думаю, она это понимает, — ответил Кайшин. — Но если она решит бороться за его жизнь, её уже ничто не остановит.

— Тем самым она тоже навлечёт на себя беду, — неслышно пробормотал Янхан.

Тоже?

Кайшин нахмурился. Он хотел спросить, что это значит, но не решился, побоявшись, что это лишь сильнее разожжёт недавний, ещё не до конца угасший конфликт.

В древнем лесу, окружающем Интао, пахло смолой и грибами. Изумрудные кроны высоких деревьев сливались в единое зелёное море над головами друзей, закрывая их от солнечного света. Огромные дубовые корни, вылезая из земли, словно змеи, переплетались под ногами, и по ним нужно было идти с осторожностью, чтобы не споткнуться. Осторожно, шаг за шагом, они спустились в овраг, от которого до сих пор, несмотря на прошедшие дни, поднималась тошнотворная едкая вонь, и, разойдясь в разные стороны, приступили к поискам.

Опустившись на колени, Кайшин закатал рукава рубашки и запустил пальцы в рассыпчатый песок, который был на удивление холодным, как будто земля здесь не прогревалась никогда. Хана, присев на корточки, изучала поваленное дерево, вокруг которого росли белые грибы, а Янхан бродил неподалёку, медленно водя руками в воздухе: как и его отец, он владел искусством Хрустального глаза — способностью смотреть на окружение сквозь тонкие кристаллы, отражающие свет так, что можно было заметить в небольшом радиусе любую, даже самую маленькую вещь.

— Что-то вижу! — крикнул он вдруг. — Но оно наверху!

Кайшин хотел было отправиться на зов, но Хана оказалась быстрее. Подскочив, она проворно, как кошка, взобралась вверх по отвесной стене оврага, цепляясь за выступы камней. Янхан подал ей руку, помогая встать на ноги, и, посмотрев вниз на Кайшина, велел:

— Ты продолжай искать там! Нужно проверить всё дно!

Озадаченно кивнув, Кайшин откинул вбок обломки доски, оставшейся от разбитой повозки, и уставился на блестящую вещицу, торчащую из песка. Это была золотая пряжка, украшенная замысловатым узором, слишком дорогая, чтобы принадлежать кому-то из убитых воинов. Радости от находки не было — он попросту не верил, что генерал мог настолько беспечно оставить на месте преступления такую улику, даже будучи уверен в своей безнаказанности.

К тому же... Генеральские пряжки не падали с ремней просто так.

Кайшин вытащил пряжку, быстро спрятал её в нагрудный карман и потянулся к кучке песка, чтобы продолжить поиски, но тут же замер и настороженно прислушался. Привычные звуки леса — щебет птиц, шелест листвы, глухое бурление лесного водопада — стихли. Единственным, что он слышал, был шипящий свист, который резко перерос в оглушительный шум ветра — слишком пронзительный и неестественный, чтобы быть настоящим.

Пригнувшись, Кайшин кое-как сдержал крик, когда острый, словно бритва, порыв ветра промчался почти рядом с ним. Ещё немного — и стихия вскрыла бы ему шею, не оставив ни шанса выжить. Через секунду на противоположной стороне оврага появился десяток ветряных лезвий — они хаотично, с яростным свистом, взрывали песок и камни, разрезая их на мелкие куски, и неслись прямо к нему.

Кайшин вскочил на ближайший валун и напрягся, приготовившись выстроить барьер из молний. Но его усилия были бесполезны против ветра, управляемого чьей-то сильной тха, чувствовавшейся в каждом порыве. Широко раскинув руки, он позволил своим молниям добраться прямо до сердца и в буквальном смысле вскипятить кровь — это была отчаянная мера, к которой Небесные странники прибегали только в самом крайнем случае, когда других способов спастись не оставалось. Наследованная у древности сила, сопровождаемая трескучим раскатом грома, сорвалась с его ладоней, ударила в центр воздушного вихря и раскрошила в пыль все ветряные лезвия.

От перенапряжения Кайшина стошнило горькой едкой жидкостью, смешанной с кровью. Наклонившись, пытаясь сплюнуть её, он почувствовал, как сильное головокружение накрывает его, и ничком свалился на груду острых камней.

— Прославленные боги! — услышал он голос Янхана сквозь шум в ушах. — Кайшин! Ты меня слышишь?

Поведя подбородком, Кайшин с трудом открыл глаза. Вокруг всё плыло, и он с трудом различал силуэты друзей.

— Прости! — сокрушённо воскликнул Янхан, присев рядом. — Всё произошло так быстро, я не успел ничего понять... Ты ранен? Где болит? Скажи мне!

— Везде, — измученно прошептал Кайшин. — Тха ни капли не осталось... Я ни рук, ни ног не чувствую...

Янхан встрепенулся.

— Сейчас, потерпи немного... Мы отнесём тебя домой, я позову лекаря!..

Терпеть Кайшин не мог — боль была попросту невыносимой. Он взвыл, когда друзья подняли его с камней, и продолжал негромко стонать, пока не увидел впереди городские ворота и повисшую над ними тусклую луну, которая неестественно выглядывала из-за ослепительного полуденного солнца.

Вдруг луна пошла рябью, и в её серебристом круге чётко отразилось встревоженное лицо Эрис, его матери. Она смотрела на него с печалью, и её губы шевелились, будто она хотела сказать ему что-то важное, но звука слышно не было. Устремив взгляд на любимые черты, выступившие на лунной поверхности, Кайшин с усилием протянул к ним дрожащую руку и прохрипел:

— Ма... ма...

А затем он схватился за вязкую черноту и целиком провалился в неё.

***

Очнулся Кайшин только ночью. Сначала он почувствовал своё тело, затем услышал собственное прерывистое дыхание. Он не помнил, как им троим удалось добраться до Интао, не привлекая к себе чужого внимания и не оставляя за собой кровавых следов, но одежда на нём была свежей, а тело приятно холодил тонкий слой заживляющей мази, нанесённый на ушибы и ссадины. Его тха ещё не восстановилась, зато конечности, несмотря на тупую боль в плечах и пояснице, которая отдавалась при каждом движении, шевелились достаточно бодро, и это его успокоило.

Однако... Чудесное спасение, конечно, не отвечало ни на один из его вопросов.

Ветряные лезвия были мощным природным оружием, и они не могли возникнуть сами по себе, поскольку требовали огромной силы, контроля и опыта. Учитывая, что овраг буквально заполнила чья-то мощная тха, получалось, что лезвиями стопроцентно кто-то управлял, заставляя атаковать определённую цель, — а целью был именно Кайшин, раз ни Янхана, ни Хану лезвия не зацепили. Никто из тех, кто угрожал ему, такой способностью не владел: ни Хакан, ни Чу-ан, ни тем более их солдаты, у которых не хватило бы энергии на столь впечатляющее «выступление».

Но кто тогда? Кто мог быть настолько сильным и при этом оставаться в тени, не раскрывая себя?

И почему друзья никак не попытались ему помочь? Они на самом деле «не успели понять», что происходит, или же это было нечто большее — нежелание вмешиваться, страх, предательство, о котором он не хотел думать? А лицо матери? Оно появилось потому, что он приблизился к границе со смертью и был уязвим перед видениями, которые посещают умирающих? Или потому, что она и правда наблюдала за ним с небес, и её появление было знаком, предупреждением, которое он не мог расшифровать?

Кайшин вспотел. Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, он тряхнул головой, прогоняя их, и, с усилием приподнявшись на локтях, выглянул в открытое окно. Прямо перед ним раскинулся весь Интао — тихий, спящий, окутанный бархатной темнотой. Вдалеке, на востоке, слабо сияло несколько подрагивающих оранжевых огоньков, похожих на светлячков, застывших в ночном воздухе. Воздух был тёплым и сладким, как тёплое молоко с примесью персикового сока, которое в Тарне подавали на праздниках.

Сделав пару жадных вдохов, Кайшин покосился на притаившуюся в углу комнаты тень и сухо произнёс:

— Думаешь, я не вижу, что ты тут, Янхан? Почему не ушёл домой?

— Я же не могу оставить тебя здесь одного в таком состоянии, — ответил Янхан. Он зажёг свечи, стоящие на столе, и их свет, тёплый и дрожащий, залил комнату золотистым сиянием, выхватывая из мрака его фигуру.

Кайшин уставился на друга во все глаза. На Янхане не было ничего, кроме лёгкой полупрозрачной накидки, которая едва прикрывала его плечи. Кайшин смущённо опустил взгляд и скрипнул зубами, когда его тело отреагировало на это зрелище горячей пульсацией в паху.

— А где Хана? — ляпнул он.

— Я подумал, что будет лучше, если мы останемся вдвоём, — сказал Янхан, подойдя ближе. Он остановился рядом с кроватью, глядя на Кайшина сверху вниз. — Особенно в такой вечер...

— Какой? — глупо спросил Кайшин.

Янхан улыбнулся.

— Мы же обещали тебе фейерверк, помнишь? Вот мне и показалось, что сейчас — лучшее время, чтобы тебе его подарить. Ты заслужил этот подарок больше, чем кто-либо другой.

— Но мой день рождения завтра, — возразил Кайшин, поморщившись, и приложил ладонь к горячему лбу. — И я просил тебя не делать этого, Янхан. Тем более сейчас, когда у меня ни на что нет сил — я едва могу пошевелиться.

— А тебе ничего и не надо делать...

Пальцы Янхана уверенно скользнули по груди Кайшина, касаясь кожи через тонкую ткань рубашки, и тот вздрогнул, чувствуя, как его естество продолжает предательски откликаться на эти прикосновения.

— Я сам справлюсь, — шепнул Янхан. — Просто позволь мне позаботиться о тебе.

Спустя мгновение Кайшин перестал понимать, что происходит. Он чувствовал, как Янхан гладит его по груди, плечам и внутренней стороне бёдер и как его слабая, ещё не восстановившаяся тха начинает искриться от возбуждения, откликаясь на каждое прикосновение.

— Я не могу, — прохрипел Кайшин. — Я очень устал. У меня нет сил... И я ведь ещё ни разу... Я не знаю, что делать.

— Я тоже, — напряжённо отозвался Янхан. — Но мы справимся. Я обещаю.

Несмотря на это признание, Янхан точно знал, что делает — его движения были уверенными и точными, как у человека, который хорошо изучил особенности искусства любви. Боли не было, хотя Кайшин подозревал, что его организм, измученный схваткой и полной растратой тха, попросту утратил способность её чувствовать. Он бы не назвал испытываемые им чувства фейерверком — скорее, всё это походило на медленное горение, которое заполняло его изнутри. Радости от такого «подарка» Кайшин тоже не испытывал, но, решив не показывать своих тоски и отчаяния, беспрекословно позволил другу — господину — закончить начатое.

А потом, когда Янхан, судорожно выдохнув, отстранился, он услышал, как где-то вдали бьёт колокол, возвещая о новом дне.

Наступило тринадцатое июня. Кайшину исполнилось восемнадцать лет.