Зов северной луны

10 лет назад

Кайшин потянул на себя обитую тёмной кожей дверь и вошёл в пропахшее старой бумагой помещение. Все окна здесь были наглухо закрыты сосновыми ставнями, и вместо дневного света зал освещали масляные лампы, висящие под низким потолком. Библиотека не могла похвастаться наплывом посетителей — большинство жителей Интао не интересовалось книгами, — поэтому немногочисленные стулья и скамьи пустовали, покрытые пылью.

Невольно почесав заслезившиеся глаза, Кайшин обогнул высокие шкафы, доверху забитые книгами и свитками, прошёл мимо стеллажа с географическими картами, свёрнутыми в плотные рулоны, и остановился у стола. Человек, которого он искал, мирно дремал, положив кудлатую седую голову на столешницу.

— Мастер Лашур! — позвал Кайшин, аккуратно тронув старика за плечо. Тот недовольно поёжился, издал короткий звук, похожий на ворчание, и повернул голову в другую сторону, но глаза не открыл. — Мастер Лашур, это я, Кайшин! Просыпайтесь, пожалуйста!

Библиотекарь вздрогнул и уставился на него мутными глазами. Прошло несколько секунд, прежде чем его взгляд прояснился, а на лице появилось выражение узнавания. Вскочив со стула с неожиданной резвостью, он подскочил и заключил ойкнувшего Кайшина в крепкие объятия.

— Здравствуй, Кай! — восторженно воскликнул он. — Как же ты вырос! Я не видел тебя всего две недели, а ты уже стал выше на целую ладонь!

Эту фразу мастер Лашур повторял каждый раз, когда они виделись, причём с таким искренним удивлением, будто что-то в Кайшине действительно менялось.

— Мастер, пожалуйста, не называйте меня Кай, — смущённо вздохнул он. — Вы же знаете, мне это не нравится. Звучит слишком... по-детски.

— Да-да. — Библиотекарь отмахнулся. — Но для меня ты всегда был и остаёшься Каем. Моему старому беззубому рту так проще. И вообще, я уже не раз говорил тебе, что твоё имя состоит из земных прозвищ божков-помощников богини Последнего часа: Кай — это бог ночи, который охраняет сны, а Шин — бог снов, который их ткёт. О божках, в отличие от Прославленных богов, мало кто помнит в наши дни, и подобное имя — это честь, которую ты должен носить с гордостью.

Кайшин пропустил давно выученную наизусть отповедь мимо ушей. Он привык к лекциям Лашура ещё четыре года назад, когда старик был не обычным библиотекарем, а учёным мудрецом отделения классической криминалистики университета Анэнх-Бухари. Лашур мгновенно распознал в Кайшине способного, но отчаянно ищущего себя студента и взял его под своё крыло, а потом так прикипел к «несчастному сироте», что, когда Кайшин отправился в Тарну вместе со своим новым господином, оставил свой пост и тоже уехал в Интао, согласившись на скучную и неблагодарную должность библиотекаря.

Отныне бывший мудрец жил в своё удовольствие, насколько это было возможно в его возрасте: он переписывал старые свитки, до ушей наливался ягодным чаем, от которого пьянел не хуже, чем от рисового вина, и иногда встречался с парочкой вдов из ближайших домов, которые приносили ему вкусные пироги и увлекательные сплетни. Кайшин старался навещать его как можно чаще, чувствуя себя обязанным перед этим человеком: всё-таки именно из-за него Лашур покинул университет, отказавшись от обеспеченной жизни уважаемого учёного.

Продолжая бубнить, библиотекарь водрузил на каменную подставку большой пузатый чайник и, глядя на Кайшина с хитрым прищуром, велел:

— Давай-ка, запусти сюда одну из своих молний!

— Я уже не раз говорил вам, что это опасно, — с улыбкой ответил Кайшин, нарочито копируя менторский тон старика. — У вас же есть камнеугли, зачем рисковать?

Камнеуглями в Тарне и соседних странах называли конструкцию из гладких камней, обработанных особым раствором из сока яблочного корня и коры оленьей ели. Этот раствор, высыхая, создавал невидимую, но прочную плёнку, которая не позволяла огню распространиться за пределы камней, и поэтому на них можно было спокойно разогревать еду и воду, не боясь поджечь дом. Мастер Лашур пользовался камнеуглями столько, сколько Кайшин его знал, но никогда не отказывал себе в удовольствии попросить бывшего ученика подогреть воду молниями.

— Камнеугли, камнеугли... — проворчал библиотекарь. — Ты слишком правильный, мальчик мой! Тебе нужно научиться шалить и пакостить, пока не стало слишком поздно и ты не превратился в такого же занудного старика, как я, который портит жизнь окружающим утомительными нравоучениями.

Кайшин засмеялся. Лашур многозначительно сдвинул свои мохнатые брови и с достоинством вытащил из-под стола камнеугли.

Вскоре вода закипела, пар поднялся над чайником, и аромат трав — мяты, ромашки и сушёных ягод — разлился по комнате, смешиваясь с запахом бумаги и пыли. Мастер Лашур разлил чай по небольшим потрескавшимся чашкам, и Кайшин почувствовал, как тепло разливается по его нутру.

— Надеюсь, это поможет тебе немного расслабиться, — заметил Лашур. — Совсем тебя твой знатный господин загонял, по глазам видно.

— Он здесь не при чём, — ответил Кайшин и зажмурился, почувствовав запах жасмина, примешанный к травам. Этот аромат всегда напоминал ему о матери, но её жасмин был другим — не терпко-сладким, а морозно-острым, как жгучее прикосновение тающего в ладони льда.

Библиотекарь одним махом, по-солдатски, опрокинул в себя чай, не обращая внимания на его температуру, и, довольно откашлявшись, скомандовал:

— Рассказывай!

— О чём? — опешил Кайшин.

Лашур скривился.

— Я же вижу, тебя что-то тревожит. Что-то грызёт тебя изнутри, как червь яблоко. Или я не прав?

— Правы, но... — Кайшин замялся.

Он был искренне благодарен старику за его доброту и за то, что он всегда был рядом, но всё же не считал нужным рассказывать ему обо всех своих проблемах, — особенно когда они касались страшной клановой тайны, о которой точно следовало помалкивать.

— Я тебе всегда помогал, Кай, — серьёзно произнёс Лашур, и его выцветшие, но всё ещё проницательные глаза посмотрели на Кайшина в упор. — И сегодняшний день не станет исключением. Освободи своё сердце от тревог. Я обещаю, что ни одно твоё слово не выйдет за пределы этой чёртовой библиотеки.

— Я не знаю, могу ли я... — мрачно пробормотал Кайшин.

На самом деле он прекрасно знал, что не может рассказывать об увиденном, не посоветовавшись с друзьями. Да и советоваться, впрочем, было незачем: Янхан никогда бы не одобрил столь безрассудную откровенность, а Хана поддержала бы его, ведь она всегда слепо следовала за ним, как за единственным источником света в окружающей её тьме. Кайшину, естественно, тоже предписывалось подчиняться, и он подчинялся, хотя его собственное мнение с каждым днём отдаляло его от друзей, добавляя в их отношения всё больше недоверия и отчуждённости.

Он колебался целых пять минут, и в конце концов мастер Лашур, надувшись, обиженно сказал:

— Ладно, не буду тебя заставлять. Тогда сиди и слушай мои глупые старческие истории до самого вечера. У меня их много, и они все длинные и скучные, как осенний дождь.

Кайшин сделал быстрый глоток чая, перевёл дух и затараторил:

— Дело в том, что я и мои друзья видели в лесу нечто ужасное...

Он умолчал об угрозах генерала Хакана, но вот о его непосредственной причастности к убийству проболтался сразу же — и полностью осознал свою ошибку только после того, как закончил рассказ. Волнение лихорадочной дрожью прокатилось по его телу, и Кайшин растерянно вжал голову в плечи: как бы сильно он ни доверял старому мастеру, вываливать личность убийцы вот так вот бездумно всё же не стоило.

— Значит, ты не можешь решить, как должен поступить? — уточнил Лашур. Судя по неизменившемуся выражению его лица, эта новость не стала для него неожиданностью. — Сохранить тайну, чтобы не предать честь клана, давшего тебе возможность устроиться на службу, или же раскрыть правду, чтобы изобличить преступника... Воистину сложный и непостижимый выбор. Но тебе нужно помнить одно. — Старик скрестил руки на груди, и его пальцы, узловатые, с распухшими суставами, сжались в замок. — Ты — не член этого клана, о котором ты так печёшься. Ты для них — всего лишь пешка, которой можно пожертвовать в любой момент.

Кайшин открыл рот, собираясь возразить, но библиотекарь поднял ладонь, показывая, что ещё не закончил.

— А даже если внутри клана что-то пошатнётся или, упасите Прославленные боги, рухнет и развалится, то твоя жизнь на этом не кончится. Существовать вполне можно и вне системы знатных семей, полной традиций и глупых запретов, особенно когда ты не имеешь к этому никакого отношения. Перестань, наконец, стелиться перед наследником мороза и убеди его в том, что тайна должна быть раскрыта, а преступник — наказан. Если ты будешь молчать, ты станешь соучастником, Кай. И это будет на твоей совести до конца твоих дней.

— Разве нас послушают? — попытался вразумить старика Кайшин. — Я — охранитель, а Янхан — сын генерала Лина, которого и без того недолюбливают в клане. Наши слова не будут иметь веса, если мы выступим против столь значимой персоны, как Хакан. У него слишком крепкая связь с главой, и он может перевернуть всё так, что виноватыми окажемся мы.

— Я дал тебе совет, мальчик. Ты умный и поймёшь, как поступить. Но помни: молчание — тоже выбор, и у него обязательно будут последствия.

— Но...

— Знаешь, какие нынче жулики сидят в Домах управления? — перебил его Лашур. Кайшин сдержанно вздохнул. Он знал: старик собирался сменить тему, чтобы дать ученику время переварить услышанное. — Никогда ещё прежде таких пройдох не встречал! Они берут взятки за то, чтобы просто посмотреть в твою сторону, а если ты не платишь, то делают вид, что ты вообще не существуешь!

Заварив ещё чая, библиотекарь принялся с упоением ругаться на служащих из местных Домов управления. Его жалобы плавно перетекли в непринуждённые рассказы о времени, проведённом с «прекрасными вдовушками», и в неправдоподобные, но оттого ещё более забавные сплетни об учёных Анэнх-Бухари — о том, кто с кем спал, кто у кого украл идею, а кто просто сошёл с ума от одиночества и бессмысленной работы. Кайшин, слушая журчащие речи мастера, постепенно расслабился, отодвинув размышления о жестоких генеральских забавах на второй план.

Когда же в чайнике наконец закончилась вода, а из «старого беззубого» рта библиотекаря перестали изливаться интриги и прочие небылицы, Кайшин поднялся, невольно положив руку на отяжелевший живот, и откланялся. Сожаление о том, что он проболтался о произошедшем, многопудовой железной цепью повисло на его шее, и он чувствовал, как она тянет его к земле.

Кто знает, вдруг мастер Лашур тоже не удержится и напишет об этом кому-то из своих университетских приятелей? Какова вероятность, что он не поведает «интересный секрет» одной из своих вдовушек? Кайшину оставалось лишь молиться всем Прославленным богам, чтобы старик, как и обещал, не выпустил его признание дальше своей библиотеки.

Интао бережно окутал светлый летний вечер. Воздух был прохладным и пах всё ещё цветущими вишнями. Кайшин пересёк пустую узкую улочку и, завернув за угол, остановился у забора одной из дорогих закусочных, за которым слышались весёлые пьяные голоса и звон кувшинов. Ему нужно было время, чтобы привести мысли в порядок: из-за усталости его и так постоянно клонило в сон, веки тяжелели, а разговор с мастером Лашуром оказался настолько выматывающим, что Кайшин чувствовал себя хуже, чем после схваток с вутхи.

Зевнув, он прислушался к звукам праздничного застолья. Спустя пару мгновений к смеху, звону посуды и песням примешался глухой размеренный топот, раздавшийся совсем рядом, и за спиной Кайшина откуда ни возьмись выросла тень, заслонившая последний свет уходящего дня. Он потянулся к оружию, чтобы дать отпор, но не успел — крупная ладонь схватила его за горло и с силой придавила к забору.

Почуяв угрозу, верные молнии всполошились и бросились к кончикам пальцев, готовые вырваться наружу, но противник, обладающий более мощной тха, одним стремительным движением заблокировал им выход. Молнии, недовольно застрекотав, как потревоженные осы, ужалили владельца изнутри. Кайшин стиснул зубы, чтобы не закричать от раздирающей боли, и с ненавистью, смешанной со страхом, взглянул на удерживающего его человека.

— Дёрнешься — пожалеешь, — предупредил Хакан.

В его тёмных глазах горело вполне понятное желание, от которого у Кайшина похолодело внутри. Он притих. Дыхание перехватило от ужаса: генерал смотрел на него так не впервые. Прежде Кайшин старался этого не замечать, наивно полагая, что его безразличие оттолкнёт Хакана, но оно, по всей видимости, послужило поводом для ещё большего вожделения.

От генерала несло вином, перебивающим запах дорогого вальдортского табака, которым были пропитаны его одежды. Он провёл большим пальцем по подбородку Кайшина, задержавшись у родимого пятна, и горячо выдохнул:

— Боишься? Неужели бравого воина и охранителя, который не боится вутхи и мародёров, всё-таки можно напугать? Боишься, что я сделаю с тобой то, что уже давно должен был?

Шумно дыша, Хакан опустил лицо и скользнул губами по шее вконец окаменевшего Кайшина.

— Ты такой красивый... Гораздо прекраснее всех юнцов, что я когда-либо видел. Никто из клана мороза с тобой не сравнится — ни их наследники, ни их слуги, ни даже тот мальчишка, которому ты служишь. Зачем тебе растрачивать свою красоту на военное дело? Это кровь, грязь, страдания. Ты — другой, как чистая снежная лилия, которая цветёт там, где никто не смеет даже ступить. А я... Я могу подарить тебе лучшую жизнь. Просто отдайся мне — и получишь всё, о чём когда-либо мечтал.

— Меня... — кое-как прохрипел Кайшин. — Меня устраивает то, что у меня есть...

Хакан усмехнулся.

— Устраивает должность охранителя? Развалюха на окраине города, где крыша течёт, а стены гниют? Невозможность поиметь подружку, которая хвостом увивается за другим? — Его глаза сузились. — Или же... Тебя больше интересует мой племянник? Тот самый, с которым ты проводишь ночи и целуешься в переулках, думая, что никто не видит?

Кайшин вздрогнул, почувствовав стальной холод у своего живота — он и не заметил, когда Хакан успел вытащить кинжал. Острое узкое лезвие прорвало ткань его рубашки и, пройдясь по коже, оставило на ней царапину — неглубокую, но болезненную.

— Это для того, чтобы ты запомнил, что я сейчас скажу, — прошипел генерал. — У тебя два варианта: или ты соглашаешься на мои условия, или отправляешься в столичную тюрьму за оговор Великого генерала. А может, просто пропадаешь без вести... Никто не будет о тебе горевать, поверь. Твоя смерть не оставит даже следа на поверхности этого города. Организовать твоё исчезновение будет несложно — ты же знаешь, как много у меня верных людей. И вот ещё что...

Он снова провёл кинжалом по животу, сильнее раздирая повреждённую плоть. Горячая липкая кровь залила ткань рубашки. Подавившись криком, Кайшин сдавленно замычал.

— Не вздумай рассказывать об этом на каждом углу, — продолжил Хакан. — И о том, что видел в лесу — тоже. Думаешь, я не понимаю, что ты ждёшь возможности подставить и уничтожить весь наш клан? Ты надеешься, что твои связи с Небесными странниками тебе помогут, но ошибаешься. Я знаю, кто ты. Я знаю, где ты родился и кем должен был стать. И я знаю, как сделать так, чтобы ты исчез навсегда.

Хакан убрал кинжал, и его влажная рука ласково скользнула по щеке Кайшина, словно он гладил ребёнка.

— Поверь, мне неприятно смотреть на твои страдания, — с притворным волнением вздохнул генерал. — Но ты сам виноват в том, что с тобой происходит. Если бы ты был более сговорчивым, более... открытым, всего этого можно было бы избежать. Поговорим позже, малыш. Хорошенько поразмышляй над тем, что я тебе сказал.

Он потрепал Кайшина по макушке, внимательно осмотрелся по сторонам, убеждаясь, что их никто не видит, и бесшумно скрылся за углом. Кайшин сплюнул скопившуюся во рту слюну и с отвращением дотронулся до влажного следа, оставленного генералом на его шее. Кожа показалась горячей и заледеневшей одновременно. Кайшин прижал ладонь к кровоточащему порезу на животе и зажмурился.

Что делать? Как теперь быть?

Может... Сбежать?

К горлу подступила бурлящая тошнота. Кайшин медленно опустился на колени, а затем и вовсе рухнул на землю, прижимаясь лбом к дороге.

Ты сам виноват в том, что с тобой это происходит.

Хакан, сам того не зная, уколол его в открытую рану — ту самую, которая никогда не заживала, потому что он постоянно её расцарапывал, надавливая на нестерпимо чудовищное чувство вины, которое он носил в себе с тех пор, как помнил себя.

— Я виноват, — прошептал Кайшин, надрывно зарыдав. Рана на животе разболелась так, будто к ней приложили раскалённую кочергу. — Я виноват, это я виноват, только я...

Краем глаза, сквозь пелену слёз и боли, он заметил остановившуюся неподалёку телегу — скрипучую, с облупившейся краской и сломанным колесом, — но никак не отреагировал ни на неё, ни на подошедшего к нему человека, обутого в грязные сапоги.

На всё это ему было плевать. Плевать, что кто-то из жителей Интао увидит его таким жалким, разбитым, униженным; плевать, что слухи об убогом охранителе господина Янхана разнесутся по городу быстрее света; плевать, что его репутация, которую он так тщательно строил, рухнет в один миг...

— Прославленные боги, Кайшин! — удивлённо воскликнул смутно знакомый голос. — Что ты здесь делаешь? Поднимайся, негоже так по земле пластаться, как последнему пьянице!.. А кровь откуда? Ты ранен?

Кайшин вскинулся, готовый огрызнуться, но вовремя проглотил рвущиеся с языка ругательства. Невысокий седовласый мужчина смотрел на него с видным беспокойством и страхом, и обижать его неуместными оскорблениями было бы неразумно. Кайшин с трудом поднялся, ухватившись за протянутую мозолистую руку и выдохнул неслышное: «Спасибо».

— Я не буду спрашивать, что произошло и нужна ли тебе помощь, — озадаченно проговорил мужчина. — Потому что понимаю, что старый дурак, вроде меня, ничем тебе помочь не сможет — я не лекарь и не воин. Однако... — Он покачал головой. Седые кудри колыхнулись, как клубы дыма, гонимые ветром. — Я могу увезти тебя отсюда. У меня есть дом, чистая вода и бинты. Обработаем рану, отдохнёшь, и, даст богиня, всё наладится.

«Нет, — устало подумал Кайшин. — Ничего не наладится».

Но, решив не протестовать, залез в телегу. Старая кобыла лениво тронулась с места, и колёса с громким стуком покатились по пыльной улице. Небо над ними постепенно темнело: облака выкрасились в нежный персиковый цвет, который медленно перетёк в лиловый. Стало прохладнее, и Кайшин почувствовал, как бьющая его дрожь усиливается.

Выстланное жёстким сеном дно телеги нельзя было назвать уютной постелью — оно царапало спину и пахло конским потом, — но Кайшин, устроившись между пустых, плетёных корзин, едва не уснул. Его веки отяжелели, а сознание уже начало показывать странные расплывчатые образы (тени, движущиеся сами по себе), — как вдруг телега резко затормозила.

— Твою ж!.. — громко выругался мужчина. Несмотря на грубость, в его голосе не было злобы, только досада.

Кайшин приподнялся и, выглянув из-за края телеги, посмотрел на двухэтажный каменный дом — уютный, с тёплым светом в окнах и цветущими кустами у крыльца. Он невольно поискал взглядом детское личико в одном из окон, надеясь разглядеть его в тускло-золотистом свете, струящемся изнутри.

Поймав его взгляд, мужчина улыбнулся.

— Она каждый день спрашивает, когда же ты наконец соизволишь вернуться. Скажу честно, я устал придумывать тебе оправдания. Уже не знаю, что ей говорить!

Кайшин фыркнул.

— Мы же виделись совсем недавно! Всего несколько дней назад!

— Это мы с тобой знаем, — ответил мужчина, и его улыбка стала чуть шире. — А она так сильно тебя любит, что начинает тосковать, когда ты выходишь за порог. Даже когда ты просто выходишь в сад... Стоять! Куда босиком?

Он подхватил на руки выскочившую на крыльцо девочку, которая, увидев Кайшина, разразилась радостным звонким криком.

— Подожди немного, маленькая! Нашему юному другу нужно решить кое-какие дела, прежде чем он сможет с тобой поиграть.

— Какие? — с любопытством спросила девочка.

Мужчина кашлянул.

— Если он захочет, сам тебе расскажет...

Стараясь двигаться как можно осторожнее, чтобы девочка не заметила следы крови на его одежде, Кайшин боком проскользнул мимо них и быстро направился к гостевой комнате. Женщина, склонившаяся над мойкой в кухне, неприветливо взглянула на него, но, помедлив, коротко кивнула в знак приветствия.

Тенью проследовавший за Кайшином хозяин дома передал ему бинты, несколько склянок с густой, пахучей мазью из яблочного корня и старую льняную рубашку. Затем, развернув почти забежавшую в комнату девочку в другую сторону, он закрыл дверь, оставляя Кайшина наедине с самим собой. Тот принялся снимать рубашку, сжал зубы, когда её пришлось отдирать от подсохшей крови, и, смазав глубокую царапину на животе мазью, перевязал её бинтами, с привычной точностью затягивая каждый оборот. Спустя пять минут работа была окончена, и Кайшин, удовлетворённо оглядев мастерски наложенную повязку, вышел в коридор.

— Она у себя! — крикнул мужчина из кухни. — Может, сначала поешь? Я как раз суп сварил.

— Нет, спасибо, — отказался Кайшин и, не слушая возражений, вихрем взбежал на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки.

Войдя в детскую, он чуть не споткнулся о девочку, которая подскочила к его ногам и обвила его колени пухлыми тёплыми ручонками. Её золотистые волосы, ещё влажные после недавнего мытья, пахли мылом и сахарным сиропом, и Кайшин, крепко обнявший её, на миг почувствовал себя в полной безопасности.

— Тебя кто-то обидел? — спросила она со взрослой серьёзностью.

— Что?..

Кайшин оторопел. Девочка внимательно посмотрела на него, ожидая ответа.

Слишком часто в последнее время она переставала быть просто ребёнком, превращаясь в маленького взрослого, который подмечал то, что любой другой малыш бы и не заметил; который задавала такие вопросы, до которых не додумались бы даже её опекуны, и рассказывала о том, что никогда не видела — по крайней мере, не в этой жизни. Кайшин знал, почему она такая и почему начала взрослеть так рано — её происхождение объясняло многое, — однако не желал с этим мириться. Он мечтал подарить ей настоящее детство, светлое и беззаботное, и ради этого он готов был сделать всё, что в его силах.

— Нет, Грибочек, — сказал он и осёкся, понимая, что не может сказать ей правду. — Просто я... Я устал.

Он почти никогда не называл её по имени, только Грибочком, а если ему приходилось говорить что-то более строгое, он использовал полное прозвище — Лавандовый Грибочек. Заслышав его, она сразу же переставала баловаться, замолкала и слушалась.

— А-а-а... — протянула она. — Ладно...

Кайшин снова уткнулся носом в её макушку. Золотые завитки пощекотали его нос, а маленькие ладошки неумело, но искренне погладили его напряжённые плечи.

— Смотреть на вас — одно удовольствие, — хохотнул хозяин дома, появившийся на пороге. — Но, к сожалению, кое-кому пора спать. Уже поздно, а завтра будет трудный день.

— Я её уложу, — торопливо сказал Кайшин и, словно желая доказать правдивость своих слов, поднял девочку на руки и посадил на кровать, застеленную белоснежным кружевным одеялом.

Тонкое ажурное плетение выглядело в скромной обстановке комнаты как член клана мороза в толпе крестьян. По одному его виду нетрудно было догадаться, что одеяло прибыло из Лиахада — там испокон веков обитали семьи, способные смастерить такое изящное, почти невесомое кружево, которое стоило целое состояние.

— Очередной подарок? — с лёгкой укоризной спросил Кайшин. — Не слишком ли много всего? Она ещё маленькая, не понимает ценности таких вещей.

Этот вопрос следовало задать вовсе не хозяину дома, поэтому тот ответил уклончиво:

— Я не могу запретить им присылать подношения, как бы ни старался. Будем собирать всё, что можно сохранить, а потом отдадим ей после совершеннолетия. Пускай сама решает, что со всем этим делать. Ну, хватит разговоров. Побудешь с ней?

— Конечно, — Кайшин кивнул, пристраиваясь на краю кровати рядом с уже начинающей дремать девочкой. — Не переживайте.

— Поднимайтесь на рассвете, сходим на ярмарку к Стеклянному озеру. Лишние руки нам не помешают.

Мужчина вышел, и в спальне наступила тишина. Девочка, вместо того чтобы окончательно уснуть, распахнула глаза и уставилась в окно.

— Ты не спишь? — запоздало удивился Кайшин.

— Не-а. — Она мотнула головой и ткнула куда-то пальцем. — А это луна?

Повернувшись, Кайшин посмотрел на блёкло-серый круг, который только-только выскользнул из-за пригнанной ветром тучи, и кивнул. Девочка вздохнула.

— Она следит за нами, — загадочно шепнула она. — Всегда следит, особенно когда мы её не видим. Ты знал?..

***

Ярмарка была в самом разгаре. Воздух звенел от криков торговцев, мычания скота и детского смеха, смешиваясь в единый гул, от которого закладывало уши. Взмыленные, красные от жары торговцы не успевали выставлять на прилавки товар — связки сушёной рыбы, горы спелых персиков, рулоны ярких тканей и глиняные кувшины, — как его тотчас же расхватывали нетерпеливые покупатели, которые толкались, перебивали друг друга и торговались до хрипоты. Фрукты, одежда и посуда расходились одинаково хорошо, принося лоточникам десятки вожделенных рун.

Июньское солнце стояло в зените, и его свет казался ослепительно белым. От раскалённой земли поднимался удушающий жар, и даже свежая прохлада, поднимающаяся от Стеклянного озера, не могла с ним справиться. Кайшин помог супругам разгрузить телегу с овощами, выпрямился, смахнув влагу со лба тыльной стороной ладони, и с досадой отметил, что ткань его одежды прилипла к позвоночнику, как вторая кожа, а визгливые споры торговцев, звучащие со всех сторон, раздражали его пуще обычного.

— Эй, Кайшин! — напряжённо окликнул его отец девочки. — А где дочь?

— Да тут же была... — начал Кайшин, оборачиваясь, но замолчал, когда понял, что больше не слышит звонкого голоса девочки, который всё это время, как колокольчик, звучал где-то у его сапог.

Сердце моментально рухнуло куда-то в пятки. Кайшин оглядел пёстрые ярмарочные ряды нервно прикусил губу, чувствуя, как металлический привкус крови разливается на языке. Неужели Хакан решил сразу ударить по тому, что ему дороже всего? Кровавые картины из его солдатского прошлого, которые он пытался похоронить глубоко в памяти, смешались с безумными фантазиями, и, когда перед его глазами возник отчётливый, леденящий душу образ —безжизненное тельце, пострадавшее из-за его собственных ошибок, — Кайшин издал глухой рык и, не раздумывая, бросился в гущу людской толпы.

Он пробивался вперёд, расталкивая локтями торговцев и удивлённых покупателей. Кто-то крикнул ему вслед оскорбление, кто-то попытался схватить его за рукав, но, не обратив на это внимания, он пронёсся мимо последней лавки, в которой мирно дремал пчёлохранитель, остановился у песчаной дороги, ведущей к густым зарослям колючей соколиной мяты, и увидел девочку.

Она карабкалась по огромному серому валуну, окружённому цепкими кустами. Впереди, покачиваясь в солнечных лучах, порхала перламутрово-розовая бабочка. Она двигалась с гипнотической грацией, словно специально ведя девочку за собой.

— Давай, милая! — Кайшин, собрав все силы, прыгнул вперёд, но приземлился неловко, с большим трудом сохранив равновесие на небольшом островке песка между колючими ветвями. — Иди ко мне. Пожалуйста! Там опасно!

Он протянул к девочке дрожащие ладони. Она, отрешённо посмотрев на него через плечо, продолжила карабкаться наверх. Кайшин попытался пролезть через заросли, но запутался в связке ползучих веток и едва не упал, ударившись коленями о камни.

Добравшись до вершины валуна, девочка встала на цыпочки и потянулась к бабочке, которая игриво, как кружащийся по ветру вишнёвый лепесток, порхала над её головой. Её лицо было сосредоточенным и счастливым, и она, казалось, не замечала ничего вокруг, — но уже в следующее мгновение её нога соскользнула с гладкой каменной поверхности. На удивление молча, без единого крика, девочка рухнула вниз, прямо в соколиную мяту.

Кайшин подскочил, как ужаленный, и бросился к ней, раздирая руки о колючки.

— Болит... — пискнула девочка, когда он, с трудом вытащив её из западни, прижал к себе. В широко открытых синих глазах стояли слёзы. — Нога болит... Очень...

Кайшин быстро огляделся, ища глазами безопасное место, и опустил её на мягкую траву, стараясь действовать как можно осторожнее. Он изо всех сил старался не смотреть на её порванную юбку и тёмное, быстро расползающееся по ткани пятно крови, но ему нужно было понять, где находится рана.

Глубокий порез с рваными краями начинался у левой лодыжки и поднимался вверх, к бедру — столь коварными оказались острые стебли соколиной мяты. Кайшин видел повреждения и похуже, намного страшнее, но сейчас, глядя на пухлую розоватую ножку, кровь и побледневшее лицо девочки, он почувствовал, как его начинает трясти — так сильно, что он сам чуть ли не терял сознание от паники и тошноты. Он подхватил девочку и побежал обратно к торговым палаткам, стараясь не смотреть на следы крови, которые остались на земле.

Её родителей, к палатке которых выстроилась длинная очередь, Кайшин не заметил, но на берегу, по счастливому стечению обстоятельств, как раз остановилась повозка Вещего лесного голоса. Дверца отворилась, и наружу вышел сам глава клана, Шияо Энь, облачённый в длинное струящееся одеяние цвета молодой хвои, в сопровождении своего семилетнего наследника — тот держался за отцовскую руку и с любопытством разглядывал шумящую толпу.

— Господин Энь! — неистово закричал Кайшин. — Прошу вас, помогите! Она упала, она поранилась, кровь... Много крови!

Мгновенно оценив ситуацию, глава клана отослал сына обратно в повозку и забрал девочку из рук Кайшина. Тот рухнул на землю, подтянул колени к подбородку и обхватил их руками, продолжая дрожать. Последний раз его трясло так в тот момент, когда он понял, что его мать навсегда покинула этот мир, и это чувство — беспомощность, смешанная с ледяным ужасом, — по праву было самым худшим из всех, что Кайшин когда-либо испытывал.

— Ч-что... Что с ней будет? — кое-как спросил он сквозь рыдания. — Она же не умрёт, правда?

Шияо Энь, занятый обработкой раны, протянул ему шёлковый платок и, не отрываясь от дела, беззаботно пожал плечами.

— Ничего страшного не случится. Шрам останется, но это не беда. Соколиная мята режет глубоко, это правда, но не так фатально, как кинжал или меч. Я обработал рану, она затянется быстро.

— Крови было много, — прошептал Кайшин и, вытерев щёки трясущимися пальцами, сжал платок в кулаке. — Очень много... Она такая маленькая, столько крови...

— Воображение сыграло с тобой злую шутку, — улыбнулся глава клана, закрепляя повязку на ноге девочки, которая уже пришла в себя и растерянно хлопала ресницами. — Потеря крови была незначительной, просто рана выглядит чуть страшнее, чем есть на самом деле. Не беспокойся, уже через неделю она снова будет бегать, прыгать и лазить, где не нужно. И, надеюсь, будет чуть осторожнее.

— Лучше бы она наоборот научилась сидеть на месте, — пробормотал Кайшин. — Это было бы безопаснее для всех.

Шияо кивнул на повозку.

— Моему сынку не помешала бы хотя бы капля её энергии! Он у меня слишком спокойный, весь в мать! Иногда мне кажется, что он уже старик. — Он засмеялся и, наклонившись, понизил голос до шёпота: — Нет ли новостей с севера?

Кайшин отрицательно качнул головой.

— Н-нет, ничего. Тишина.

— Зато у меня есть. Пару дней назад посланник принёс её брачный камень. Настоящий адуляр, с её именем, вырезанным золотом. Он прибыл с юга, в целости и сохранности.

— Почему вам? — удивился Кайшин. — Почему не отправили его ей напрямую?

— Возможно, они считают, что эту ценность следует хранить у более... надёжных людей, — загадочно ответил Шияо. — Или, может быть, они хотят, чтобы она узнала о его существовании, когда будет готова. — Помолчав, он хитро спросил: — Может, отдать его тебе? Глядишь, лет через десять он у тебя и останется...

Воцарилось неловкое молчание. Кайшин сначала вспыхнул, а затем, побледнев, как ядовитый гриб-морелия, растущий в тенистых тарнийских лесах, сглотнул и неуверенно произнёс:

— Она ещё ребёнок, господин. Я не думаю, что это будет правильно.

Шияо понимающе кивнул, поправил рукава своего платья, кое-где вымазанные кровью, погладил девочку по голове и осведомился:

— Может, домой? Я могу подбросить вас до города.

— Её — да... — Кайшин встал на ноги и машинально вытер грязные ладони о штаны. — Если, конечно, родители будут не против. А я... Я тут ещё побуду.

Глава клана улыбнулся и, помахав сыну, который высунулся из повозки с вопросом, можно ли ему тоже посмотреть на рану, чинно двинулся к палатке родителей девочки. Кайшин же поплёлся к озеру, подальше от ярмарки и коварной соколиной мяты. Перламутровая бабочка — наверняка та же самая, что увлекла девочку за собой — недолго следовала за ним, но вскоре улетела куда-то в сторону.

Несколько серых журавлей проскользили над поверхностью воды и, коснувшись воды крыльями, приземлились на песчаный берег неподалёку. На другом берегу, в густом лесу, раздавался отчаянный вой какого-то лесного животного — он звучал как утробный плач, полный глубокой тоски, и Кайшину на миг показалось, что этот вой исходит из его собственной груди.