Зов северной луны

10 лет назад

Скромная чайная под названием «Летние вечера» располагалась далеко от центра Интао, в грязном переулке, заслужившем недобрую славу с момента основания города. Здесь всегда пахло сыростью и чем-то затхлым, будто стены впитывали в себя все беды и горести посетителей. Несмотря на это, чайная была любима многими клановыми — их богатые повозки с утра до ночи занимали узкую площадку перед входом, дразня местных забулдыг недосягаемой красотой и богатством. Для них «Летние вечера» были своеобразным необычным приключением, местом, где можно было почувствовать себя ближе к «низам», не рискуя испачкать руки.

Поначалу хозяин чайной, тщедушный старик с вечно встревоженным лицом, из кожи вон лез, чтобы держать своё детище в чистоте и порядке. Он скрёб полы, мыл стены, менял скатерти после каждого посетителя, но убедить опустившихся бродяг не влезать на его территорию у него никак не получалось. Они ночевали на заднем дворе и там же справляли нужду, из-за чего трава, окружавшая чайную, быстро зачахла, а воздух наполнился тошнотворным запахом.

Когда же хозяину надоело рисковать и без того шаткой репутацией, он своими руками возвёл вокруг «Летних вечеров» высокий забор из тёмного дерева, засыпал двор мелкими белыми камнями и неизвестно как притащил туда четыре огромных валуна. На каждом из них он старательно вывел по одному слову — «счастье», «благополучие», «удача» и «успех». Валуны эти выглядели крайне нелепо, но хозяин гордился ими и каждое утро собственноручно протирал их влажной тряпкой. После этого около валунов появились подставки для свечей и благовоний, а также скамьи и столы для распития чая — для тех, кто мог позволить себе сидеть среди белых камней и вдыхать сладкий дым, не думая о том, что творится по ту сторону забора.

Янхан уже не первый раз приводил сюда друзей. Хозяин чайной пресмыкался перед ним и Ханой, кланяясь так низко, что его седые космы касались колен, и наперебой предлагал лучшие сорта чая и самые свежие сладости. Однако по отношению к Кайшину он вёл себя высокомерно и грубо: подавал чай с таким видом, будто делал одолжение, и никогда не удостаивал его даже короткого кивка. Кайшин на каждое обидное слово отвечал спокойной улыбкой и с удовольствием наблюдал, как лицо старика кривится в гримасе недовольства, когда его колкости не достигали цели. Эти «игры» поначалу смешили Кайшина, потом начали раздражать, но он так любил лавандовый чай из «Летних вечеров», что ради крохотной чашки готов был терпеть любые причуды хозяина.

Сегодняшний день не оказался исключением. Друзья расселись по привычным местам за столиком в углу, где мягкий свет масляной лампы падал на полированную столешницу из сандалового дерева, и молчали вот уже добрых десять минут — никто из них не решался начать разговор. Янхан смотрел в окно, на начинающее темнеть серое небо, а Кайшин не отводил взгляда от его лица, рассматривая приметный шрам на щеке, оставшийся после давней схватки с вутхи, изгиб бледных губ, сжатых в тонкую линию, и длинные ресницы, обрамляющие задумчивые чёрные глаза.

После происшествия в лесу они не виделись двое суток. Каждый из них провёл это время в одиночестве, обдумывая увиденное. Янхан, несомненно, ждал безмолвного согласия со своими словами — он привык, что его слушаются, а его решения не оспариваются, — но Кайшин, напротив, за эти дни разгорячился пуще прежнего. Он не мог успокоиться и теперь ждал удобного момента, чтобы высказать всё, что накипело.

Поёрзав на стуле, Кайшин многозначительно откашлялся и начал:

— По поводу того, что случилось...

Он не успел договорить — ладонь Янхана ощутимо ударила его по губам. Дёрнувшись от неожиданности, Кайшин ударился коленями о низкий столик, ножки которого царапнули по полу. Подошедший к ним хозяин свёл вместе пушистые седые брови, но промолчал и принялся осторожно снимать дымящиеся чашки с подноса.

Стараясь ничем не выдать свои истинные чувства, Кайшин потянулся к чашке с лавандовым чаем и несдержанно дёрнул её на себя. Обжигающая жидкость перелилась через гладкие края и ошпарила его руку. Хана подскочила, едва не опрокинув свой стул, и потянулась к нему.

— Дай я посмотрю! Это может быть серьёзно.

— Сам справлюсь, — процедил Кайшин сквозь зубы, по-детски упрямо спрятав обожжённую руку под стол.

Пить ему больше не хотелось, равно как и сидеть в чайной в компании друзей, делая вид, что всё в порядке. Однако уходить без разрешения, демонстрируя свою непокорность по отношению к господину, он не стал: подобные жесты наверняка не останутся незамеченными (чего стоил один только вездесущий хозяин «Летних вечеров), и пересуды по поводу его неверности и непокорности разгорятся с новой силой. Поэтому он остался на месте, сжимая обожжённую руку и глядя на пятно, которое расплывалось на его штанине от пролитой жидкости.

— Давайте лучше поговорим о том, каким образом нам следует отметить приближающийся праздник, — сказал Янхан с хитрой улыбкой.

— Какой ещё праздник? — изумился Кайшин.

Вдруг ему в голову пришёл самый простой и нежеланный ответ. Он понял, о чём говорит Янхан, и от этого осознания по его телу пробежал холод. Он вздрогнул, снова едва не расплескав остатки чая, и воскликнул:

— Ты же не хочешь!..

— Почему? — недоумённо спросил Янхан. В его голосе послышалась лёгкая обида. — За все годы дружбы мы ни разу не праздновали твой день рождения так, как положено. Мы всегда откладывали это или делали вид, что забыли. В этом году я хочу всё исправить.

— Нет-нет, не стоит, — промямлил Кайшин, отводя взгляд. — Это не то, что нужно праздновать. Не стоит тратить время на такие вещи.

— Мы уже придумали тебе подарок, — беспечно сказал Янхан, отпив чая, и улыбнулся.

Хана прыснула в кулак, и Кайшин заметил, как её щёки покрылись лёгким румянцем, а в тёмно-вишнёвых глазах загорелись игривые искорки. Она явно была в курсе того, что задумал Янхан, и ей это нравилось.

— Ради всех Прославленных богов! — возмутился Кайшин. — Вы что, продумывали празднование за моей спиной, зная, что я терпеть не могу этот день? И каков план, позвольте узнать? Или вы собираетесь держать меня в неведении до самого конца?

— Увидишь, — ответил Янхан, и его улыбка стала ещё шире.

— Скорее всего, ближе к ночи, — со смехом добавила Хана. — Не переживай, это не фейерверк. В этот раз без разрушений, обещаю. Хотя гарантий дать не могу — ты знаешь, как я люблю сюрпризы.

Кайшин обречённо застонал, закрыв лицо ладонями. Он часто вспоминал о том, как они с Ханой неудачно запустили фейерверк прошлой зимой, на день рождения Янхана. Прибор, который им всучил плутоватый торговец на рынке, оказался испорченным, и вместо красивых звёздных вспышек из него вырвался огненный смерч, который повредил несколько крыш клановых домов и лишил верхних ветвей пару вековых елей. Глава клана мороза, Байхан, пришёл в такую ярость, что целый час орал на виновников происшествия, пока не сорвал голос. Кайшину до сих пор было стыдно за то, как он прятался за спиной Янхана, словно нашкодивший ребёнок.

— В каком-то смысле фейерверком можно назвать то, что ты испытаешь после получения этого подарка, — заключил Янхан.

— Я не буду пить настойку из болотоягодника! — быстро сказал Кайшин. — Можешь даже не предлагать! Я отказываюсь наотрез. С меня хватит одного раза.

Не сдержавшись, Янхан расхохотался — громко, искренне, как будто это была самая смешная шутка, которую он слышал за последнее время. Кайшин надулся. С настойкой из болотоягодника у него были связаны не самые приятные воспоминания: в те времена, когда он служил в столице, старшие товарищи обманным путём влили в него целый кувшин этого крепкого, но пьющегося легко, как вода, напитка. Кайшин очнулся только вечером следующего дня, ничего не помня о произошедшем, но косые взгляды и сдавленный смех других имперских стражей недвусмысленно говорили о том, что он выкинул нечто до безумия глупое.

Спустя месяц после того случая Кайшин ушёл в отставку, так и не узнав, что же на самом деле произошло: никто из товарищей так и не раскололся, оставив его в мучительном неведении. Янхана и Хану эта история тоже веселила, и Кайшин старался смеяться вместе с ними, когда они её вспоминали, хотя в глубине души искренне обижался. Ему хотелось понимания, а не высмеивания, хотелось, чтобы его воспринимали всерьёз, а не как мальчишку, который не умеет пить. Но он молчал, потому что не хотел выглядеть ещё более уязвимым.

Кайшин вжался в спинку стула. Он и сам не понимал, зачем упомянул настойку и тот дурацкий день — воспоминание о нём было похоже на занозу, которую он постоянно пытался вытащить, но лишь загонял глубже. Эффект от выпитого вряд ли можно было назвать фейерверком, если не сравнивать с ним процесс извержения всего содержимого желудка; но сейчас, оглядываясь назад, он понимал: это было самое что ни на есть отчаянное желание отвлечься от того, что действительно его мучило.

— Ну, пускай пока всё останется в тайне. Но я уверен, что ты останешься доволен.

Янхан поднял ладонь и убрал со лба Ханы прилипшие к нему влажные завитки волос. Этот жест был наполнен такой нежной интимностью, что Кайшин почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Ему вмиг стало неприятно, и он, резко отвернувшись, уставился в окно.

Что он мог сделать, не имея никакого права открыто желать Янхана?

Редкие поцелуи, которыми его одаривал друг, казались ему фальшивыми — лицемерными и холодными, как зимний ветер, свободно гуляющий по территории клана Кристального утреннего мороза. В них не было ни тепла, ни настоящей страсти, только расчёт и жажда власти. Кайшин не осмеливался наслаждаться ими или верить в то, что за ними могло стоять что-то большее. «Я просто охранитель, — напомнил он себе, стиснув зубы так, что челюсти заныли. — Тупоголовый воин. Мне не положено хотеть того, что хотят другие».

Но эти убеждения никогда не срабатывали. Чувства кипели и бурлили, как бы Кайшин ни пытался затоптать их. Его тело тянулось к Янхану, страстно его желая, несмотря на все доводы рассудка, а сердце не покидали мысли о девушке с лиловыми глазами. Её прекрасный образ сопровождал Кайшина в сладостных снах, где он мог позволить себе быть счастливым, не оглядываясь на правила и запреты.

Ох, каким бы счастливым человеком он стал, если бы нашёл её!.. Он сам не понимал почему, но знал, что обязан отыскать её — не для того, чтобы увидеть, а чтобы их новая встреча дала ответы на множество вопросов, которые донимали его по сей день. Кто она? Почему он не может забыть её лицо? Что связывает их, если они даже не знакомы?

— Ты опять выглядишь так, будто мучаешься от боли, — заметил Янхан. — Может, стоит всё-таки обработать ожог? У хозяина должна быть мазь.

— Всё в порядке, — вздохнул Кайшин. — Задумался.

Янхан прищурился.

— О чём же, если не секрет?

— О тезисах из Трактата мировых законов, — сболтнул Кайшин, невольно напрягшись.

Это было не совсем ложью: он на самом деле часто прокручивал в голове упомянутые тезисы, чтобы не растерять полученные когда-то знания. Не желая отставать от других студентов, Кайшин выучил все необходимые главы Трактата ещё за год до поступления в университет. Он просил своего учителя проверять его при каждом удобном случае — в любое время суток, включая глубокую ночь. Учитель такой порыв не оценил: он считал, что древние книги, подобные Трактату, не заслуживают столь пристального внимания, однако отказывать ученику не стал, поскольку относился к нему как к сыну, поощряя все его увлечения и задумки — даже те, которые казались ему странными или бесполезными.

Кайшин думал об учителе так же часто, как о незнакомке с лиловыми глазами. Он хотел бы забыть его как можно быстрее и безболезненно, но — не мог. Как не мог простить то, что учитель так легко его оставил, отправив в неизвестность, да ещё и повесив на него, тогда ещё совсем юного, непомерную ответственность, которая теперь давила на плечи невыносимым грузом. Одновременно Кайшин был, как и прежде, безмерно благодарен ему за то, что тот вытащил его из жизни, в которой не было ни смысла, ни надежды, и превратил в достойного человека. То недолгое время, что они провели вместе, казалось ему трагичной историей о понимании и надежде, которые в конечном итоге переросли в самое обыкновенное предательство — и эта горечь не проходила, как бы Кайшин ни старался.

Дверь чайной со стуком отворилась, и Кайшин, непроизвольно обернувшись на звук, окаменел от страха. Один из вошедших, с пышной копной белых волос, выглядел глубоким старцем: он сильно хромал, опираясь на резную трость из чёрного дерева, а его левая рука безвольно висела вдоль туловища, как плеть. Второй же смотрел на мир исподлобья, кривя исполосованные шрамами губы в некоем подобии улыбки — чем-то он напоминал кровожадного злого духа, который только и ждал момента, чтобы разорвать окружающих на куски.

Двое из трёх Великих генералов — гордость Интао и герои Тарны — редко посещали «Летние вечера», поэтому их появление сейчас было крайне неожиданным и оглушительным, как удар грома среди ясного неба. Кайшин рефлекторно вонзил ногти в мягкую кожу ладоней и задрожал, как загнанный заяц, когда генерал Хакан встал у него за спиной и прогремел:

— Как долго нам ждать положенных приветствий?

— Прости, дядя. — Голос Янхана дрогнул, и в нём послышалась непривычная робость, которую Кайшин редко когда слышал. — Мы не ожидали увидеть вас здесь. Если бы знали, то, конечно...

— Если бы вы знали, — перебил Хакан, — то, наверное, не пришли бы. Но я рад, что всё же застал вас здесь.

Поднявшись, Кайшин поклонился так низко, что его лоб почти коснулся коленей, и пробормотал вежливые слова «положенных приветствий» — те самые ритуальные фразы, которые он с детства знал наизусть, но которые сейчас звучали бессмысленно и, несмотря на ситуацию, не к месту. Не удостоив его вниманием, генерал Хакан шагнул к Хане и протянул к ней свои огромные, покрытые шрамами руки. Его брат, Чу-ан, к церемониям был безразличен: он грузно опустился на ротанговый стул, который жалобно скрипнул под его весом, и, прикрыв глаза, поднёс к губам чарку с вином, услужливо поданную ему хозяином чайной.

— Ты настоящая красавица, — сказал Хакан, и его ладони погладили плечи Ханы — медленно и по-собственнически. — Истинная наследница двух величайших кланов. Когда твой отец собирается выдать тебя замуж? В этом году? Ему не стоит затягивать с этим решением.

— Отец не говорил со мной об этом, — сдержанно ответила Хана, отступив на полшага.

Генерал разочарованно цокнул языком.

— Жаль. Нужно с ним переговорить. Со свадьбой, знаешь ли, лучше не затягивать. — Он перевёл взгляд на Кайшина, но обратился к Янхану: — И дружку вашему нужно найти порядочную барышню. Пора бы вам уже заняться истинно важными вещами, а не шататься по лесу и наблюдать за тем, за чем не стоит. Молодость быстро проходит, а последствия могут напоминать о себе всю оставшуюся жизнь...

В чайной воцарилась гробовая тишина. Кайшин съёжился, стараясь стать меньше, незаметнее, слиться с тенью, которую отбрасывала лампа. Он и подумать не мог, что Хакан так открыто заговорит об этом: не в своём кабинете или другом месте, где можно не опасаться любопытных глаз и ушей, а в обычной чайной, хозяин которой не умел держать язык за зубами и мог разболтать услышанное любому, кто заплатит приличную сумму.

— Не сочтите за грубость, дядя, но мы не шатались по лесу, — мягко, но настойчиво напомнил Янхан. — Мы выполняли официальное поручение Альянса, которое было одобрено клановым советом. И мы справились с ним весьма недурно, чем заслужили вашу похвалу, если, конечно, вы позволите мне так выразиться...

— Вы действительно молодцы, раз сумели расправиться с вутхи, — не стал спорить Хакан. — Этого никто отрицать не будет. Но вы не ответили на мой вопрос, дорогой племянник.

Чу-ан, допив вино, довольно охнул, откашлялся и с размеренной беспечностью произнёс:

— Младший брат, спроси у них, понравилось ли им зрелище, которое ты устроил. Мне интересно узнать мнение молодёжи.

Кайшин ухватился за край стола, чтобы не упасть. По Интао много лет ходила нехорошая молва об обоих братьях — о жестокости их поступков и нелицеприятных любовных похождениях, которые они не скрывали, а выставляли напоказ, — поэтому осведомлённость старшего не была удивительной, но всё же... «Сколько членов клана ещё в курсе убийства?» — невольно подумал Кайшин, искоса посмотрев на Янхана.

А что если?..

«Нет, — одёрнул он себя. — Янхан не имеет к этому никакого отношения. Он был удивлён точно так же, как и мы».

— Можно не спрашивать, — хохотнул Хакан. — По ним видно, что моё представление не пришлось им по душе. Особенно мальцу-охранителю — он прямо-таки зеленеет от отвращения.

Дёрнув Кайшина за шиворот — ткань рубашки жалобно затрещала, — генерал заставил его выпрямиться и, наклонившись к самому его уху, проницательно сказал:

— Я знаю, что тебя терзают муки совести. Убивать людей ради забавы плохо, не так ли? Кажется, этому тебя учили мудрецы отделения классической криминалистики, в котором ты, если я не ошибаюсь, обучался. Но люди бывают разные, и...

— Да, разные, — не выдержал Кайшин. — И это не значит, что их можно забивать в грязном овраге, как свинью на фестиваль! У них есть имена, семьи, будущее — и вы с такой лёгкостью отнимаете это у них!..

В кончиках его пальцев заискрились молнии, и воздух вокруг них начал потрескивать. Покосившись на эти искры, Хакан надменно улыбнулся.

— В мире существует две группы людей: те, которые слишком слабы, чтобы защититься, и те, которым нравится от них избавляться. И тебе давно бы уже следовало это запомнить, чтобы вовремя оказаться на правильной стороне. Это не жестокость, это мудрость, которая приходит с опытом.

Он прищурился — точно так же, как сделал Янхан совсем недавно.

— Мне же не нужно объяснять тебе ещё и то, что тебе лучше обо всём молчать? Ради твоих друзей. Ради общего благополучия. Ради себя самого, в конце концов.

— Почему мне? — выдавил Кайшин.

— Потому что из вас троих только ты можешь попробовать использовать своё особое положение, чтобы поведать всему миру о наших развлечениях.

Слова генерала воткнулись в грудь Кайшина, и боль, которую он ощутил, была вполне осязаемой, как удар ножом. Янхан аккуратно положил руку на его плечо, но Кайшин стряхнул её с себя и тяжело задышал.

Откуда Хакан мог знать про его «особое положение», о котором он никогда не распространялся? Где генерал раскопал тайну, принадлежавшую исключительно самому Кайшину и лэйванскому клану Небесных странников? Кто из знатной семьи Натобу оказался предателем, презренным клятвопреступником, который продал его секрет за пару сотен золотных монет?

Подумав о своих приятелях из клана Небесных странников, честность которых никто бы и не осмелился поставить под сомнение, Кайшин не смог сдержать слёз. Крупные горячие капли медленно скатились по его щекам, и он, всхлипнув, вытер их дрожащими пальцами. Сейчас ему было абсолютно всё равно, что о нём подумают — двоедушные генералы, друзья, хозяин чайной, который замер с подносом в руках, — он просто хотел дать волю своим поруганным чувствам, которые покидали его с каждой слезинкой, не оставляя следов, но и не принося облегчения.

— Чуть позже, когда вы осознаете, что ничего плохого не произошло, я обязательно приглашу вас на охоту, — подвёл черту Хакан и заорал, повернувшись к хозяину: — Эй, старик, вынеси ещё вина! Твои цветочные помои пить невозможно, так хоть нормальное пойло подай, пока я не передумал и не вылил их тебе на голову!

Янхан встряхнулся, торопливо поклонился и подтолкнул друзей к выходу. Кайшин, выйдя последним, с силой затворил дверь, которая отрезала их от очевидной угрозы, исходящей от двух Великих генералов. Ласковый летний ветер, аромат чая и благовоний, разлитые по двору солнечные лучи — всё это казалось ему ненастоящим, как безыскусная декорация, возведённая неумелыми рабочими к одному из надвигающихся фестивалей. Кайшин шагнул к ближайшему дереву и обречённо уткнулся лбом в его ствол.

Сколько это ещё будет длиться? Как долго? Когда это закончится?

Он сжал веки, и перед его внутренним взором вспыхнули красные пятна — отголоски той сцены, которую он только что пережил. Отчаянный беззвучный крик — помоги, помоги, помоги, помоги, помоги — разрывал его изнутри.

Он вцепился в собственные предплечья с такой силой, что ногти прорвали кожу, оставляя на ней длинные царапины. Стало хуже, когда вместе с очередным приступом душевной боли пришло понимание: его немой крик о помощи был обращён к учителю — к тому, кто его бросил, кто оставил его одного разбираться с этим миром, полным лжи и жестокости.

Из груди Кайшина вырвался пронзительный стон, который эхом разнёсся по двору «Летних вечеров». Янхан обнял его со спины и уткнулся лицом в содрогающееся плечо.

— Давай уйдём, — взмолился Кайшин. — Давай уйдём отсюда, хоть куда, пожалуйста, давай уйдём! Я не могу больше здесь оставаться, не могу...

— Конечно, — прошептал Янхан. — Держись за меня. Я выведу тебя отсюда.

Кайшин пришёл в себя в тот момент, когда Янхан довёл его до дома, волоча на себе, как потерявшего сознание больного, который вот-вот испустит дух. Он не помнил, как они шли, сколько раз он спотыкался и сколько раз Янхан подхватывал его, не давая упасть. Ханы с ними не было — она часто исчезала в самые напряжённые минуты, не желая брать на себя «лишнюю» ответственность.

— Нас... Никто не видел? — прохрипел Кайшин.

Улица была пуста, а ставни на окнах ближайших домов плотно закрыты, но это ничуть не успокаивало.

— Никто, — ответил Янхан. — А даже если мы и попались кому-то на глаза, мне плевать.

Словно желая придать своим словам вес, он развернул Кайшина к себе, прижал к своей груди и поцеловал. На миг Кайшина охватило желание раствориться в этом поцелуе, забыть обо всём, что произошло, но он всё равно попытался отстраниться, стыдясь своего нелепого вида. Опухшие глаза, свежие царапины на предплечьях, высохшие следы слёз на щеках жирно перечёркивали его безупречную репутацию сильного воина и охранителя — в этом жалком, слабом теле не осталось ничего от того, кем он хотел быть.

Янхан уверенно затащил его в дом, и Кайшин, придавленный стыдом, застыл посреди комнаты. Он не мог предложить другу ничего, кроме полуразвалившейся кровати с продавленным матрасом и выцветшего постельного белья, но Янхану было наплевать на убожество обстановки. Его руки, тёплые и уверенные, скользили по груди и бокам и сжимали подрагивающие от нетерпения бёдра, а губы целовали тонкую кожу на шее, где билась жилка, и застарелые шрамы на ключице. Кайшин старательно глотнул ртом пыльный воздух, который давил на него, как тугие тиски, и, кое-как шевеля пересохшим языком, пролепетал:

— Зачем ты это делаешь? Почему сейчас?

— Потому что тебе это необходимо. Потому что я хочу... — Янхан опустился ниже. — Чтобы тебе стало легче.

Он открыл рот, и Кайшин, окончательно потеряв рассудок, приглушённо захныкал. Его сознание треснуло и распалось на отдельные осколки, в которых облик Янхана, склонившегося над его пахом, вдруг разительно преобразился. Вместо раскосых чёрных глаз на Кайшина взглянули большие, лиловые, светящиеся — те самые, что преследовали его во снах. Пухлые, подкрашенные красным губы сомкнулись на его члене. Смоляные волосы, гладкие, как шёлк, рассыпались по белым плечам, и Кайшин, прикоснувшись к ним, позволил себе безудержно двигаться навстречу наваждению, окончательно позабыв, где он, кто он и что с ним происходит на самом деле.

Когда Янхан отстранился, вытирая губы, Кайшин стыдливо тряхнул головой, пытаясь отогнать прочь видение об университетской незнакомке, и хрипло спросил:

— Что мы будем делать дальше?

Его робкий вопрос так и повис между ними, оставшись без ответа.