Зов северной луны

10 лет назад

Погода стояла безветренная, но деревья всё равно шевелили ярко-зелёными кронами, и казалось, что листья оживлённо шепчутся о том, что скрывалось от чужих глаз в лесной чаще.

Лес не был безопасным, хотя и находился совсем рядом с Интао. Кайшин хорошо знал: за безобидным щебетом птиц и лёгким похрустыванием веток скрывалось кровожадное зло в лице вутхи — оживших мертвецов, чьи тела были гнилыми внутри и снаружи, но двигались с жуткой, неестественной грацией и быстротой. В прошлом месяце в трёх милях к северу нашли растерзанного торговца, и его чудом уцелевшее лицо было перекошено в таком выражении дикого ужаса, что даже бывалые поисковики и стражники отворачивались, побледнев, когда тело проносили мимо.

Июньская жара заключила Кайшина в крепкие душные объятия, не давая продохнуть. Воздух был густым, и каждый вдох давался с трудом. По спине струился пот, пропитывая рубашку насквозь, так что ткань прилипала к позвоночнику противной тонкой плёнкой. Сердце трепыхалось, как пойманная в силки птица, — с самого утра Кайшин выполнял задание от Альянса вместе с друзьями, бегая туда-сюда по лесу, и уже изрядно выдохся. Мышци ног гудели от напряжения, а в плечах наливалась ноющая боль, напоминающая о себе при любом резком движении.

Неподалёку рыскало ещё несколько групп поисковиков: тревожные сообщения о новых появлениях вутхи, пришедшие на рассвете, порядком взволновали верхушку Альянса, и на зачистку леса отправили рекордное количество людей. Кайшин видел их силуэты между стволов — тёмные, сгорбленные, они двигались быстро, как тени, которые кто-то забыл привязать к телам.

Пара вутхи попалась Кайшину сразу же, когда он отделился от друзей, чтобы проверить подозрительный шум за густым орешником. Ему повезло: монстры оказались слабыми, полусонными и не агрессивными — их глаза, мутные и белые, как у дохлой рыбы, смотрели в пустоту, а мягкие, лишённые костей конечности дёргались короткими рывками.

Кайшин разобрался с ними за несколько минут: молния, которую он выпустил из кончиков пальцев, с треском вонзилась в первого вутхи, и его тело разорвало изнутри, а сгнившая плоть брызнула во все стороны с чавкающим звуком. Второй попытался увернуться, но Кайшин ударил снова, и молния, прошив вутхи насквозь, раскидала деформированные ошмётки внутренностей по близлежащим кустам. Зловонная кровь — тёмная, маслянистая, с запахом болотной тины — попала на лицо, руки и рубашку, и мерзкий запах, который вряд ли получилось бы вывести и после трёх горячих ванн с мылом, до сих пор стоял у Кайшина под носом.

Он машинально вытер лицо рукавом, сильнее размазав грязь по коже, и, чертыхнувшись, побрёл к тропе, где его ждали друзья. После расправы над вутхи они, разгорячённые схваткой, направлялись в Интао, чтобы наконец отдохнуть в одной из любимых закусочных — там, где подавали холодный лавандовый чай и жирные, тающие во рту лепёшки с зеленью.

— Давай быстрее, иначе совсем отстанешь! — раздался впереди смешливый девичий голос.

Подняв голову, Кайшин встретился взглядом с тёмно-вишнёвыми глазами Ханы. Она улыбнулась ему — легко и беспечно, будто они не бегали по лесу в поисках гниющих мертвецов, а гуляли по цветущему саду — и, отвернувшись, ловко перепрыгнула через поваленный ствол, покрытый мшистой корой. Её короткие чёрные волосы блестели под проникающими через листву солнечными лучами, а сильные руки, выглядывающие из закатанных рукавов просторной мужской рубашки, за день успели покрыться загаром, на котором особенно отчётливо выделялись белые полоски старых шрамов.

— Уже ускоряюсь! — прокричал Кайшин, хотя в голосе не было той же бодрости, что у Ханы. Он чувствовал себя выжатым, пустым, как те самые вутхи, которых он только что уничтожил.

Кивнув, Хана вскочила в узкое пространство между деревьями. Кайшин стиснул зубы. Он и правда прилично отставал — Хане хватило минуты, чтобы скрыться из виду, а Янхан наверняка уже успел добраться до кромки леса. Сын одного из Великих генералов, родившийся с выдающимися способностями, Янхан не прилагал особых усилий, чтобы выделяться среди друзей — его тха была сильной и послушной, как дрессированный зверь, и он двигался с таким изяществом, что лес сам расступался перед ним, учтиво пропуская вперёд.

Кайшин смотрел на пустую тропу, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение — на себя, на свою усталость и на то, что он снова оказывался тем, кто тащится в хвосте, пока его ждут далеко впереди. Он глубоко вдохнул, прогоняя эту мысль, и, собрав остатки сил, побежал следом, стараясь не отставать.

Вдруг кто-то, преградив Кайшину путь, с силой дёрнул его в кусты. Рука вцепилась в плечо так резко, что он едва не вскрикнул от неожиданности, но рефлексы сработали быстрее — он сгруппировался, выхватил кинжал и уже занёс его для удара, когда понял, что напавший не собирается причинять ему вред. Это было ни к чему: к земле его всем телом прижимал Янхан, и даже сквозь одежду Кайшин чувствовал, как сильно колотится сердце друга.

— Тихо, — прошептал Янхан, и его голос был таким сдавленным, что Кайшин едва разобрал слова. — И спрячь оружие. Быстро.

Кайшин подчинился. Он не знал, что заставило Янхана остановиться, но по тому, как отчаянно друг прижимал его к земле, становилось ясно: случилось что-то серьёзное.

Все трое — Хана, с лица которой слетела улыбка, стояла на коленях у кустов — подползли ближе друг к другу. Янхан вытянул руки и, задержав дыхание, осторожно раздвинул ветви пышного кустарника — листья были влажными и пахли горькой полынью, и этот запах смешивался с чем-то более едким, что поднималось из оврага.

То, что открылось им, заставило Кайшина забыть, как дышать.

Овраг — такой глубокий, что дно казалось чёрной трещиной в теле земли, — дымился обожжённой землёй, от которой поднимался сизый пар, смешанный с запахом серы и жжёной плоти. Могучие стволы деревьев превратились в изуродованные обугленные скелеты. Кайшин поморщился от едкого запаха и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он сглотнул, с усилием подавляя рвотный позыв, и прошептал, едва шевеля губами:

— Оврага здесь раньше не было.

Янхан не ответил — он не отрываясь смотрел на то, что происходило внизу. Впрочем, Кайшин в подтверждении своих слов не нуждался: и так было более чем понятно, что овраг создали совсем недавно, с помощью редкой способности копить в венах кислоту и растворять ею землю и камни. Тха, которая могла выжечь такой след, требовала расчётливой жестокости, готовности уничтожать всё на своём пути. И только один человек, которого знали все трое, мог быть на это способен.

На дне оврага грудой разломанных досок лежали остатки феодальной повозки. Её колёса были оторваны, а кузов раздавлен, будто на него с неба упала гора. В голубовато-сером дыму, окутывавшем повозку, сверкали ослепительные жёлтые искры — тха ещё не угасла, она продолжала жить в обломках, шипя и потрескивая, как масло на раскалённой сковороде. Трупы поверженных охранителей, сопровождавших феодала, жестокая воля изуродовала до неузнаваемости: развороченные грудные клетки, из которых торчали белые обломки рёбер, разбитые лица без единого целого места и разрезанные пополам туловища с вывалившимися наружу кишками были видны даже с высоты.

У Кайшина перехватило дыхание. Он встречался со смертью раньше — в боях, в схватках с вутхи, в тренировочных поединках, где случайная рана могла стать последней, и, что страшнее всего, в тот день, когда потерял мать, — но никогда он не видел, чтобы смерть была такой... рукотворной, аккуратной в своей бесчеловечности. Встретившись с мечом того самого человека, ни у кого не получалось уклониться. Кайшин знал это не понаслышке — он видел острие этого клинка всего раз, но запомнил его навсегда. На нём смерть прижилась давным-давно, каждый удар, который он наносил, был напоён ею до краёв.

Владелец смертоносного оружия не заставил себя долго ждать, выступив из лёгкой завесы тумана мрачной грозовой тучей. Доспехи на нём были узнаваемы издали: чёрная сталь с серебряными вставками, украшенная символами клана Кристального утреннего мороза. И в такой ужасающей ситуации он не считал нужным скрываться, по-видимому, будучи уверенным в том, что его никто не увидит, — а если и увидит, то не сможет никому рассказать, потому что вряд ли останется в живых.

Человек грубо пнул одного из порубленных на куски солдат и склонился над телом, облачённым в когда-то белое одеяние, которое теперь превратилось в рваные, пропитанные кровью лохмотья. По оврагу разнёсся полный муки стон. Кайшин замер и машинально сжал ладонь Янхана, чувствуя, как пальцы друга — холодные, как лёд — смыкаются в ответ.

Феодал ещё подавал признаки жизни. Голова его была запрокинута назад, рот приоткрыт, и из него вырывался булькающий звук пробитых лёгких, в полной тишине долетающий до кустов, в которых притаился Кайшин с друзьями.

Он раздавался недолго: воин в доспехах занёс меч, и клинок сверкнул сталью в сизом мареве, как падающая звезда. Рука убийцы опускалась медленно, почти лениво, и Кайшин видел, как лезвие входит в израненную плоть дюйм за дюймом, причиняя жертве такую боль, что и представить было невозможно.

Алый от крови меч, пробив тело феодала насквозь, со скрежетом врезался в огромный валун. Кайшин вздрогнул. Янхан прошипел что-то сквозь стиснутые зубы и отвернулся. Длинная каштановая прядка, свесившаяся вниз, как ветвь плакучей ивы, ударилась о его острые скулы, и Кайшин понял: внутри друга сейчас происходит борьба. Янхан хотел выскочить и остановить происходящее, но страх — или, может быть, благоразумие — держал его на месте. Он был на грани, готовый сорваться, и лишь огромным усилием воли не давал себе обнаружить их присутствие.

— Как ты... — начал Кайшин, чувствуя, как в горле пересохло, но Янхан, шикнув на него, велел:

— Смотри.

На сцене жестокой расправы появился ещё один человек — правда, не по своей воле. Убийца вытащил его из-за валуна, швырнул на землю, прямо рядом с телом феодала, и вложил в безвольную ладонь обычный ржавый меч — старый, зазубренный, почти бесполезный в бою. Человек, которого неизбежно ждала казнь за убийство, зашевелился и попытался подняться, но воин в доспехах с силой ударил его по лицу — с такой силой, что Кайшин услышал хруст костей. Человек кулём рухнул обратно на землю, скрючился, прижимая к себе меч, и из его разбитого носа хлынула кровь, смешиваясь с грязью.

Воин махнул рукой в сторону тел солдат — под влиянием его тха они вспыхнули ярким пламенем и за одно мгновение превратились в пепел. Пламя было почти белым, настолько горячим, что воздух задрожал. Переступив через то, что осталось от солдат, воин из клана мороза скрылся в плотном тумане, который вновь сгустился над оврагом, скрывая жуткое зрелище от чужих глаз.

— Уходим, — сухо проговорил Янхан.

— Что? — переспросил Кайшин, не поверив своим ушам. — Уходим?

Янхан поднялся, отряхнул колени и протянул ему ладонь, но Кайшин оттолкнул её с такой силой, что тот пошатнулся.

— Повтори ещё раз! — хрипло крикнул Кайшин. — Ты хочешь уйти? После всего того, что мы здесь увидели? Ты хочешь развернуться и сделать вид, что ничего не было? А тот человек?.. — Он ткнул пальцем в овраг. — Невиновный человек, Янхан! Ему нужна наша помощь! Мы не можем...

Он не договорил. Внутренние электрические разряды, движимые его возбуждённой тха, помчались по конечностям, стремясь вырваться наружу, разорвать кожу, сжечь всё вокруг. Кайшин чувствовал, как они бьются под рёбрами и искрятся в кончиках пальцев, и с огромным усилием заставил себя выдохнуть, чтобы успокоиться. Молнии, не найдя выхода, болезненной остротой проскочили по мышцам, обожгли внутренности и недовольно свернулись в клубок где-то у сердца.

— У тебя есть другие варианты? — ледяным тоном спросил Янхан, скрестив руки на груди. — Что ж, предлагай! Я слушаю.

— Не надо, — предупреждающе сказала Хана, и в её голосе послышалась мольба. — Давайте не будем ссориться... Мы же друзья, в конце концов.

— Никто не ссорится, — с фальшивым удивлением отозвался Янхан, и на его губах заиграла тонкая, почти незаметная усмешка. — Я хочу послушать, что мы можем сделать в этой ситуации. Вдруг у нашего дорогого Кайшина есть гениальный план?

Кайшин набрал полную грудь воздуха и зачастил:

— Нужно сейчас же спуститься туда, разобраться с туманом, найти того человека и вывести его отсюда, пока убийца не вернулся. Мы можем спрятать его в городе, найти свидетелей, которые...

— И что? — с насмешкой перебил Янхан. — Ты думаешь, кто-то поверит нам? Трём юнцам, которые заявляют, что один из величайших воинов Тарны — хладнокровный убийца? Ты думаешь, они спросят: «Ах, вы уверены?» Нет, Кайшин. Они спросят: «А какое право вы имеете обвинять Великого генерала?» И мы окажемся на той же скамье, что и этот бедолага внизу.

Каждое его слово подстёгивало Кайшина, заставляя его кипеть, как забытый на огне чайник, крышка которого вот-вот взлетит в воздух. В такие моменты он всей душой ненавидел Янхана, его спокойствие, рассудительность, умение смотреть на чужие страдания как на нечто неизбежное и потому не стоящее внимания. Он еле-еле сдерживался, чтобы не ударить друга и стереть кровью его чёртову презрительную усмешку.

— Я помогу тому человеку, — прошипел Кайшин. — Я спущусь туда, выведу его, спрячу. А вы можете вернуться в город и сообщить обо всём главе клана мороза. Раз уж в этом замешан...

— Нет, — сказал Янхан.

— Нет?

Янхан вскинул голову. Его глаза метали молнии, не уступающие тем, что бушевали внутри Кайшина. Он закричал, и в его крике слышалась ярость, которую он так долго сдерживал:

— Подумай, кого мы видели! Это Великий генерал, Кайшин! Человек, который стоит выше половины кланов! Ты думаешь, наши слова будут иметь хоть какой-то вес против него? И как мы докажем, что не сговорились, чтобы оговорить его? Предъявим ему обвинение, и нас же посадят за ложный донос! Хочешь тоже отправиться на виселицу? В таком случае я мешать тебе не буду!

Запнувшись, Янхан нервным движением убрал волосы с лица и заговорил тише:

— Преступника, кем бы он ни был, ждёт наказание. Или боги покарают его, или кто-то другой. Но это не наше дело. На этом всё. Надеюсь, вы меня поняли.

Он развернулся и зашагал к выходу из леса, не оглядываясь. Кайшин смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается пустота, после чего взглянул на Хану, которая старательно делала вид, что стряхивает со штанов сухую землю.

— Я знаю, что ты в любом случае послушаешь его. Ты всегда слушаешь его. Но это же... Неправильно, понимаешь? Как мы можем... Как мы можем закрыть глаза на преступление?

— Ты тоже понимаешь, что Янхан прав, — глухо ответила Хана. — Если мы полезем в это, нас убьют или, что хуже, сделают виноватыми. Послушать его — наша единственная возможность остаться в живых. Иначе...

— Плевал я, что там будет иначе! — зло бросил Кайшин и, отскочив к песчаной лесной тропе, остановился на мгновение, чтобы посмотреть на неё. — Если вам удобно держать рты закрытыми и делать вид, что ничего не произошло, то пожалуйста. Но я не могу! Я не хочу быть как вы.

Он хотел сказать что-то ещё — что-то более обидное, более хлёсткое, что заставило бы Хану почувствовать хоть часть той боли, что разрывала его изнутри, — но не смог. К глазам предательски подступили слёзы, и Кайшин заморгал, чтобы прогнать их, но они всё равно покатились по грязным щекам. Ярость толкала его в спину, и он побежал, не обращая внимания на крики Ханы, которые доносились до него сквозь шум листвы: «Кайшин! Стой! Вернись!».

Он бежал до тех пор, пока лёгкие не начали гореть огнём, и только тогда остановился, опёршись руками о ствол старого дуба. Кора была шершавой и колючей, и он прижался к ней лбом, чувствуя, как слёзы, смешанные с потом и кровью вутхи, капают с подбородка.

Чувство справедливости, которое появилось в нём в минуту рождения, с каждым годом обострялось всё больше. Оно было как болезнь, как проклятие, которое он не мог сбросить. Он мечтал достать его из себя, вытошнить вместе с избытком горького вина, вырезать острым лезвием верного кинжала, — но ничего не получалось. Желание любой ценой добиться справедливости цеплялось за него, оставаясь неотъемлемой частью его существования наравне с опаляющими кровь молниями и глубокой душевной болью, которую он носил внутри со дня смерти матери.

Кайшин ударил кулаком по стволу — раз, второй, третий, — прижал к губам исцарапанные костяшки и измождённо опустился прямо в высокую траву, глядя вверх, на клочки безразличного синего неба.

Почему они не понимают? Почему никто не хочет ничего менять?

Поблизости послышался робкий кашель — Хана наверняка пыталась привлечь внимание, но боялась (и не зря), что Кайшин её прогонит. Он никак не отреагировал: разговаривать с подругой, снова выбравшей Янхана, сейчас не хотелось. Он подставил лицо под дыхание тёплого ветра и, зажмурившись, позволил себе провалиться в воспоминания. Перед ним тотчас же возник расплывчатый образ матери — бледный, почти прозрачный, как отражение в мутной воде. С каждым годом он стирался всё сильнее, и Кайшин с ужасом понимал, что скоро не сможет вспомнить ни черты её лица, ни звук её голоса.

Он не знал, где родился. Мать никогда не говорила об этом, и он перестал спрашивать, когда понял, что вопросы о его происхождении причиняют ей боль. Единственным, что Кайшин помнил, было то, как она долго несла его куда-то через поля, холмы и бурные реки — её руки, несмотря на хрупкость, были сильными и тёплыми, и даже когда она спотыкалась, она не выпускала его из объятий.

Они обосновались в тарнийском Интао — в полуразрушенном деревянном доме на окраине, где крыша протекала, а стены продувались ветром. Днём они прятались, а под покровом ночи выходили искать пропитание: мать собирала ягоды в лесу, а Кайшин, совсем ещё маленький, стоял на страже, прислушиваясь к каждому шороху. Иногда они воровали овощи с чужих полей — быстро, бесшумно, стараясь не попасться на глаза хозяевам. Ему было стыдно, но мать говорила: «Мы берём только то, что нам нужно, чтобы выжить. Боги простят».

Потом под дверью их убежища стали появляться корзины, доверху наполненные припасами: свежий хлеб, сушёное мясо и сладости, которых Кайшин никогда прежде не пробовал. Мать, печально улыбаясь, объясняла, что им помогают добрые лесные существа — духи, которые жалеют путников. Какое-то время он верил в это, пока однажды не увидел человека в тёмном плаще, который ставил корзины на крыльцо. Ему так и не удалось узнать ни имя таинственного благодетеля, ни причины, по которым тот помогал им.

Его мать, Эрис, была невероятно красивой женщиной — непохожей на встреченных ими тарнийцев. Её белоснежные волосы, украшенные серебряными цепочками с голубыми камнями, струились по плечам, как водопад лунного света, кожа оставалась нежной, розовой, без единой морщинки, несмотря на все лишения; а прозрачные серые глаза смотрели на мир с такой печальной мудростью, что Кайшину казалось, будто она видит то, чего не видят другие. Она явно принадлежала к знатному роду, но никогда не упоминала о своей семье, и все неуверенные попытки Кайшина узнать о прошлом матери разбивались о её молчание.

Эрис умерла, когда ему исполнилось девять. Она ушла тихо и неожиданно, перестав дышать одной ночью, когда Кайшин беспокойно спал рядом. Он проснулся от того, что её рука, судорожно вцепившаяся в рваную простыню, стала ледяной. Зная, что никто не придёт, он не стал звать на помощь, а похоронил её своими силами, невесть откуда взявшимися в тщедушном детском тельце. На ритуалы и молитвы ушло три дня, а затем Кайшин, собрав нехитрые пожитки, отправился в путь — один, без карты, денег и цели, движимый желанием отыскать кого-то, кто мог бы подсказать, как жить дальше.

Дорога привела его в Натобу — страну, где имперский клан Небесных странников приручил молнии, превратив их в послушных зверьков. Там он волею случая попал воспитанником в семью императора, которая как раз и хранила тайну его рождения, и, смирившись с истиной, научился управлять молниями, однако через несколько лет покинул и этот приют тоже, не сумев справиться с возложенными на него ожиданиями.

После Натобу он очутился в Аньди, северной приморской стране. Там, опустившись до мелкого воришки, он встретил своего первого истинного друга и учителя, который научил его, что в самой глубокой темноте нужно не искать свет, а, став сильнее мрака, воспользоваться им. Вместе с учителем Кайшин перебрался в Ракушечный предел, процветающий регион Южного моря, а оттуда — вернулся в Натобу и поступил в университет Анэнх-Бухари, на отделение классической криминалистики.

Там он познакомился с Янханом и оказался очарован им, этим воспитанным, начитанным и даровитым юношей, который с лёгкостью делал успехи во всём — от изящных манер до воинского искусства. Кайшин влюбился в него — в тот образ, который Янхан создавал для окружающих, — и до сих пор не мог понять, являлся ли этот образ настоящим, или это была обыкновенная маска, которую друг носил так долго, что она намертво срослась с его лицом.

После университета они вернулись в Интао — туда, откуда Кайшин когда-то бежал, мечтая никогда не возвращаться. Во второй раз город встретил его дружелюбно: отец Янхана, Великий генерал Лин, благосклонно отнёсся к дружбе сына с сиротой неизвестного происхождения и определил «найдёныша» на службу в свой полк. Когда Кайшину исполнилось шестнадцать, генерал порекомендовал его в имперские стражи. Одиннадцать месяцев он прожил в столице, в непосредственной близости к императорской семье, и этот опыт изменил его: он видел, как плетутся интриги, как продаются и покупаются жизни, как те, у кого есть власть, делают всё, чтобы её сохранить.

Затем, с позволения правителя, он вернулся в Интао — уже не мальчишкой, а молодым мужчиной, отважным воином, преданным стражем и верным другом, поклявшимся стоять на страже своего господина до конца своих дней. Он был уверен, что их дружба с Янханом никогда не позволит ему снова стать одиноким, однако теперь эта дружба оказалась под угрозой, как хлипкий домик, ожидающий неизбежного приближения бури.

Покашливание Ханы из кустов стало настойчивее, и Кайшин, недовольно покосившись на шевелящиеся ветви, проронил:

— Если тебе есть что сказать, говори.

Хана вышла из зарослей. Её глаза покраснели — она явно плакала, пока пряталась в кустах, но сейчас старалась выглядеть спокойной.

— И дураку понятно, что ты считаешь клан мороза своей семьёй, — сказала она хрипло. — И что ты не хочешь скрывать от них правду. Но иногда лучше прислушиваться к тому, кто знает клан изнутри. И если Янхан запрещает рассказывать о том, что мы видели... Мы не имеем права ослушаться его приказа.

Кайшин хлопнул в ладоши. Хана отшатнулась.

— Замечательно! — воскликнул он, задрожав от ярости. — Значит, будем скрывать то, что один из членов клана спокойно разгуливает по лесу и убивает феодалов. А что, если завтра он решит, что его жертвой должен стать кто-то из нас? Что тогда? Тоже будем молчать?

— Это дело клана мороза, — заученно повторила Хана. — И даже я, будучи родственницей по крови, не имею права лезть в это. Не говоря уже о тебе — о том, кто...

Она замолчала, но Кайшин сразу понял, что она хотела сказать. Тема его происхождения и статуса была тяжёлым камнем, лежащим у него на сердце. Чужие косые взгляды, пересуды, которые он слышал за своей спиной, — всё это напоминало ему, что здесь он всего-навсего охранитель молодого господина, простой солдат, и ему предписано вести себя как безмозглый чурбан, умеющий лишь размахивать оружием в случае опасности. Но не происхождение делало его уязвимым, а то, что он позволял себе чувствовать обиду и реагировать на неё, как ребёнок.

— Обо мне? — ядовито переспросил Кайшин. — И кто я такой, по-твоему?

— Перестань, — сказала она, и в голосе её послышалась усталость, которая делала её старше, чем она была на самом деле. — Я вовсе не имею в виду твоё происхождение.

Он фыркнул, отворачиваясь.

— Да, конечно. Верю.

— Хватит! — окончательно вспылила Хана. — Прекрати дуться! Пойдём домой. — Она шагнула к нему и положила руку на плечо — тепло, почти по-матерински. — Всё решится, вот увидишь. Надо переждать, дать друг другу остыть, и тогда, возможно, появится возможность что-то сделать.

«Решится, как же, — подумал Кайшин, не став препираться. — Решения обычно выносятся в пользу более могущественной стороны, поэтому дождаться справедливости у нас точно не получится».

Вслух он ничего не сказал. Слова застряли в горле комом, который невозможно было проглотить, и он молча последовал за Ханой. Она периодически оглядывалась через плечо с заметной настороженностью, словно боясь, что он в любой момент сорвётся с места и побежит обратно в лес, чтобы объявить о случившемся. Она не говорила ни слова, но Кайшин прекрасно понимал, что она готова вцепиться в него, если он попытается сбежать.

Они прошли через поляну, усыпанную белыми, похожими на звёзды цветами. Янхан ждал их около главной дороги. Он не спросил, где они были, не посмотрел на них с упрёком — просто кивнул, и все трое молча отправились к городским воротам.

На самом подходе к городу рядом с ними остановилась белоснежная клановая повозка. От неё веяло таким холодом, что по коже пробежали мурашки. Кайшин поёжился и согнулся в приветственном поклоне. Янхан и Хана легко склонили головы — с достоинством, но без подобострастия, как того требовал клановый этикет.

Узкое окно экипажа отворилось с едва слышным скрипом, и оттуда, из полумрака, выглянул человек. Его лицо было бледным, с тонкими чертами, обрамлённое седыми волосами, и глаза — тёмно-серые и ледяные, как зимнее небо — смотрели на них с хищным любопытством.

— Как прошла зачистка? — спросил он.

— Волею пяти Прославленных богов всё прошло хорошо, — почтительно ответил Янхан. — Вутхи нам попались немощные. Думаю, та злая сила, что держала их на ногах, успела рассеяться до нашего прибытия.

— Это хорошие новости, — с безразличием промолвил клановый. — Какие-то ещё происшествия?

Лоб Кайшина покрылся испариной. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. На всякий случай прикрывшись ладонью, он вознёс безмолвную молитву всем богам, которых знал, чтобы отвести от себя и друзей надвигающуюся бурю.

— Нет, господин, — слишком быстро ответил Янхан. — Всё тихо и спокойно.

— Замечательно! — воскликнул клановый, не потрудившись скрыть насмешку. — Вы молодцы!

Янхан поклонился.

— Каждый за каждого.

— Все вместе — за Тарну, — едко донеслось из экипажа, и повозка тронулась, оставив их стоять на обочине дороги.

Янхан приложил тонкие пальцы ко лбу и помассировал побледневшую ещё сильнее кожу. Кайшин еле слышно выругался, и от внимания друга его реакция не ускользнула.

— Сейчас мы отобедаем, отдохнём и про всё забудем, — сказал Янхан не терпящим возражений тоном. — Сами увидите, насколько быстро события сегодняшнего дня потеряют важность, когда вы немного переведёте дух...

За воротами их ждал сюрприз: мальчишка-посыльный, служка клана Вольного первородного пламени, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, не отрывая взгляда от входа. Увидев Хану, он оживился и отчаянно замахал руками. Она наклонилась к нему, и посыльный зашептал что-то с нескрываемым волнением.

— Что-то произошло? — осведомился Янхан с идеально отточенной и посему крайне фальшивой учтивостью.

— Нет, просто... — Хана выпрямилась. — Новости из дома. Мне нужно идти. С вашего позволения.

Она низко поклонилась, словно перед ней были не близкие друзья, а незнакомые клановые представители. Янхан поднял ладонь со сложенными вместе пальцами — знак пожелания удачи — и сказал:

— Иди, конечно. Если нужна будет помощь, пришли весточку.

Хана кивнула, погладила Янхана по плечу и развернулась, уходя. Кайшин отвернулся. Ему не нравилось смотреть на их нежности, полные лжи и притворства, больше походящие на театральную постановку, где все играют свои роли, но не верят в то, что говорят.

Возможно, всё дело заключалось в обычной глупой зависти. Кайшин попросту завидовал тому, что было у друзей, пусть даже эти чувства были заведомо обречены. Но в этой зависти таилась и другая, более глубокая тоска, о которой он боялся вспоминать — тоска по той, кого он никогда больше не встретит и не сделает своей; по той, кто в его несмелых мечтах смотрела на него не как на охранителя кланового наследника, не как на солдата или «найдёныша», а как на возлюбленного, заслуживающего искренней нежности.

О ней у Кайшина осталось одно воспоминание, призрак давно ушедших дней, проведённых в университете Анэнх-Бухари, — мимолётное, но по-прежнему мучительное и болезненное в своей пленительности. Она училась на отделении древней прозы, и её образ, близкий к наваждению, возникал в его сознании в самые неожиданные моменты. У неё были необычные лиловые глаза, которые казались светящимися изнутри, волосы — иссиня-чёрные, гладкие, как шёлк, и губы, подчёркнутые краской глубокого винного оттенка. Она никогда не смотрела на него — или он, погружённый в свои страхи и неуверенность, просто не помнил, как она смотрела? — и это делало её ещё более недосягаемой, превращая в возвышенный идеал.

Слепое восхищение Янханом на какое-то время вытеснило из его головы её притягательный облик, но в последние месяцы Кайшин всё чаще возвращался к нему и робко мечтал бросить всё — обязанности охранителя, друзей, долг перед кланом мороза, — чтобы отправиться на поиски девушки с лиловыми глазами и понять, почему она не выходит у него из головы.

— У тебя что-то болит?

Янхан аккуратно тронул Кайшина за предплечье.

— А? — Кайшин моргнул, прогоняя видение. — Нет. С чего ты взял?

— Ну... Ты так внимательно смотришь в одну точку и прикусываешь губу, что кажется, будто тебя что-то беспокоит. Я просто подумал...

— Всё в порядке, — огрызнулся Кайшин. На его щеках загорелся предательский румянец.

Янхан не стал настаивать. Хитро прищурившись, он махнул рукой в сторону запада.

— Ну, тогда пойдём. Если хочешь, можем обойти клановый район с запада. Там начали цвести фурмеи, и я слышал, что в этом году они особенно прекрасны.

Кайшин поморщился. Фурмеи — необычные нежно-голубые цветы с бутонами в форме кошачьих голов — всегда цвели в начале июня, заполняя весь город приторно-сладким, почти удушающим ароматом. Янхану они нравились, а вот Кайшин не мог их выносить. Он предпочитал белые снежные лилии из садов клана Кристального утреннего мороза — холодные, чистые, с пронзительным запахом, — но отказывать другу не стал. В конце концов, сейчас ему нужна была любая возможность отвлечься от того, что они видели в лесу.

Они двинулись в путь, и Янхан, как ни в чём не бывало, принялся рассказывать о проказах своего восьмилетнего троюродного брата Нэйхана. Кайшин не возражал: он испытывал к Нэйхану, жизнерадостному и озорному мальчишке, искренние тёплые чувства, поскольку он был обычным ребёнком, который умел радоваться жизни, несмотря на потерю обоих родителей и опеку дяди — главы клана, человека, которого все вокруг боялись до дрожи в коленях. Байхан славился своей непомерной жестокостью, присущей, впрочем, многим членам их семьи, и Кайшин знал, что Нэйхана ждёт тяжёлая судьба. Он вновь сжал кулаки, подумав об этом, но заставил себя расслабиться и продолжить слушать рассказ Янхана.

Наконец они остановились у голубого цветочного моря. Фурмеи простирались перед ними на сотню шагов, качая кошачьими головами. Янхан наклонился, чтобы вдохнуть их аромат, и замер, закрыв глаза, с лёгкой улыбкой на губах. Кайшин же остановился поодаль и, не удержавшись, расчихался. Запах фурмей был для него невыносим — приторно-сладкий и липкий, он оседал на языке и оставлял неприятный привкус во рту.

Вдруг кто-то крепко схватил его за запястье. Кайшин поднял опухшие веки и с подозрением уставился на Янхана, который улыбался загадочной улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он задумывал что-то, что не вписывалось в идеальный образ добродетельного наследника клана. Он невесомо провёл большим пальцем по губам Кайшина, и в его глазах промелькнул хитрый мальчишеский огонёк.

— Ты чего? — прошептал Кайшин. — Заметят же...

— Да никто не увидит, — весело ответил Янхан. — Не переживай.

Его ладонь скользнула под волосы Кайшина и по-хозяйски легла на затылок, притягивая его ближе. Поцелуй был сладким и нежным, но в то же время чужим, как будто Янхан целовал не его, а кого-то другого, кого он видел на его месте. Кайшин зажмурился, позволяя себе ненадолго забыться и поверить в то, что этот поцелуй был настоящим, что Янхан действительно хотел его, а не использовал как способ забыться или доказать что-то самому себе.

Но когда Янхан отстранился, смущённый Кайшин отступил назад и, заикаясь, выдавил:

— Не делай так. Особенно на улице.

— Да нет здесь никого, — с досадой отозвался Янхан. — А если бы и был... Как думаешь, кому бы мой отец или глава клана поверили больше: случайному незнакомцу с улицы или мне? Тем более и один, и другой в юности сами были не прочь провести время с симпатичными молодыми людьми...

Он самоуверенно подмигнул, и внутри Кайшина всё перевернулось. Ну конечно. Слово Янхана значило куда больше, чем слово любого простолюдина, и он пользовался этим без зазрения совести.

Иногда Кайшину казалось, что в Янхане живут два разных человека: спокойный и рассудительный представитель древнего клана и бесшабашный, бесцеремонный проходимец, которому было плевать на правила. И, как ни странно, Кайшин больше всего ненавидел первого — того, кто подчинялся, кто играл по правилам, кто никогда не позволил бы себе настоящих чувств, — и любил второго, того, кто был свободен и мог позволить себе хотя бы на мгновение забыть о своём положении. Но он понимал, что второй существовал только в те редкие мгновения, когда они оставались одни, а в остальное время ему приходилось мириться с первым, хладнокровным и расчётливым, почти что незнакомцем.

— Можешь идти домой, — произнёс Янхан, когда перед ними показались наглухо закрытые ворота резиденции клана Кристального утреннего мороза. — Отдохни и ни о чём не думай.

— Даже о тебе? — смело съязвил Кайшин, и только после того, как слова сорвались с языка, он понял, как глупо это прозвучало.

Мочки его ушей залились обжигающей краснотой, и он закашлялся, чтобы скрыть смущение. Ворота раскрылись, и Янхан, ничего не ответив, скрылся во дворе, откуда потянуло прохладным воздухом, смешанным с запахом снежных лилий.

Кайшин пожурил себя за неудачную шутку, повернулся и побрёл по центральной улице в сторону своего старого дома. Он всё ещё обитал там, в непригодной для жизни лачуге, несмотря на то что давно мог перебраться в дом Янхана на правах его охранителя, — однако пользоваться такими привилегиями Кайшин не хотел. В его собственном доме, пропахшем пылью и плесенью, полном ужасных воспоминаний, он чувствовал себя гораздо уютнее, чем в богато обставленных покоях клана мороза, потому что здесь мог позволить себе усталость, боль и отчаяние, не боясь, что его осудят и снова назовут «чужаком».

По дороге он заглянул в закусочную и купил нехитрое блюдо из рисовой лапши, яиц и крупных помидоров с гладкой алой шкуркой. Помидоры наверняка прибыли с поля известного в Интао земледельца — Мохсена Хиако. Кайшин хорошо знал и Мохсена, и его семью, но никогда никому об этом не говорил. Тайна, связанная с этими людьми, которую он нёс в себе, была слишком серьёзной, чтобы раскрывать её кому ни попадя.

Дом встретил его промчавшимся под крышей порывом ветра, который захлопнул хлипкую дверь. Кайшин опустил свёрток с едой на кровать и, поспешно раздевшись, обдал себя холодной дождевой водой из переполненной бочки. Когда с мытьём и едой было покончено, он заполз в постель и уставился в потолок, пытаясь отвлечься от мыслей об увиденном убийстве, о предательстве друзей и о лжи, которая окружала его со всех сторон.

И тогда он снова подумал о ней — о девушке с лиловыми глазами. Она возникла перед ним, как надежда на что-то прекрасное, которая никогда не сбудется, но от которой невозможно отказаться. Несмотря на усталость, тело отреагировало моментально: низ живота запылал, и рука сама собой поползла за край штанов. Кайшин спрятал лицо в сгибе локтя и позволил слепому влечению увести себя далеко от той жизни, которую он ненавидел и из которой не мог выбраться.

Когда всё закончилось, пустота внутри стала чуть больше, а боль, причиняемая многолетним одиночеством, — чуть острее. Кайшин перевернулся на бок, прижимая колени к груди, и уставился в щель между половицами, где копошился крохотный, но крайне серьёзный мышонок.

— Как думаешь, — прошептал он, — как долго мы ещё так протянем?