Колыбельная тьмы мертвецов

Александр

Глаза Ани покраснели и опухли. Волосы разлохматились, щёки алые и мокрые. Вглядываясь в её заплаканное лицо, смотря, как она шмыгает носом, наблюдая, как она пятернёй поправляет волосы, я только убеждаюсь в том, какая же она красивая.

– У всех будут вопросы. – Она разглаживает низ кафтана, отряхивая его от прилипших кусочков земли, когда мы возвращаемся на праздник.

– Плевать. Мы не виноваты, что наша жизнь интересней их. – Я беру её под руку. – Не пытайся понравиться другим, иначе быстро потеряешь себя.

– Ты и впрямь это сделаешь? – на одном вдохе спрашивает Аня. – И что ты сделаешь?

– Доверься мне.

В зале никто нашего исчезновения не заметил, кроме Велимира и стражей моего отряда. Они как раз стоят вместе и одновременно оборачиваются в нашу сторону, стоит нам вернуться на торжество. Тузов при виде заплаканной Ани тут же подлетает к нам:

– Аня, что случилось? – заботливо спрашивает он, глядя то на стражницу, то на меня, надеясь, что кто-то ему ответит. – Ты начала задыхаться, что я уж подумал, нужна помощь лекаря...

– Позаботься о ней, – прошу я и отпускаю Аню. Плечи той немного дрожат с самого того момента, как мы воротились в зал, будто страх снова подбирается к ней, сжимает в тисках и придавливает тревогой и бессилием. Заметив это в её опущенном взгляде, я говорю напоследок: – Не волнуйся и не бойся. Я всё сделаю сам. И спасибо тебе.

– За что ты меня вечно благодаришь?

– За это, – касаюсь того места, где бьётся сердце. Только стоило мне отпустить Аню, как оно прекратило свой и без того редкий ритм. Откланиваюсь, идя в гущу толпы смеющихся стражников. К Велимиру и Ане подходят Луиза и Ру, но их разговор я уже не слышу.

С Черменским я знаком. Он обычный страж, служащий под командованием капитана Воднева. Как тот говорит, Черменского в Орден и особый легион пропихнул его папаша, который некогда был генералом, но некоторое время назад ушёл в отставку из-за потерянных ноги и руки в бою с нечистью. Черменский-старший показался мне строгим человеком, но, видимо, отец из него мягкий и крайне любящий, ибо его сыну многое сходит с рук.

То, что он сделал с Аней, я не прощу. И заставлю его пожалеть.

– Таислав, – вежливо приветствую я, слегка улыбаясь, когда внутри торжествует гнев, радуясь, что совсем скоро он вырвется на свободу, где с лихвой разгуляется. – Могу ли я переговорить с тобой?

Тот задористо хохочет с тремя девушками, открыто флиртуя с каждой. Увидев меня, стражницы игриво хлопают глазами, а Черменский уверенно кивает:

– Милые девушки, не оставите нас? Видимо, у капитана Демидова ко мне срочное и неотложное дело. – Девушки немного жалуются, говоря, что нам они точно не помешают, но всё же уходят, пообещав вернуться совсем скоро. – Выпьем? – предлагает мне Черменский и протягивает кубок.

– Не откажусь. – Принимаю выпивку, но даже не притрагиваюсь к ней, переходя сразу к делу: – До меня дошли некоторые слухи, Таислав. Слухи о тебе. – Я внимательно наблюдаю за ним, но Черменский лишь спокойно пьёт квас мелкими глотками, никак не реагируя на мои слова. Возможно, он уже выпил достаточно, поэтому смысл не сразу до него доходит. – Говорят, ты завалил одну девушку в прошлом. Да ещё и на глазах других. И каково оно? – На моём лице витает кривая и хитрая ухмылка.

Осушив кубок, Таислав запрокидывает голову в звонком смехе. В зале подобный хохот доносится из каждого угла, поэтому никто и головы не поворачивает в нашу сторону. Черменский вытирает губы, убирая остатки пены и выдаёт:

– Про кого именно ты говоришь? Много таких было, всех и не упомнишь. К тому же, Демидов, что только не выдумают эти суки, которым я отказал. Сам знаешь, какие бабы нынче обидчивые.

– Неужели? – Даже облегчённо выдыхаю внутри, ибо на миг я задумался, что Черменский искренне признается и раскается во всём. В таком случае моя ярость так и осталась бы на цепи.

Но цепь рвётся. И я безумно счастлив этому.

Отбросив кубок с противным квасом, хватаю мерзавца за грудки и с размаху кидаю в столы, набитые угощениями. Те с треском валятся вниз, осколки сверкают на полу, а Таислав, в чьих глазах застыл ужас, пятится, не вставая и натыкаясь ладонями на битые куски посуды.

Музыка прекращается. Внимание каждой пары глаз направляется на меня и Черменского, который что-то невнятно мямлит, то ли моля о пощаде, то ли спрашивая, что он такого сделал. Но мало кто решается что-либо предпринять, разум многих затуманен хмелем, поэтому в их глазах это выглядит как обычная драка, что частенько случается на праздниках среди молодых людей. Но всё же алкоголь повлиял не на всех.

– Демидов! – Рокот главнокомандующего Рылого я узнаю средь тысячи голосов. – Какого лешего ты творишь?!

– Да! – пискляво восклицает Таислав, посмелев после появления поддержки. – Какого лешего ты творишь?!

– Это личное, – бросаю я, глухо рыча. Пальцы нащупывают ледяной крест, а в голове зреет молитва.

Рылого моё объяснение не устраивает, и он уже проталкивается через замерших стражей, которые наверняка выдыхают, радуясь, что вмешался старший по званию, но главнокомандующий ничего не успевает сделать, и с моей руки слетает яркий сноп искр, что прожигают пол до обугленной древесины прямо под промежностью Таислава, чей взгляд наполнен самым чистым испугом из всех, что я только видел.

– Демидов!

– Не лезьте! – отпихиваюсь я от крепких рук, что сжимают плечи так же сильно, как и шесть лет назад.

– Александр, я думаю, тебе лучше объяснить, почему ты... – вмешивается Велимир, переводя взгляд то на меня, то на Таислава. Тузов вздыхает, и по одному лишь короткому вздоху становится ясно, что главнокомандующий всё понял, поэтому он замолкает, поджав губы. Черменский же тем временем нерешительно поднимается на ноги, точно думает, что в следующий миг снова окажется среди осколков, лёжа ничком на полу.

Правильно думает.

Нахожу глаза Ани среди притихших стражей, молча спрашивая разрешения. Я догадывался, что придётся озвучить перед всеми то, что совершил Таислав, но не говорил об этом стражнице, ибо не хотел её пугать. Но она и сама всё понимает. Аня кивает, опуская взгляд.

– Он обесчестил девушку, – объявляю я, окончательно вырывая руку из цепкой ладони Рылого, который, услышав сказанное, ослабляет хватку. – И, судя во всему, не одну.

Кругом проносится шёпот. Кто-то не верит, другие просто качают головой, третьи ждут продолжения представления, что разбавило тухлый праздник.

– Это о-ошибка, – лепечет Таислав. – Я-я н-ничего такого н-не не делал. Это клевета какой-то обиженной шлюхи, клянусь!

Хорошо, что он встал, ибо даже нагибаться не нужно. Мой кулак летит в его испуганное лицо, с хрустом впечатываясь прямо в нос. Черменский охает, пошатнувшись. Выступившая кровь стекает на его кафтан, пачкая белоснежный цвет. Я же хватаю его за ворот кафтана, потянув так, что из горла стража вырывается короткий и жалкий хрип, и вновь бросаю на почерневший от искр пол, где всё ещё мелкими и крупными кусками валяются осколки.

– Не смей. Мне. Лгать, – произношу я, нависая над ним. Черменский скулит, точно побитый щенок. Никто больше ничего не говорит и даже не пытается остановить меня. Опускаюсь рядом с Таиславом, что боязливо ползёт назад, но я хватаю его за волосы, сжав их так, что на округлённых глазах выступают мелкие слёзы.

Улыбаюсь краями губ и наклоняю голову. Шепчу ему на ухо, чтобы мои слова слышал лишь Черменский:

– Знаешь, что я прямо сейчас вижу перед собой? Ничтожество, недостойное ходить по одной земле с той, с кем ты сотворил это. – Каждое слово наполняю ядом ненависти, злобы и искрящих угроз. – Будь моя воля, я бы прикончил тебя на месте. Сначала я бы переломал каждую кость в твоих пальцах. – И точно подтверждая серьёзность своих слов, поворачиваю его большой палец до заветного хруста, чей звук ощущается сладкой музыкой, как и вскрик боли Таислава. Безусловно, эта боль не сравнится с той, что причинил он. – Содрал бы кожу живьём. Оторвал бы руки. Затем ноги. Затолкал бы их тебе туда, куда только можно. Твоё достоинство, хотя сомневаюсь, что тебе есть чем гордиться, я бы сжёг и заставил тебя смотреть на это. Выдернул бы зубы. Потом перешёл бы к глазам. Не думаю, конечно, что ты не умер бы от боли до этого момента, но будем считать, что ты вынослив и терпелив, как и любой гребаный страж. И отрубил бы твою башку, кинув её в дерьмо, ибо лежать в чём-то другом она не достойна. У меня даже рука не поднимется бросить твои кости псам, всё-таки животных я люблю.

– Это б-был не я-я, – бормочет Черменский, дрожа после услышанного. – Т-ты ошибся, Демидов, – он даже умудряется выдавить улыбку. – Какая-то сука просто надурила тебя.

На этот раз кулак попадает точно в глаз. Встаю, вытирая руки будто от грязи, и смиряю Черменского уничтожающим взглядом.

– Не смей. Так. Её. Называть. – От каждого слова Таислав только сильнее сжимается, точно мой голос подобен удару плети. – И не ты ли сам недавно мне сказал, что таких было много?

На это Черменский отвечает жалким всхлипом, точно надеется вызвать сочувствие.

– Законы Великомира гласят, что изнасилование девушки карается штрафом либо казнью – в зависимости от её статуса и происхождения. Но поверь, обычным штрафом ты не отделаешься, уж я позабочусь об этом.

– Капитан, позволь тебя прервать. – Слуха касается знакомый голос, чью сладкую мелодию не спутаешь ни с чем, как и кровоточащие раны, что он оставляет одними лишь словами, являющиеся для него смертоносным оружием. – Признаться, я был неприятно удивлён, когда прибыл в крепость вместе со своей семьёй, а вместо гостеприимного приветствия получил... это. Мне горько от того, что в столь дивный день – в день святых – происходит подобное. И причины этого мне неизвестны. К тому же были упомянуты законы Великомира, а в них я более чем смыслю. Поэтому кто-то объяснит мне, что здесь творится? – последнюю фразу царь произносит с несвойственным для него нетерпением, но в интонации прослеживается привычная требовательность.

Я ждал его. Знал, что он придёт, потому как приглашение не могло прийти просто так. Но почему... Почему я, несмотря на то, что догадывался об этом, всё равно замираю, не смея ни пошевелиться, ни что-либо сказать, ни моргнуть, ни даже захватить побольше воздуха, которого резко начинает не хватать?

Таислав, в отличие от меня, не мешкает:

– Всемилостивейший государь! – Он чуть не вцепляется в платно царя, всё ещё ползая по полу, как червяк. – П-произошла какая-то ошибка! Этот сумасшедший обвиняет меня в том, чего я не делал! Прошу вас, Всемилостивейший государь, совершите правосудие над его клеветой!

– У тебя со слухом проблемы, и одна из моих угроз проскочила мимо? – наконец возвращаю контроль над собой и эмоциями. – Могу повторить и ещё парочку добавить.

– Вот видите!

– Смею вас заверить, Всемилостивейший государь, – обращение даётся мне с трудом, я выжимаю его вместе с ноющей болью, что пронзает мою спину, – этот... – неожиданно запинаюсь, пытаясь подобрать подходящее слово. Но как назло, все оскорбления, которыми я владею, вылетают из головы. Видимо, это ещё одно подтверждение тому, что присутствия царя на меня плохо влияет. – Боюсь, моё воспитание не позволяет мне произнести слова, касающиеся его, перед вами. А каких-либо милых зверушек мне оскорблять не хочется, приравнивая их... к этому, – неопределённо указываю на Черменского рукой. – Но сообщить вам о его преступлении обязывает мой долг. Он надругался над девушкой. Сделано это было против её воли и на глазах многих кадетов, которые даже не посмели остановить его. Если мне не изменяет память, а у меня она отличная на такие вещи, в законах Великомира значится, что подобное карается казнью. Ну, или крупным штрафом, но первый вариант более подходящий и привлекательный.

Царь молчит, стоя рядом со мной так близко, что я слышу его задумчивое дыхание. Если бы моё сердце билось, оно бы колотилось как бешеное, ибо угроза, что Черменского оправдают, а меня упекут в темницу за необоснованное нападение, нависает прямо над головой. Я же ничего больше не говорю, ожидая решения царя. И зная его ненависть ко мне, я догадываюсь, что он скажет.

И готовлюсь к этому.

– Этот закон появился благодаря моему деду, – начинает Мечислав. – Благодаря нему девушки по сей день вступают в Орден и честно служат в нём. А своего предка я уважаю, как и его решения. Но всё же, капитан, это слишком серьёзное обвинение. Есть ли доказательства?

– Будут. Я лично могу выбить признание из Черменского. Каким способом – он уже знает. Конечно, о многом я умолчал, чтобы не портить интригу.

Таислав бледнеет так, что тон его лица может сравниться лишь с моим.

– Признания не достаточно, – говорит царь. – Ты упоминал, что Таислав Черменский сделал это на глазах других. Есть ли их имена? Они смогут это подтвердить?

– Смогут, Всемилостивейший государь, – вперёд выходит Аня, боязливо обхватив себя за руки, точно ей холодно. Её губы дрожат, когда она говорит, но голос полон стальной уверенности. В тёмно-зелёных глазах я не могу ничего прочитать, но смотрят они лишь на Черменского, что жалобно стоит на коленях передо мной, царём и теперь перед Аней. В глазах Таислава проступает узнавание, которое быстро сменяется страхом. – Я помню имя каждого. Думаю, вам, Всемилостивейший государь, они точно всё расскажут.

– Здесь есть и тот, кто знал об этом всё это время, – вспоминаю я и, дождавшись слабого кивка Ани, продолжаю: – Главнокомандующий Зыбин. Он был наставником западного кадетского училища, где всё и случилось.

Царь перемещает взгляд единственного глаза на упомянутого главнокомандующего, которому хмель ударил в голову. Зыбин сидит на лавке, клюя носом и похрапывая, но, услышав своё имя, вздрагивает, пробудившись.

– Всеволод, – с нажимом произносит царь, – до меня дошли сведения, что этот молодой человек совершил преступление над девушкой, обесчестив её против воли. Произошло это в стенах кадетского училища, которое учил ты. И всё это время ты знал об этом.

Зыбин тупо моргает, точно смысл слов доходит до него со скоростью улитки, что пришла в трактир после того, как её выкинули. В его взгляде проступает понимание, пусть и слабое.

– Это правда, что страж Таислав Черменский повинен в этом? – вопрошает царь.

– Э... – протягивает Зыбин, почёсывая макушку. – Да, было дело, вроде...

– Он пьян, – раздражённо качает головой Тузов, ударяя себя по лбу в знак разочарования. – Большего он вам не скажет.

– Верно. Но хмель пробуждает в людях удивительное свойство: говорить лишь правду.

Поняв, что его раскрыли, Таислав срывается на умоляющий крик:

– Пожалуйста, Всемилостивейший государь! Поверьте, эта девка сама виновата, она...

Договорить он не успевает: мой ботинок прилетает прямо ему в лицо. Его зубы щёлкают, а сам Черменский вытирает слюну, перемешанную с кровью, чьи брызги окрасили почерневший пол. Молюсь Санкт-Владимиру, спешным движением выпуская ленту огня прямо на грудь Таислава. Тот вьётся подобно змее, пытаясь сбить пламя, которое зигзагами приближается к его шее.

– Александр... – Тёплые пальцы чуть касаются моих, вызывая стремительный стук в груди, от которого я едва шатаюсь.

Щёлкаю пальцами, убирая огонь.

– Я ведь могу и вернуть, – предупреждаю я, заметив, как рот стража открывается в жалостливой мольбе царю.

– Хорошо! Хорошо, сделал я это, признаюсь! Но, Всемилостивейший государь, много времени прошло, та девица и не вспоминает небось...

– Вспоминает, – перебиваю я, и Таислав шарахается от моего голоса, точно ожидая, что на этот раз в него прилетит молния. – А время не отменяет проступок.

– Раз так, то почему ты всё ещё носишь этот знак?! – гневно выплёвывает Черменский, указывая на мой капитанский символ, что приколот к груди. – Помнится, убийство наказывается тоже казнью. А уж убийство своих товарищей по отряду...

Он замолкает, когда я опускаюсь рядом с ним. Теперь наши лица на одном уровне. Его – побитое, в крови, со сломанным носом, и моё – бледное, сухое и мёртвое.

Кто-то тихо произносит моё имя, прося остановиться и перестать. Голос скрипит, звучит встревоженно, как отчаянная мольба. Велимир не изменяет себе. Он видит черту, через которую я вот-вот переступлю, и пытается спасти от чего-то ужасного и непоправимого. Но это спасение ни к чему.

Царь прерывает Велимира одним коротким приказом не вмешиваться. Кажется, само время замирает, ожидая разрешения возобновить свой ход. В горле пересыхает, короткое сердцебиение, что подарила мне Аня, прекращается, и внутри снова холодно. Снова тихо. Снова пусто.

Снова больно.

– Их было четыре, – говорю я безучастным шёпотом, не моргая. – Четыре стража моего отряда. Я помню их имена, они никогда не уйдут из памяти. Я им не позволю. И кровь на моих руках не позволит этого сделать. Вацлав Торхов был самым старшим среди нас. Даже старше меня – капитана. Он был сильным, как несколько крупных мужиков, громким и добрым. В тот день он не думал о себе. Не думал, погибнет или нет, что случится с его жизнью, оборвётся она или срок ещё не подошёл. Он думал о других. О жителях города. О своих товарищах. Обо мне. Когда я занёс над ним меч, он не боялся. Он не был зол, обижен. Он не ненавидел меня. Он желал помочь. Но не смог. И я убил его, потому что был под контролем Сирин. – Из-за моего бесцветного тона Таислав отвлекается и не сразу чувствует мои прикосновения. Ощущает он их лишь тогда, когда я выкручиваю его указательный палец, ломая кость, и вскрикивает. – Истислав Кучаев любил шутить и трепать языком. В этом мы с ним похожи, – губы самовольно растягиваются в слабой и печальной улыбке. – Могло показаться, что он относился ко всему несерьёзно, но это было не так. Он пёкся о каждой жизни, оберегал всех. Кроме себя. Он защищал меня, пытаясь дозваться, пытаясь остановить. Осуждал ли он меня, когда умер? Нет. Ему было жаль, что он не смог помочь. Что оставил меня под контролем Сирин. Его я убил первым. – Ломаю ещё один палец, и снова вскрик, который не трогает во мне ничего. – Ратмир Сенин был практически мальчишкой. Только закончил училище, да он и жизни не видел. На самом деле мы были почти ровесниками. Но в нём я видел ребёнка. По-своему глупого, но близкого. Который удивляет мышлением, поражает восторгом, помогает поверить в лучшее. Он считал, что мы живём ради того, чтобы помогать другим. Чтобы дарить любовь, помощь и заботу, оберегать тех, кто рядом. Он считал, что так люди будут непобедимы. Он улыбался, когда я его убил. Не кричал, потому что не хотел, чтобы я чувствовал себя виноватым. Наивно, правда? Я виновен, и это неоспоримо. – Опять хруст и крик. – Злата Соломина. Умнее людей я не встречал. Она была удивительной девушкой, чья сила заставляла меня задуматься, какого хрена в этом отряде капитан я, а не она? Она выручала меня и других раз за разом. Если бы не её замыслы, я не знаю, что сейчас было бы со всем Орденом. Наверное, его ряды бы точно поредели. У неё всегда были решения, она всегда знала, что сказать и что сделать. Она искала решение, как вернуть мне контроль над моим разумом, пока я сражался с ней, пытаясь убить. Я убил её последней. – Четвёртый хруст. – Потом я разорвал Сирин в клочья. Вытащил свою мать из завала, – на этом мой голос трещит, но я вовремя возобновляю сухой тон. – Похоронил друзей. После этого я отправился к их семьям. Рассказал всё так, как оно было. Они глядели на убийцу своих детей, который даже не молил их о прощении, прекрасно зная, что он его не заслуживает! – Хруст. – Этот убийца ненавидит себя по сей день за содеянное, посылает деньги в семьи своих друзей, презирая себя за то, что большее он сделать не может! Не может вернуть их к жизни, не может изменить прошлое, не может залечить те раны, что оставил их близким! Но, как ни странно, с тобой я согласен. – Хруст. – Смерти я заслуживаю. Как и наказания. Поэтому, если меня уведут вместе с тобой, закуют в цепи, лишат этого херого значка, я не буду сопротивляться. Я буду только рад. А ты, кусок дерьма, смеешь обвинять девушку в своём скотском поведении, хотя даже скот себя так не ведёт, как ты, сволочь! – Ломаю ещё один палец и выпрямляюсь в полный рост. Пусть я говорил слабым шёпотом, кажется, мои слова слышали все присутствующие. В воздухе повисает мёртвое молчание, никто не смеет даже громко дышать.

Царь делает неопределённый жест рукой двум стражам.

– Уведите его, – он указывает на Черменского. – У вас, в Ордене, должна быть темница. Пусть посидит там до решающего суда.

Жду те же слова в свой адрес, пока два стража подхватывают избитого Черменского под руки, уводя из зала. Но царь лишь молча наблюдает, как и все остальные. Я бы удивился, если бы не вкус горелого на языке и ощущение, словно с моих рук вновь стекает липкая горячая кровь.

Шок из-за произошедшей ситуации накрывает каждого с головой, поэтому никто не смеет ни слова сказать, ни шевельнуться, ни что-либо сделать. Все замирают в ожидании смельчака, который либо предложит продолжить праздник, либо скажет, что торжество следует прекратить, либо сморозит глупость, что затмит закончившееся представление.

Наверное, впервые за шесть лет я чувствую себя уставшим. Точно всё, что копилось годами, свалилось на меня разом, одним огромным снежным комом, придавив меня. Убираю волосы с лица, невидящим взглядом глядя на битые куски посуды, валяющиеся на обуглившемся полу сласти, темнеющую кровь.

– Безусловно, произошедшее печально. – Неудивительно, что смельчаком, взявшим слово в нависшей тишине, оказывается царь. – Но вершить справедливость необходимо каждый день, даже во время торжеств, иначе наш мир давно бы погряз в жестокости. – Едва заметно хмыкаю на этих словах. – Давайте же поблагодарим мучеников, силы которых помогают Ордену защищать весь Великомир! – Он берёт с нетронутых столов кубок с мёдом и поднимает вверх. Многие следуют его примеру, поддерживая слова правителя. – За святых!

Его тост подхватывают и другие, дружно повторяя его слова. Решив, что мне нужно запить неприятный привкус во рту, хватаю ближайший кубок и залпом его выпиваю, в очередной раз проклиная того, кто отвечал за напитки.

– Нам нужно поговорить, – в лоб объявляет Аня, озираясь по сторонам, точно расшумевшиеся стражи захотят подойти к тем, кто и разжёг весь конфликт с Черменским. А внимание сейчас – это последнее, что и Аня, и я хотим получить. – Наедине.

– Конечно, – киваю, пожалев о выпитом гадком алкоголе, от которого горечь на языке стала ещё противнее.

Оставляю пустой кубок в сторону и уже хочу улизнуть с торжества вместе с Аней, как вся моя затея обрывается одним лишь бархатным голосом, чей хозяин подходит к нам:

– Капитан Демидов. – Я даже шагу не успеваю сделать, как меня останавливает царь. Аня же тоже стоит неподвижно, хотя, будь возможность что-либо сказать ей, я бы велел стражнице уйти как можно скорее. – Твой поступок поразил меня до глубины души. Меня радует мысль, что страна полна таких благородных людей, как ты. И прими мои соболезнования насчёт предыдущего отряда и твоей матери. Уверен, она была прекрасной женщиной, раз воспитала такого сына, которым может гордиться не только она, но и весь Великомир.

От его слов моё небьющееся сердце рассыпается в пыль, что возгорается янтарным пламенем ненависти, внутри которого пульсирует лишь одно желание: наброситься на царя и осуществить с ним все те угрозы, что я шептал Черменскому.

Царь меня проверяет. Я понимаю это, но гнева меньше не становится.

– Благодарю, Всемилостивейший государь, – будто чужим голосом произношу я. Кажется, будто время замедляется, растягивая каждый миг, а вместе с этим пустота внутри меня расширяется, поглощая всё. Холод воет морозным ветром, чьи ледяные иглы впиваются в каждую внутренность, а тишина накрывает всего меня, укутывая тьмой.

– Ты ведь Аня? – Царь неожиданно смещает внимание на Аню, что тихо стоит рядом со мной. Она вздрагивает, услышав своё имя из уст правителя Великомира, но берёт себя в руки:

– Да, Всемилостивейший государь. Анна Алконостова.

Почему-то мне хочется загородить её собой, точно одним лишь своим голосом царь способен нанести стражнице непоправимый вред.

– Мне жаль, что подобное произошло с тобой и происходит по сей день с другими людьми. К собственному сожалению, я не могу сказать, какое наказание ждёт Таислава Черменского. В силу своего происхождения он или кто-либо поддерживающий его может найти способ смягчить кару. Но я лично сообщу о случившемся его отцу. Возможно, он позволит свершиться справедливости над собственным сыном.

– Спасибо, Всемилостивейший государь. Но... я бы не хотела, чтобы Таислава казнили. Никто не заслуживает смерти.

Губы царя трогает улыбка, с которой он собирался лишить меня жизни.

– Ты слишком добра, Аня. Но я прислушаюсь к этому в знак уважения к тебе и твоему капитану. Я не удивлён, что такая светлая девушка служит в твоём отряде, Александр, – его единственный глаз вновь перемещается в мою сторону. – Мне нужно переговорить с тобой. Уверяю, много времени это не займёт.

– Почту за честь, Всемилостивеший государь, – благодарно киваю я и шиплю Ане, не раскрывая рта: – Если я не вернусь через полчаса, беги.

Оставив стражницу в недоумении, иду вровень с царём. Перед нами останавливаются стражи, что желают завести беседу либо со мной, либо с царём, либо с обоими, но Мечислав Ясноликий мягко отказывает всем, пообещав обязательно уделить каждому своё драгоценное время.

– Сколько ты сказал лжи за это время? – тихо интересуюсь я.

– Чуть больше, чем ты, – кидает царь так же тихо, не оборачиваясь. – Но ты действительно поразил меня, щенок. – Старое прозвище ударяет прямо под дых. – Мне казалось, ты умнее.

– То же самое я думал и про тебя, – парирую я и перехватываю бокал у мимо проходящего слуги, осушив содержимое в пару глотков. – Ты ведь пришёл не просто на праздник. И я здесь оказался не случайно, как и весь мой отряд.

– К делу мы перейдём немного позже, когда уйдём от посторонних ушей и глаз. А из крепости твою стражницу никто не выпустит, как бы она не пыталась прислушаться к твоим прощальным словам, – говорит он как бы невзначай. Я же оборачиваюсь, ища глазами Аню и готовясь в любой момент кинуться к ней и увести из этого проклятого Ордена. Стражница стоит рядом с каким-то русоволосым типом, что богато и роскошно одет, и мило щебечет с ним, смеясь и улыбаясь. Сам юноша не вызывает никакого доверия. За руку он держит тринадцатилетнюю девочку с золотистыми кудрями, что изо всех сил пытается получить внимание и Ани, и неприятного типа.

– Что ты задумал? – сквозь зубы цежу я, вновь повернувшись к царю. – Если с ней хоть что-то сделает этот хмырь...

– Это царевич Радим, – перебивает меня Мечислав. – У него и ума не хватит, чтобы причинить твоей стражнице хоть малейший вред. Поэтому она в безопасности. Пока, – с нажимом уточняет он. – Рядом с ними моя дочь – царевна Дара.

Мы останавливаемся у проёма, ведущего в коридор, но я не делаю дальше ни шага. Ноги подкашиваются, сердце – проклятое сердце, что не бьётся, – по ощущениям превращается в ветхий и рассыпчатый цветок, что с треском становится перетёртой пылью от одного имени и осознания, что у меня есть сестра.

Мою сестру зовут так же, как и мою маму.

– Ты... – севшим голосом начинаю я, но меня перебивают грохот распахивающихся главных дверей и забегающий внутрь страж, что ранее увёл Черменского. Служащий часто и тяжело дышит, точно пробежал сотню вёрст, не останавливаясь.

Все удивлённо взирают на него, пока страж, высунув язык и согнувшись, пытается отдышаться и выдавить хоть слово.

– На город... на город напала... Юстрица47 (47Летающее в небе чёрное пятно, у которого видны девять голов и кожистые крылья, уж точно не предвещает ничего хорошего, особенно если это нечто опускается к воде. Юстрица – птица, несущая мор и болезни. Голов у неё насчитывается девять штук, все гладкие и змеиные, чешуя чёрная и склизкая. Зубы, когти и крылья Юстрицы содержат смертельный яд, вызывающий мор. Ночами дух летает над поселениями, опускаясь рядом с водоёмами и окуная своё крыло в воду, тем самым отравляя её. На моей памяти из-за Юстрицы полегло две дюжины деревень. Победить эту тварь можно одним лишь способом: отрубить сразу все девять голов. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский)!

Произнеся это, он падает замертво, а его руки покрываются чёрной коркой, что стремительно разрастается по всему телу, добираясь до лица. Когда вся кожа стража чернеет, а корка покрывается трещинами, из которых сочится гной вперемешку с кровью, его глаза окончательно тухнут.

– Не приближаться! – велит Тузов, заметив, как один из стражей хочет подойти к бедняге. – Мор может перейти при одном лишь касании! – Главнокомандующий хочет ещё что-то сказать, но его сбивает грохотанье, доносящейся сверху и чудовищный рёв.

С потолка сыпется пыль, крик повторяется, и к нему присоединяются уже другие вопли – на этот раз человеческие.

– Стражи! Обезопасьте жителей и уведите их как можно дальше от опасности! – раздаёт указания Велимир, и, следуя им, обычные стражи срываются с места, стрелой выметаясь их крепости. – Капитаны и генералы, займитесь тварью и обеспечьте защиту стражам, что спасают людей! Живо!

Тузов сам покидает крепость спешным шагом, который в его возрасте мало кому под силу. Криво улыбнувшись, я бросаю царю, отсалютовав тому:

– Прошу прощения, Всемилостивейший государь! Долг зовёт!

– Демидов! – гаркает главнокомандующий Рылов. – Займись безопасностью царской семьи!

– Что?! Но я гораздо полезней в бою, тем более был дан приказ...

– Это такой же приказ! – сплёвывает он, покидая стены крепости последним. – Уведи царя и его семью в безопасное место.

«Сам бы и занялся их защитой», – проносится у меня в голове. Мысленно чертыхнувшись, я поворачиваюсь в сторону застывшей от страха царевны и царевича, что храбро заслоняет сестру собой, точно дух в стенах Ордена.

Рука нащупывает рукоять меча, я оглядываюсь, надеясь найти безопасное место как можно ближе к главному залу, и первым делом плотно закрываю широкие двери. По ушам вновь бьёт ревущий вой, потолок снова осыпается.

– В погребах эта тварь вас не достанет, – сухо произношу я. – Идти до них недолго, – киваю в сторону левого прохода.

– Капитан, я и сам способен защитить свою семью, – говорит царевич так, словно он не до конца уверен, что кто-то позволял ему что-либо говорить.

– В следующий раз предупредите об этом заранее, царевич, – огрызаюсь я. – Будьте рядом со своей сестрой. Всемилостивейший государь, постарайтесь не отставать.