Колыбельная тьмы мертвецов

Аня

– Бред, – говорю я и забираюсь на кобылу. – У тебя из-за многочисленных смертей видения начались.

– По-твоему, я недостаточно хорош, чтобы встретиться с богиней?

– С Мораной44, Александр (44Своеобразная дамочка, крайне своевольная. Не представляю, как её муж только терпит такую жёнушку, на его месте я бы давно повесился. Хотя, наверное, божественная сущность и не даёт ему этого сделать. Морана – богиня смерти и зимы, повелительница Нави и мёртвых. Не советую заводить с ней разговор ради вашего же блага. Конечно, эта гордая натура может быть и приветливой и очень даже интересной собеседницей, но будьте начеку, так как в следующую секунду она попытается вас убить ради забавы. Моране плевать на законы Нави, она найдёт способ преодолеть их. Управляет холодом и морозом, знает толк в пытках и жестокости. Неразлучна с серпом, одно касание которого смертельно. В общем, по возможности не приближайтесь к ней. И будьте предельно осторожны с воронами, чьи глаза абсолютно черны. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский)! – Его самоуверенность вгоняет меня в раздражение. – С богиней смерти! Какого хрена ты мне не рассказал?

– Ты и не спрашивала, – справедливо ворчит он, несильно ударяя жеребца по бокам, и тот пускается в путь. Я же закатываю глаза, бормочу себе под нос, какой же капитан идиот, и скачу за ним следом.

От Баюна мы выяснили не много. Александр убеждён, что в гибели моей деревни замешан дух, связанный с огнём. В первую очередь в голову пришёл Вий, но голод этой твари не утолим, вряд ли этот дух ограничился бы одной деревней, да ещё и такой мелкой. К тому же Вий не ушёл бы бесследно. Он зависим от слуг, а скопление бесов или других тварей, что привыкли иметь покровителя, точно было бы замечено.

В тот день на улице властвовала метель, что стихла, когда я очнулась. Огонь растопил снег, а небо затянуло дымом. Да таким плотным, что дух мог скрыться в нём и темноте ночи. И распространить огонь по всей территории деревни гораздо проще с воздуха.

Неужели это и впрямь было Чудо-Юдо? Голов двенадцать, пламени от них хватит, чтобы сжечь Воиносвет дотла. А догадки капитана, касаемые того, что дух действовал не один и руководил им кто-то более сильный и нам неизвестный, не покидают меня.

Целых пять лет я старалась не думать о том злосчастном дне, когда мой дом разваливался у меня на глазах, потому как не хотела ковырять рану, что покрылась тонкой коркой, которой хватило бы лишь одной слезы, чтобы лопнуть. Мне не хотелось разбираться с этим, я сознательно не делала этого.

Не хотела вспоминать ничего, что связывало меня с домом. Не хотела прокручивать это в голове, не хотела вспоминать ни мать, что никогда не любила меня, ни ветхую избу, в которой постоянно было холодно, ни Люборада Заможного, чьи губы противно причмокивали, когда боярин впивал в меня взгляд.

Не хотела ворошить то, что когда-то ранило.

Я убегала от этого. Убегала от прошлого, а когда то стучалось в крепко запертые двери, я только ускоряла шаг и пряталась. Иногда прошлое пробивалось, мелькало в голове на долю секунды, но я реагировала быстро и, дрожа от страха и сжавшись внутри, прогоняла всякие воспоминания.

Может, поэтому я и не помнила, что умерла в тринадцать? Поэтому и не помню до сих пор, кто повинен в гибели моей деревне и кто так жестоко растерзал кадетов?

Не помню, потому что бегу...

– Мы не оставим это дело, – говорит Александр, заметив мой тоскливый вид. – Баюн обещал, что навестит известных ему духов.

– Разве ему можно верить?

Губы Александра дёргаются в слабой, но искренней улыбке.

– Я никогда не признаюсь в этом самому Баюну, но я ему доверяю.

– Всё дело в клятве?

– Не совсем, – мотает головой капитан. – Когда я познакомился с Баюном, я был уже мёртв. Поэтому он и не смог меня усыпить или вымотать. Когда я стал его хозяином, я продолжал убивать себя несколько раз за день.

– Разве клятва не должна была оборваться с твоей смертью? – спрашиваю я, понимая, что что-то здесь не сходится.

– Она и обрывалась, – подтверждает Александр. – Множество раз. А затем снова вступала в силу, так как я возвращался к жизни. Видишь ли, между смертью и воскрешением проходит кое-какое время. Оно всегда разное, зависит от способа самоубийства. Но Баюну хватило бы его, чтобы поохотиться за людьми, поймать кого-либо и съесть. Тем не менее он никогда этого не делал.

Похоже, Баюн оказался совсем не таким, каким предстал на первый взгляд. Я многое слышала о беспощадном огромном коте, что заманивает путников сладкими сказками, а после набрасывается и с хищным удовольствием раздирает внутренности жертвы, съедая их. Что же так изменило Баюна, раз он упускает возможности осуществить свою мечту – вновь вкусить человеческое мясо?

***

Лето заканчивается чередой проливных дождей, которые значительно осложняют работу стража. Земля становится скользкой, и любые резкие движения заканчиваются падением в склизкую грязь и злорадством нечисти. Дождевые капли мешают разжечь огонь, что наиболее полезен против тварей всех видов. Да и лошади, вспомнив о том, какие гордые они животные, не всегда соглашаются выйти в путь в холодный ливень.

Первый день осени приходит в Великомир с грозой, которая гремит за окном с самого утра. Молния вновь рассекает небо, грохоча. Подперев голову ладонью, уныло смотрю, как Луиза уже в пятнадцатый раз выигрывает у Ру в борьбе на руках. Его локоть вновь сокрушительно падает на стол.

– Я поддался, – оправдывается Ру, потирая правую руку и шипя от боли.

– Пятнадцать раз? – выгибает бровь Луиза.

– Да. И вообще, у меня левая рука сильнее. – С этими словами он ставит локоть названной руки на стол, бросая Луизе очередной вызов. Та отвечает смешком и с удовольствием принимает его.

Вздыхаю и поворачиваю взгляд к Данияру:

– Он ведь проиграет? – лениво протягиваю я.

– Однозначно.

Пока Ру пыхтит, пытаясь опустить локоть Луизы хотя бы на вершок, а та не испытывает какого-либо неудобства и даже с театральным интересом рассматривает ногти второй руки. Ру стискивает зубы, глубоко и тяжело дышит, а его вытянутое лицо становится красным, как спелое яблоко, от усердия. Луиза зевает и резко припечатывает руку противника к столу.

– Опять поддался? – интересуется она, глядя как Ру поджимает губы, сдерживая невольный вскрик.

– Да с тобой играть невозможно! – заявляет он. – Вечно поддаюсь, чтобы тебя не обидеть.

– А может, чтобы не ранить свою гордость? – подсказываю я, хихикнув.

– Ты не помогаешь.

– Зато говорит правду, – подмигивает мне Луиза.

Единственный, кто стоит в стороне, пока мы всем отрядом ждём капитана, это Есений. На его лице, к моему удивлению, витает лёгкая улыбка, точно вот-вот она погаснет, а слёзы вновь подберутся к его глазам. Есений сжимает засохший цветок, отрывая от него сухие лепестки, и превращает их в пыль.

– Можно я попробую? – с распахнутыми и восторженными глазами спрашивает Милен, поднимаясь с лавки.

– А вот это уже интересно! – протягивает Луиза, со стуком ставя локоть на стол.

– Капитан велел тебе не участвовать в подобном, – Данияр пытается остудить пыл самоуверенного кадета, но безуспешно.

– Ха! – отвечает Милен, садясь на место Ру. – Делать мне нечего, как слушать надменного индюка, именуемого себя капитаном!

Кулаки Милена и Луизы сцепляются лишь на миг: в следующий Луиза одерживает верх над изумившимся Миленом, который только удивлённо хлопает глазами, не в силах смириться с тем, что его поражение наступило так быстро. Луиза же расслабленно потягивается, довольная победой.

– Я... Я был не готов!

– Безусловно, – ухмыляется Луиза, подобно хитрой лисе. – Все мужчины так говорят, когда не знают, как оправдать свой проигрыш.

– Давай по-новому!

– И это они тоже говорят. – Луиза согласно ставит локоть на стол, хрустнув пальцами. – Можешь даже двумя руками, малыш.

Милен крепко хватается за её кулак, от натуги сжимает зубы и выпучивает глаза. Стражница же демонстративно зевает, даже отводит взгляд к окну, точно говоря, что ей это неинтересно. Милен даже пользуется её советом и обхватывает руку Луизы обеими ладонями, приподнимаясь со стула, точно так он приложит больше силы. Но локоть Луизы не шевелится.

– Я... точно... смогу... – цедит Милен, пыхтя изо всех сил, но тщетно: обе его ладони с грохотом опускаются на стол, обозначая поражение кадета.

Луиза, мило улыбаясь, накручивает прядь волос на палец.

– Учитывая все твои проигрыши, малыш, ты мне должен двадцать трояков, – говорит она, а после поворачивается к Ру: – А ты – сорок три фиги.

– Да это грабёж! – восклицает Ру. – Может, я тебе выпить куплю, когда на задание поедем?

– Ты и так мне должен покупать выпивку до конца жизни, – напоминает та, склонив голову. – Или ты забыл, как проиграл мне в ножички?

– А я вообще на мели! – присоединяется Милен к возмущениям Ру, опасливо отходя от Луизы подальше, точно только и ждёт, что она его в клочья порвёт за неуплаченный долг.

– Тогда я покрою все другие расходы! И ночлег, и припасы, и кузнеца... – перечисляет Ру.

– Это ты обещал, когда проиграл мне в горшочки45 (45Детская забава, которую ненавидят строгие родители и гончары. Для этой игры дети таскают из дома всё, что легко бьётся, и чаще всего берут именно горшки, потому что их пропажу дольше всего не замечают. Из-за этого игра и получила такое название. Все стыренные вещи дети ставят в ряд, отходят на приличное расстояние, а после пытаются разбить шишками, желудями или камнями. Тот, кто больше всего разбил, получит не только знатных люлей от взрослых, но и гордое звание победителя. Взрослые предлагали изменить игру: по их мнению, лучше закидывать в горшочки те же жёлуди, шишки и камни, а не пытаться ими что-либо разбить. На столь скучное предложение дети отреагировали одинаково: пропустили мимо ушей. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский).

– Почему я этого не помню?

– Потому что пить надо меньше и не играть с Луизой в подобное, – отвечает капитан, входя в кабинет и со скрипом закрывая за собой дверь. – Брысь отсюда, – вкрадчиво велит он Милену.

– Но Александр! – возмущается тот. – Я не буду мешать, честное слово! Можно я останусь?

– Нет.

– Но...

– Возражения не принимаются. – Александр встаёт за свой стол, кидая на него стопку писем. – Если у тебя закончились занятия, это не повод слоняться без дела и играть с Луизой на деньги. – Он кидает хмурый взгляд на равнодушную стражницу, которая лишь усмехается. Капитан бесцветным тоном кидает ей: – Запиши мне его долг, я всё оплачу. А теперь вон с моих глаз, пока я не передумал.

– Я хотел поговорить... – осторожно начинает Милен, но Александр прерывает его быстрой тирадой:

– В крепости полно стражей, болтающихся просто так, можешь с ними поговорить.

Ничего больше не говоря, Милен сжимает кулаки от обиды и злости и разворачивается к выходу. У двери он задерживается на короткое время, явно надеясь, что капитан всё-таки окликнет его. Но тот даже не смотрит в сторону кадета, а только вчитывается в письма, что ранее бросил на стол. Милен уходит, громко хлопнув дверью.

– Ох уж эти дети, – цокает языком Луиза.

– У нас проблемы посерьёзнее, – объявляет Александр.

Мы оборачиваемся к капитану, готовясь внимательно слушать. Александр так и не просит Есения подойти ближе, да и вообще он никак не тревожит стража с причудами. Есений остаётся стоять в стороне, превратив весь засохший цветок в мелкую пыль. Сейчас он обеспокоенно теребит шнурки мятой рубахи.

– Зыбин в Ордене? – первым предполагает Ру. – Если так, то меня отправь куда подальше и до тех пор, пока он не уедет! Я на всё согласен!

– Почему ты его так боишься? – удивляюсь я.

– А ты думала, он стал лысым по своей воле? – хмыкает Александр, перебирая письма и вчитываясь в отправителей.

Когда я поступала в училище, главнокомандующий действительно был с редкими седыми волосами на макушке. Они исчезли примерно к концу моего первого года обучения, и я думала, что старость сыграла с Зыбином злую шутку.

– Это вышло случайно, – шепеляво заверяет Ру. – Кто же знал, что волосы хорошо горят?

– Все это знают, Ру, – отзывается Луиза, подперев голову двумя ладонями.

– Я просто не рассчитал размах, – пожимает он плечами. – И с тех пор Зыбин клянётся сожрать меня заживо при следующей нашей встречи.

Теперь понятно, почему Ру стремился поскорее покинуть западный кадетский корпус. Прикрываю рот, сдерживая смех, а Данияр тем временем напоминает всем, зачем мы собрались:

– Так что за проблемы?

– На самом деле только они в Ордене и бывают, – признаётся Александр. – На севере бешеные лешие, в Денницкой бук полно, – бормочет он, пробегаясь глазами по каждому письму и бросая бумаги на стол. – В полях полно ырок. Как можете заметить, нечисти всё больше и больше. И прежде чем я раздам вам указания, куда ехать, предлагаю вскрыть это. – Из кармана кафтана он достаёт ещё одно письмо, небольшое, подвязанное серебристой лентой, что закреплена синей печатью.

Письмо от вышестоящего в Ордене. Довольно-таки странно, учитывая, что находимся мы в главной крепости.

– Нам точно достались патрули, – решительно заключает Луиза, со скрипом отодвинув стул. – Поставь меня на этот раз с Данияром или Аней. Рыжего я уже терпеть не могу, он даже выпивки мне не купит.

– Эй! – Ру обиженно скрещивает руки на груди. – Тогда я поеду с Есением! Обожаю его мудрые изречения!

– Грядёт то, что перед глазами, – неожиданно отзывается Есений, даже не смотря на нас.

– Вот! – Ру указывает на причудливого стража махом руки. – Кладезь знаний!

– Что это? – не понимаю я, когда у остальных членов отряда письмо не вызывает вопросов.

– Приглашение, – поясняет Александр. – Ну, или приказ о заданиях. Близится главный праздник Ордена – день святых. Каждый год устраивают пир в крепости.

– Вот только попадают на него не все, – перехватывает слово Данияр. – Заданий в этот день не убавляется, поэтому большинство стражей работают как обычно.

– И отряд нашего славного Александра вечно ставили в патрули, – завершает Луиза. – Даже капитана отправляли подальше из крепости в праздник. Поэтому под этой глупой лентой написано то, что вся пьянка с плясками пройдёт без нас, пока мы будем возиться с тварями в такую хреновую погоду.

– А может, нас пригласили? – предполагаю я, за что получаю смех всего отряда. Даже суровый Данияр хохочет вместе с остальными стражами.

– Такого ещё никогда не было, – качает головой Ру и неожиданно произносит, подняв указательный палец вверх: – Ставлю трояк, что мы в патрулях!

Луиза мгновенно подключается:

– Ставлю шестнадцать трояков на то же самое! Данияр?

– Это без меня, – отказывается тот. – Ты же знаешь, я такое не люблю.

– Три трояка, что нас пригласили! – внезапно для всех выдвигаю я свою ставку.

Губы капитана изгибаются в азартной улыбке, когда он, сверкая синими глазами, произносит:

– Пятьдесят фиг, что мы все дружно уедем из крепости во время грёбаного праздника.

– Но это твоё жалованье! – напоминает Данияр, пытаясь дозваться до разума капитана, что проникся азартом.

Александр лишь отмахивается и вскрывает письмо, разворачивая его. Луиза расслаблено кладёт ноги на стол, подложив ладони под голову, спокойно ожидая. Ру тоже не волнуется, уж в этом выигрыше он уверен. Александр молчит слишком долго и, кажется, перечитывает письмо несколько раз, точно не может разобрать написанное.

– Кажется, Аня только что заработала целое состояние, – наконец произносит он, не отрывая расширенных глаз от письма.

– Чего?! – одновременно вскакивают Луиза и Ру, подходя к капитану. Луиза выхватывает приглашение, вытянув руки перед собой, и внимательно вглядывается в бумагу, ища подтверждения тому, что она подделана.

Глядя на мою самодовольную улыбку, Луиза только пожимает плечами, словно один проигрыш после сотни побед для неё ничего не значит.

– Мой долг отдаст Ру, – невозмутимо говорит она, возвращая письмо Александру. – Всё равно он мне задолжал, так что часть перейдёт тебе.

– Эй! – восклицает Ру, возмущаясь о том, что его даже не спросили.

– В чём проблема? Просто отдашь меньше мне.

Слушать их разборки Александр не собирается, поэтому велит замолчать обоим велением руки. Стражи затыкаются, но так и видно, как Луиза метает молнии взглядом в Ру, а тот в ответ еле сдерживается, чтобы не высказать едкую фразу, которая наверняка уже припасена у него в голове.

– Мы приглашены, – медленно и вполголоса, растягивая гласные, точно не в силах смириться с правдивостью этого утверждения, произносит Александр. – Все.

– Но целый отряд никогда не приглашали, – возражает Данияр. – Обычно приглашали капитанов, а уже тому разрешалось привести одного-двух стражей, но не всех.

– А отказаться никак нельзя? – интересуется Луиза, сморщив лицо.

– Как только выяснишь возможность этого, сразу сообщи мне. – Капитан бросает письмо на стол и раздражённо трёт переносицу, что-то приговаривая себе под нос. Его потемневший взгляд задерживается на шкафу с коллекцией выпивки.

Это движение глаз тотчас раскрывает его: он волнуется. Александру страшно, так как всё произошло не так, как он предполагал, а значит, ситуацию под контролем он не держит. Мне не понятно, почему такое волнение и желание забыться в алкоголе, от которого, как оказалось, он даже не пьянеет, возникло из-за обычного приглашения на праздник. Капитан чешет подбородок, после чего берёт письмо одной рукой и сминает.

– Я разберусь с этим, – уклончиво говорит он и идёт к выходу.

– А что такого в этом приглашении? – вопрос, волнующий меня всё это время, сам вылетает из моего рта. – Это просто праздник.

– Это не просто праздник, – мотает головой Данияр. – Это день всех святых, день самого Ордена.

– Тогда тем более стоит порадоваться, что нас позвали! – разгорячённо убеждаю я, но лица всех мрачные и угрюмые. Особенно у капитана, чьи губы неприятно дёргаются, словно разговор касается не пышного празднества, а потрохов ырки.

– Радости здесь мало, – отрезает он и выходит из кабинета, так ничего толком и не объяснив.

Я с надеждой смотрю на товарищей по отряду, которые служат в Ордене гораздо дольше, чем я, и могут сказать, что же не так с главным праздником.

В кадетском училище день святых тоже отмечали. Правда, я никогда не принимала участие в подобных развлечениях. Кадеты то устраивали охоту на дичь, гоняясь за зверями лишь при свете дня, то откуда-то притаскивали несколько бочек с дешёвым мёдом и вытворяли то, о чём на утро не помнили из-за неистовой головной боли. Зыбин ободрял такое веселье, с усмешкой говоря, что другого он и не ожидал, а стражам – главным защитникам людей – необходим отдых больше, чем кому-либо ещё. Мне же в такие дни главнокомандующий велел вести себя тихо и покладисто и не отказывать, если кто-то из воспитанников попросит об одной услуге. Но когда один из моих однокашников решился на подобное в праздник, я сломала тому нос. Больше ко мне никто не лез, даже будучи пьяным.

– Саша не любит праздники, – вздыхает Ру. – Он считает их бесполезной тратой времени и сборищем лици... леси... – запинается он, пытаясь произнести нужное слово.

– Лицемеров, – подсказывает Луиза, присоединяясь к разговору. – Он не переносит стражей, что бездельничают и всячески уходят от своего дела. А таких на праздники только и приглашают из-за их звания.

– Да он всех стражей терпеть не может, – чуть тише добавляет Данияр, словно говорит сам с собой, но всё же тихое бормотание долетает и до меня.

Уже хочу спросить, почему так, но вспоминаю, что причина мне и без того уже известна. Александр не хотел вступать в Орден. Его воли здесь не было, в отличие от желания его деспотичного отца, отправившего сына в первую очередь на смерть, а не на службу святым. И Орден ассоциируется у капитана именно с разочарованием, обидой и ненавистью. С этими гнилыми и отвратными чувствами, которые душат невидимой петлёй, что затягивается всё туже и туже с каждым новым порывом гнева.

– Тузов тоже не любит этот праздник, – зачем-то добавляет Луиза, потупив взгляд в одну точку. – В этот день земли Баглара перестали быть таковыми.

***

На следующий день Александр тучно сообщает, что отказаться от праздника никак нельзя, ибо на приглашении стоит главная печать Ордена, поэтому быть на торжестве мы обязаны, так как это считается приказом. Говорил капитан с главнокомандующим Рыловым, который единственный находится в главной крепости. Тузов, по словам Александра, уехал и вернётся только в день праздника.

Ко дню всех святых готовится не только Орден, но и весь Великомир, украшая города и деревни. Возвращаясь с последнего задания вместе с Луизой, я замечаю яркие флажки, развешанные на улицах, синие полотна с крестом, обереги, повешенные перед дверьми. Кругом носятся дети с лентами разных цветов, воображая их нитями, и горланят песни и считалки, в чьих строках упоминаются святые или стражи. Торговцы, везущие телеги на рынок, встречают стражников с улыбками, благодарят их за всё и дарят свежие фрукты.

– Вот увидишь, завтра от их дружелюбия и след простынет, – обещает Луиза, когда я с хрустом вгрызаюсь в красное яблоко.

– Может быть, – равнодушно пожимаю я плечами и откусываю ещё один приличный кусок, слизывая яблочный сок с пальцев. – Но восторг детей уж точно не пропадёт.

– Это почему же?

– Он искренен. Всё искреннее живёт намного дольше лжи.

К крепости мы подходим утром, за несколько часов до начала торжества. Конюх Ярик берёт наших лошадей на себя, поздравив с днём Ордена и поблагодарив за то, что мы делаем. И если я с доброй улыбкой говорю, что это наша работа, и взлохмачиваю волосы мальчугану, то Луиза только фыркает и удаляется в крепость, собираясь как можно скорее принять ванну и смыть с себя всю грязь до праздника.

Встречаемся мы в моей комнате, когда стражница входит без стука уже собранная. Её пепельные короткие волосы сияют, белый кафтан с золотистыми узорами облегает стройную фигуру, а алые губы в контрасте с белоснежной одеждой выглядят ещё ярче.

– Ты ещё не готова? – спрашивает она, по привычке выгнув бровь.

– Зато ты при параде, – язвительно ворчу я, расчёсывая волосы.

Стуча каблуками, Луиза подходит ко мне со спины, вырывая гребень из рук и принимаясь самостоятельно расчёсывать мои волосы. Делает она это плавно и аккуратно, когда я чуть не вырывала целые клоки.

– Ты волколак? – решаюсь спросить я, глядя в её бирюзовые глаза, что ярким светом отражаются в зеркале.

– Если бы я была тварью, я бы прибила тебя ещё в лесу, когда ты лежала в крови среди других мертвецов, сожрала твою тощую тушку и поковырялась в зубах твоими косточками. Как видишь, я этого не сделала. – Она откладывает гребень и взбивает мои причёсанные волосы руками, решив оставить их распущенными, когда я собиралась сделать косу. – Не утруждайся, – говорит Луиза, заметив, как мои пальцы тянутся к кончикам волос. – Стражницы носят свои волосы так, как хотят того они сами, а не те, у кого между ног одно неудобство болтается.

– Поэтому ты отрезала свои волосы?

– Я отрезала их потому, что они мешали. Нечисть за косу часто цеплялась, а моё терпение не вечно.

В словах я слышу не ответ на свой вопрос, а быструю ложь, о которой даже не нужно задумываться, она сама слетает с языка и выглядит правдиво и непринуждённо. Об этом я ничего не говорю Луизе, оглядывая себе в зеркале.

Тёмно-зелёные глаза достались мне от отца. У матери они были впавшими и тёмными, постоянно блестели, а под ними темнели синие круги. Волосы у неё были мышиного цвета, хотя она часто говорила, что когда-то и её пряди были каштановыми и густыми, как у меня. В детстве она временами причёсывала меня, чуть не выдирая волосы, заплетала косу настолько туго, что под конец дня макушка головы горела ноющей болью.

Белый кафтан сидит несуразно и неправильно, особенно в худых плечах. Мать изо дня в день говорила, что я слишком тощая и такое плоское бревно ни один уважающий себя мужчина не возьмёт. Я молчала, с тоской слушая её претензии ко мне.

Я так и осталась плоской. Грудь, отличительной чертой которой является лишь извилистый шрам, практически не выросла, когда у моих сверстниц она красиво выпирает. Я помню, как он говорил, что для него это ничего не значит. Как он осыпал меня комплиментами, говоря, что я красивая. А после разбил эту веру, сказав, что я должна быть благодарна за содеянное со мной. Что всё равно никто не посмотрел бы на такое бревно.

– Почему мы не можем прийти в обычных кафтанах? – спрашиваю я, чувствуя в белом себя неуютно и слишком открыто.

– Так мы не на службе, – просто отвечает Луиза. – Праздник и все дела. Тем более раньше святых называли белыми, вот стражи и носят этот цвет во время торжеств.

Мы действительно не на службе, но всё же долг стража заставляет затянуть на талии пояс, на котором висят ножны с полуторным мечом. Вряд ли во время праздника на город обрушится бедствие в виде духа или нашествия нечисти, но Орден всегда должен быть наготове, поэтому я сую в карманы кафтана два клубка чёрных нитей и крест. К тому же меч нужен для традиционного танца Ордена – бойни46 (46Изначально бойня незадумывалась как традиционный танец Ордена Святовита. Чего уж там, бойняпоявилась ещё в Святочную эру, во времена князей, раздоров и междоусобиц.Кто-то верит, что это легенда, другие утверждают, что всё взаправду. Но никтоиз них в те времена не жил, в отличие от меня. Но не спешите радоваться, своимиглазами я нихрена не видел, происходило это в самых далёких от меня земляхВеликомира. История заключается в сражении двух воевод: Добрыни Рябова иБелозара Осипова. Воеводы служили разным князьям – двум братьям, что постоянновраждовали, а в каждом сладостном сновидении видели смерть друг друга. Боидлились долго, было их много. Не то чтобы я со счёта сбился, я этот счёт дажене начинал, ибо смысла нет. И во время каждого боя Добрыня наблюдал заБелозаром, а тот тоже не отводил взгляд от противника. Многие придерживаютсяверсии, что они просто следили друг за другом, как за врагами, но всё немногоиначе. Воеводы были друзьями с детства, и оба думали, что долг перед князьямиважнее их дружбы. Добрыня и Белозар столкнулись в последней бою, точно в вихретанца. Они молчали, ни слова не вымолвили, лишь смотрели друг на друга, неотрывая взгляда. И бой закончился смертью обоих, ибо не хотели они враждоватьда проткнули друг друга мечами одновременно. Таков танец был изначально:напоминал бой, где умирают оба сражающихся. Спустя время его изменили, добавивбольше резких движений и изменив историю. Теперь танец повествуют о славныхвоинах, что сражаются бок о бок. Когда Орден только-только зародился, средистражей приглашение на бойню воспринималось как признание. Страж, приглашая натанец кого-либо, тем самым говорил, что готов вечно защищать своего партнёра ибыть рядом с ним. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский).

Стены коридоров увешаны гобеленами с разными символами Ордена: и с крестом, и с восьмиконечной звездой, и с парящим соколом. У входа в главный зал, где и проходит торжество, меня и Луизу встречают юноши.

– Этот ворот меня задушит, – жалуется Ру, постоянно поправляя воротник кафтана. – Это не мой размер!

– А надо было приходить на снятие мерок, а не вешать всё на меня, – замечает Данияр и сам расправляет складки кафтана. Выглядит он иначе. Не сурово, не угрюмо, а... очень даже красиво. Белый цвет подчёркивает его слегка загорелое лицо, а воротник очерчивает благородный квадратный подбородок. Тёмные волосы зачёсаны назад, открывая лоб, от левого угла которого бежит широкая полоса шрама. Но если раньше рубец придавал Данияру жёсткости и мрачности, то теперь с раной он выглядит более мужественным и закалённым. При виде нас – точнее, при виде Луизы – Данияр замолкает, оборачиваясь к нам со слегка приоткрытым ртом, а взгляд серых глаз мечется из стороны в сторону, ища, за что можно зацепиться, кроме стражницы, которая действительно выглядит прекрасно.

Никогда не видела Данияра таким рассеянным. Обычно он собранный и серьёзный.

Волосы Ру теперь кажутся ещё более яркими и рыжими. Он даже не подумал их причесать или уложить: они всё так же всклочены и подняты вверх. Россыпь веснушек на носу стала ещё более заметнее, а золотая серьга блестит вместе с белоснежной улыбкой.

Есения нигде не видно. Как и капитана.

– А где Александр? – спрашиваю я, вертя головой.

– Не можешь меня дождаться? – шелестит над ухом мягкий шёпот, заставив меня вздрогнуть и чуть не влепить говорящему хлёсткую оплеуху. Но капитана я узнаю быстро и оборачиваюсь, застывая.

Вот кому белый цвет точно к лицу. Он подчёркивает и бледность Александра, и его чёрные, немного вьющиеся волосы, и цепкий взгляд синих глаз. Уголки его губ приподняты в такой улыбке, которую я ещё не видела на его очерченном лице. В поистине настоящей. От этой улыбки моё сердце подскакивает, во рту пересыхает, а кончики пальцев леденеют.

– У тебя... – пылко говорит Александр и неожиданно запинается, словно его мысль обрывается так же скоро, как и появляется. – У тебя красивые волосы.

– С-спасибо.

То ли кто-то хлопает в ладоши, то ли Луиза ударяет себя по лбу.

Капитан протягивает мне руку.

– Пойдём?

Робко киваю, принимая приглашение, и он берёт меня под руку. Двери распахиваются, открывая роскошный зал, который – если я бы не знала – я ни за что бы не приняла за зал крепости Ордена.

Кругом сияют золото и серебро. Полы начищены до блеска, я и не думала, что они могут быть такими чистыми! У стен стоят длинные столы, что ломятся от угощений. По залу быстрыми шагами ходят слуги, разнося вкусности и напитки стражам. Музыку, доносящеюся тихой мелодией, практически не слышно из-за смеха и шумных разговоров членов Ордена, каждый из которых среди этого богатства и роскоши выглядит белым пятном с кубком в руках. Один из слуг подбегает к нам, предлагая выпивку. Александр с благодарностью берёт кубок с квасом, делая небольшой глоток.

– На выпивку, как всегда, решили не тратиться, – с вежливой улыбкой произносит он. – Всё равно результат один и тот же.

– Почему ты пьёшь, если не пьянеешь? – интересуюсь я. Луиза тем временем тащит Данияра к столам с угощениями, а Ру забалтывает слуг, жуя пастилу.

– Я пью ради вкуса. Он помогает... отвлечься. – Александр ставит недопитый квас на поднос мимо проходящего слуги, который ничего не замечает и предлагает выпивку другим стражам.

Александра останавливают стражники, на груди которых переливается серебряный дуб – генеральский символ. Капитан с вежливой улыбкой приветствует каждого так, точно знаком с тем или иным генералом всю жизнь, да и вообще они считают друг друга братьями. Александр также представляет и меня.

– А, это ты та самая девка, что выжила, когда дюжина кадетов полегла? – спрашивает генерал Кабанов, поглаживая светлую бороду.

Уже хочу ответить, как слово берёт Александр, чей тон спокоен и крайне деликатен:

– Не думаю, что в такой великий праздник стоит говорить о погибших. Они бы того не хотели, – добавляет он, вновь улыбнувшись. – Поэтому давайте просто насладимся этим дивным днём, а другие разговоры отложим на какое-то время.

– Эх, Демидов, за это ты мне и нравишься! – раскатисто произносит другой генерал, чьё имя я так и не узнала. Когда я шёпотом спросила Александра, кто этот страж с рыжим ёжиком волос и квадратной челюстью, капитан только пожал плечами, сославшись на то, что их много, а память у него одна – на всех не хватит. – Всегда найдёшь нужные слова! Дружинником бы тебе быть, Саня, те языком только и чешут!

– Я Александр, – холодно поправляет тот, после чего учтиво кивает обоим стражам. – Прошу нас извинить.

Он оставляет генералов наедине, уводя меня с собой. К стражам присоединяются и другие, и вскоре те даже не вспоминают об уходе капитана. Александр же отхлёбывает из очередного кубка, морщась от вкуса.

– Они собрали самые отвратительные сорта? – жалуется он, внимательно оглядывая тёмную жидкость в кубке. – Могли бы посоветоваться с тем, кто хоть что-то смыслит в квасе.

– Например, с тобой?

– Именно!

Главная часть праздника должна начаться ближе к вечеру, когда стемнеет. Тогда стражи собираются у главного алтаря – священного круга, символы которого мерцают золотом в конце зала, – зажигают кончики своих крестов, вставая на колени, и молятся святым, благодаря их за силы, что выручают Орден в трудное время. Когда встать и закончить свою молитву, каждый страж решает сам, но, когда тот встаёт, он должен опустить горящий крест на алтарь. Если пламя не тронет круг, то стража ждёт хороший год службы, а святые будут благосклонны к нему. Но если огонь коснётся алтаря, то впереди страж встретит непосильные трудности, и сил святых будет недостаточно. Крест нужно опустить в центр круга и продержать не меньше минуты, ещё раз помолившись святым и сознавшись им в своих деяниях, что тревожат душу.

В училище такого кадеты никогда не делали. Зыбин отказывался ставить алтарь, а уж тем более проводить церемонию.

– Скучно, – говорит Александр, пробуя ещё один сорт кваса и снова кривясь. – А ещё невкусно и тухло. Потанцуем? – он поворачивается ко мне.

– Всё-таки квас на тебя действует.

– Я серьёзно.

Он протягивает руку, и, точно по его желанию, музыка играет громче, словно возмутившись, что её перекрывают многочисленные разговоры. Александр терпеливо ждёт ответа.

– Я не умею танцевать.

– А я перенял твой дар распознавать ложь, – он игриво наклоняет голову.

– Я плохо танцую, – тут же исправляюсь я. – Мы опозоримся.

– Со мной невозможно опозориться.

Его настойчивость и раздражает, и привлекает одновременно. Музыка усиливается, некоторые стражи приглашают подруг по службе, выходя с ними вперёд и отплясывая. Рука Александра всё ещё протянута, она даже не шевелится.

– Если ты так не хочешь, – он теряет своё упорство, медленно опуская руку, словно только и ждёт, что я соглашусь, – я не буду настаивать.

– И пригласишь другую?

– Например? Луизу?

– Ну почему же, ты и с Тузовым неплохо смотришься, – язвлю я, мельком глядя на главнокомандующего, что сидит на лавке, притоптывая ногой в такт музыки. Александр глядит на него вместе со мной, и, заметив наши взгляды, Тузов расплывается в улыбке, подмигивает обоим и головой указывает на центр зала, посылая нас туда различными жестами.

– Знаешь, я-то не буду настаивать, но за Тузова не ручаюсь.

– Только из уважения к главнокомандующему, – сдаюсь я.

Пока я всячески уходила от приглашения, первый танец закончился, но музыканты снова берутся за инструменты, завидев новую пару – меня и Александра. Стражи, что уже станцевали, тоже присоединяются, несмотря на сбитое дыхание и потные лица.

Александр встаёт позади меня, положив левую руку на талию, а правой взяв мою и вытянув ту в сторону. Его бархатный голос касается моего уха:

– Расслабься.

Музыка начинается с тихого воя гуслей и слабых стуков. Всё это время позади себя я слышу не только мерное дыхание Александра, но и биение его сердца – быстрое, резкое, острое. По залу разносятся игривый звук струн, и моя правая рука летит вниз, ударившись о бок, и ладонь тут же ложится на рукоять меча. Сзади Александр отступает на один шаг и обходит меня по кругу, немного наклонившись и держа правую ладонь у сердца, а другую – за спиной. Я же, как и другие девушки, стою на месте, гордо выпрямив спину и высоко подняв голову. Ладонь всё это время покоится на эфесе клинка. Мужчины, совершив третий круг, останавливаются за спинами девушек, которые, словно по команде, обнажают мечи, подняв лезвие на уровне лица, и разворачиваются к своим партнёрам, гордо смотря тем в глаза.

Если взгляд девушек горд и надменен, то глаза юношей смеются вместе с лукавой улыбкой. Но каждый смотрит именно на своего партнёра, не отводя взгляда и практически не моргая, словно танцующие пытаются добраться до сути друг друга и используют самую открытую часть человеческой души – глаза.

Музыка, звенящая жизнью и движениями, обволакивает зал. Покрутив меч, направляю остриё в пол, сжав рукоять двумя ладонями. Александр отплясывает, прыгая и стуча сапогами по полу, играет руками, звонко хлопая ими по ногам, и смотрит лишь на меня, широко улыбаясь. И если некоторые стражи уже выдыхаются, то дыхание Александра ровное, его тело двигается ловко и изящно, а чёрные волосы падают на глаза, когда он отбивает ногами ритм.

Крутанувшись вокруг себя, капитан вскидывает голову, убирая волосы со лба, и вырывает меч из ножен, повернув ребро лезвия к себе лицом. Поднимаю клинок, крутанув его в воздухе со свистом, и делаю то же самое. Мы шагаем навстречу друг к другу, всё ещё не отводя взгляда. Останавливаемся, когда наши плечи почти соприкасаются. Длинный и размашистый шаг, быстрый выпад, что пронзает лишь воздух со свистом. Музыка гремит и стучит, когда мы возвращаемся в исходное положение. Круто разворачиваемся лицом друг к другу, и я повторяю выпад, на этот раз рассекая воздух позади Александра. Он делает то же самое одновременно со мной.

Выпады повторяются, после чего концы клинков смотрят в пол, а наши ладони с Александром соприкасаются, но ненадолго: в следующий миг клинки вновь играют в воздухе, поражая невидимого врага за спиной партнёра. Снова сближение, что длится ровно миг, и очередные выпады следуют звонким свистом, поющим вместе со звучными гуслями и громкими ложками.

Шаг вперёд, стук сапог сливается с ударяющимися друг о дружку ложками, лезвия сверкают бесчисленными искрами. Мы ходим по кругу, изредка останавливаясь, чтобы совершить очередной выпад, предназначенный затаившемуся чудищу за спиной партнёра. Теперь выпады единичные, следуют в порядке очереди. Атакую я, снова идём по кругу, и уже черёд Александра отправлять лезвие вперёд, пока я неподвижно стою, направив клинок в пол.

Мелодия гуслей струится в тот самый момент, когда мы с Александром становимся слишком близко друг к другу. Моя свободная ладонь ложится ему на грудь – на то место, где стучит сердце. Меня внезапно обволакивает жаром, щёки наверняка пунцовые, и Александр точно замечает это, ибо его синие глаза направлены лишь в мои. Биение его сердца ощущается пожаром тепла и ураганом необычайной нежности. Я уже не слышу музыку, я хочу чувствовать и слышать только стук сердца Александра.

Неохотно убираю руку с груди Александра, шагаю назад, а меч отвожу к полу. Я и Александр обходим друг друга, точно пара хищников, решившая вгрызться друг другу в глотки за кусок мяса. И если капитан двигается играючи, расслабленно, уверенно, решительно и легко, то я гляжу на него рассерженно и обиженно. Губы Александра дёргаются в открытой усмешке, а глаза смеются над моим напускным гневом, не скрывая того.

Руки поднимаются в локте, а раскрытые ладони находятся в вершке от того, что соприкоснуться и ощутить тепло друг друга. Но мы плавно обходим друг друга, совершая три круга и всё ещё не прикасаясь. Я слышу дыхание Александра, чувствую его уверенность, чьи искры неожиданно загораются и во мне.

Мы меняем направление, подняв клинки вверх. Лезвия с лязгом скрещиваются, но быстро отводятся друг от друга на короткое расстояние, точно в любой миг они сойдутся вновь. Мелодия замедляется, гусли, ложки и свирель звучат тише и не так живо. Я и Александр останавливаемся в одном мелком шаге друг от друга. Одновременно убираем мечи обратно в ножны. Быстрый и резкий шаг вперёд, и наши ладони наконец сцепляются.

Александр притягивает меня в себе, кружа по залу, и я чуть не врезаюсь в его грудь. Синие глаза мерцают, губы подняты в очаровательной улыбке, чёрные волосы растрёпаны, и почему-то я ловлю себя на мысли, что мне хочется запустить руку в шевелюру капитана. Одна его ладонь опускается мне на талию. Другая же вытягивает мою руку. Мы кружимся подобно пламенному вихрю, ибо внутри меня всё сгорает. Короткая остановка, и Александр хватает меня, поднимая и кружа. Опускает на пол, и вновь берёт за руки, уверенно и решительно ведя в танце.

Музыка останавливается, когда я и Александр стоим вплотную друг к другу. Я слышу его дыхание, слышу его сердце, ощущаю его запах, чувствую его всего. И не хочу отпускать.

Александр откидывает голову назад, поправляя волосы, упавшие на лоб. Стражи, что не танцевали, а лишь наблюдали, хлопают и свистят. Громче всех улюлюкает главнокомандующий Тузов, хлопая в ладоши и требуя, чтобы мы станцевали ещё раз. Александр отвечает ему закатыванием глаз и насмешливой улыбкой.

– А говорила, что танцевать не умеешь, – по-доброму упрекает меня Александр, убирая прядь моих волос мне за спину. – Спасибо тебе, – шепчет он над моим ухом, отпуская.

Я глупо приоткрываю рот после его слов. За что он меня благодарил? За обычную бойню? За простецкий танец? Или...

За что-то большее?

И почему сердце ноет от одной лишь мысли, что наши пальцы больше не касаются друг друга?

Вместе с Александром иду к столу с угощениями, ибо мой желудок предательски урчит. Праздник же тем временем в самом разгаре. Кто-то уже клюёт носом, чуть не ложась на лавки, другие пляшут не уставая, утягивая за собой и других. К нам подходит главнокомандующий Тузов с кубком в руках.

– Ну вы, ребятки, даёте, – хмыкает он и отхлёбывает глоток, тут же морщась. – Кислятина. Разве не ты отвечал за напитки? – спрашивает он, обращаясь к Александру.

– Меня никто не спрашивал. – Следуя примеру главнокомандующего, капитан тоже делает глоток. – И впрямь кислятина.

– Ещё никогда не видел такой бойни, – признаётся Тузов с искренней гордостью, точно он лично обучал нас танцу. – Я уж думал, ещё чуть-чуть, и вы...

– Велимир! – осекает его Александр, вызывая и у Тузова, и у меня смех.

Главнокомандующий спрашивает, как мне живётся в Ордене и влилась ли я в отряд Александра, а после интересуется ещё многими другими вещами, иногда вбрасывая добрые и задорные шутки. Вся беседа с Тузовым ощущается не как разговор с начальником, а как болтовня с любимым дедушкой, который видит маленьких внуков даже в тех, кто рискует жизнями, сражаясь. Он по-доброму поучает Александра, чтобы берёг меня, когда капитан закатывает глаза и бурчит, что я сама себя не берегу. Мне же Тузов рассказывает о юном Александре и его самоуверенном поведении. Александр в свою защиту пытается оправдаться, но всё же с добродушием слушает главнокомандующего.

– Таислав, а станцуешь теперь со мной? – слышу ласковый щебет позади себя.

– Разве я могу отказать?

Замираю, а моё сознание переворачивается раз десять от одного этого голоса.

Руки покрываются дрожью. В голове поднимается густой туман. По всему телу проходит морозящая волна холода. Воздух... Его не хватает, будто его насильно выбили из моих лёгких, в которые впиваются ледяные иглы. Все голоса смешиваются в один неразборчивый шум, оставляя лишь мелодичный тон, который нежно растягивает гласные и который я надеялась больше не услышать.

Смотрю себе под ноги, не смея пошевелиться, потому что знаю: одно движение – и я свалюсь замертво. Пытаюсь схватить ртом грёбаный воздух, который, кажется, исчез для меня навеки, оставив мучительно умирать от собственного страха.

Чтобы не упасть, вцепляюсь в рукав кафтана Александра, что-то беспомощно хрипя. Не знаю, повернулся ли ко мне капитан, ибо перед глазами вспыхивают алые круги, вызывая неистовое желание закричать от всего: от боли, от страха, от ненавистного голоса. Если Александр или главнокомандующий Тузов что-то и говорят, это попросту не доходит до меня, а смешивается вместе с другими звуками в одну неразбериху, что давит на голову, вызывая очередной приступ боли и неприятный звон в ушах.

– В... В-воздух, – сдавленно хриплю я, надеясь, что слово вышло из моего рта, а не осталось сидеть в голове, тревожно звеня.

Мой локоть обхватывает чья-то сильная рука, а мои ноги, похожие на хлипкие сучья, сами идут, шатаясь. Шум то усиливается, то становится заметней тише. Сквозь него проступает чей-то успокаивающий и умиротворяющий голос:

– Ещё чуть-чуть. Скоро мы уйдём отсюда.

Несмотря на его мягкие и бережные интонации, я сжимаюсь, словно от удушья. Холод, страх, дрожь никуда не уходят, а только набухают внутри и крепнут, стоит в моей голове пронестись другому голосу. Страшному. Красивому. До боли ненавистному.

В лицо ударяет ветер, но воздуха по-прежнему нет. Кто-то держит меня за руки, повторяя моё имя как молитву и говоря что-то ещё, но это теряется в когтистых лапах ужаса. Пытаюсь найти заветную каплю воздуха, но получается лишь хрип, обдирающий горло. Крупные капли слёз обжигают щёки, в груди так больно, что там полыхает пожар, не щадящий ничего на своём пути: ни моё сердце, ни мои чувства, ни меня саму. Пламя сжигает покой, оставляя лишь горький привкус пепла и боль, от которой я сгибаюсь, чуть не припадая к земле.

– Аня! Смотри на меня, слышишь?! Смотри на меня! – Кто-то, кто мне знаком, близок и дорог, но одновременно с этим далёк от меня, опускается рядом, обхватив меня за плечи и хорошенько встряхнув. – Дыши, Аня! Слышишь? Дыши, умоляю, просто дыши! Смотри только на меня!

Смотри только на меня...

– Здесь только ты и я!

Здесь только ты и я...

– Я рядом с тобой!

Я рядом с тобой...

– Тебе нечего боятся!

Тебе нечего боятся...

Это не больно...

Ты сама виновата...

Вскрикиваю, махая руками и отталкивая сильные мужские руки, сжимающие мои плечи. Нет, я не позволю этому случиться опять! Я не позволю ему, только не теперь...

– Аня!

– Не подходи! – сдавленно кричу я, не узнавая свой голос. Слёзы заливают глаза, я практически ничего не вижу, но осмеливаюсь поднять взгляд на стоящего передо мной, чей взгляд выражает смятение, непонимание и...

Желание помочь.

Чёрные волосы, острые черты лица, точёные скулы. В глазах – в тёмно-серых глазах, что напоминают грозовое небо – затаилась капля хитрости.

Или глаза всё-таки синие? А вместо хитрости в них застывшие боль и печаль?

– Прости, если обидел, – осторожно произносит он, вытянув руки перед собой и стоя на согнутых коленях. – Я только хочу помочь. Клянусь, я тебя не трону.

Таислав... Нет, Александр.

Александр Демидов.

Мой капитан.

Дышать становится легче, воздух поступает мелкими глотками. Горло деревянное и сухое, слова застревают в нём. Подпираю к себе колени, утыкаясь в них лицом, и безмолвно плачу.

– Аня. – Холодные руки Александра неуверенно касаются кончиков моих пальцев. – Пожалуйста, посмотри на меня. Слушай мой голос и не думай больше ни о чём. Сосредоточься на моём голосе и моих словах. Смотри на меня и дыши. Давай, ты сможешь. Я верю в тебя. В конце концов, сильнее кого-то духом я попросту не встречал... Да и более упрямых тоже, – в его тоне проскальзывает улыбка.

Он отнимает мои ладони от колен, медленно массируя их. Слушаю его голос и повторяю его слова у себя в голове. Смотрю лишь на него, когда синие глаза одаривают заботой и лаской мои дрожащие руки.

Воздух возвращается. Он разжигает лёгкие и горло, а от слёз остаются лишь мокрые дорожки и режущая боль в глазах. Холод отступает, на его место приходит тепло, что нерешительно обволакивает меня. Но страх и дрожь так просто сдаваться не собираются.

– Почему ты такой? – сиплым шёпотом спрашиваю я, не до конца веря, что произнесла слова вслух, а не у себя в голове.

– Мама хорошо воспитала, – в привычной манере отшучивается он.

– Я серьёзно.

– Я тоже. – В синих глазах застывают осколки боли. Александр молчит короткий промежуток времени, мягко водя пальцами по костяшкам моих рук, и продолжает сухим тоном: – Я родился в Соколинске. Чудесный город. Рядом море, постоянно приезжают торговцы со всех уголков мира, привозят какие-то диковинки, ярмарки часты. Летом там в особенности красиво. Всё цветёт, тепло, ночи короткие, повсюду музыка и пляски. Рыбой только воняет, и комары кусают, – по-тёплому усмехается он. – Думаю, ты слышала о трагедии. Это случилось два года назад. В тот день я был там. И в тот день я не только убил весь свой отряд под контролем Сирин, – боль в его взгляде крепнет с каждым словом, но говорить Александр не прекращает. – Я потерял маму.

Он замолкает, то ли подбирая слова, то ли ждёт от меня хоть какой-то реакции, то ли переваривает сказанное, прокручивая случившееся два года назад у себя в голове раз за разом. Уверена, его воспоминания свежи. Подобное никогда не забывается.

– Один человек лишил её пальцев. Она была швеёй до этого. Талантливой мастерицей, к ней обращались богатые господа города. Тем человеком... – Александр сглатывает. – Это чудовище, с которым у меня общая кровь... Которое...

– Ты никогда не назовёшь отцом, – понимаю я.

Капитан кивает.

– Я не смог защитить её.

Снова пауза, снова молчание. Теперь синие глаза ничего не выражают, они опущены, точно Александр не хочет, чтобы его взгляд кто-либо видел.

– Она погибла два года назад под разваленной больницей. Её придавило, ноги были сломаны, а череп расколот. Я вытащил её из завала. – Его пальцы дёргаются. – Мама действительно хорошо меня воспитала, и я ей благодарен за это и ещё за тысячу вещей. Моя мама учила меня, что девушек нужно защищать. Не потому, что я считаю вас слабыми. Как раз наоборот. Сила девушек огромна и удивительна. Но её подавляют те, кто боится вас. И это многие мужчины. Мама всегда говорила мне, что девушек нужно защищать от тех, кто заглушает их силу. Кто ломает их. Кто сравнивает их с грязью. Кто не считает их за людей, а видит в них лишь красивую вещицу или трофей. Такие люди не достойны зваться мужчинами и людьми. Это чудовища. Мама научила меня этому. И после её смерти... После того, как я не смог защитить её... – Его руки останавливаются, но спустя мгновение Александр ласково разминает мои пальцы. – Это мой долг перед вами. Перед ней. Она бы не хотела, чтобы я забывал это. Наверное, я чувствую, что обязан женщинам. Что я должен помогать вам и оберегать, потому что не смог спасти самую дорогую женщину в своей жизни... Мама бы гордилась таким сыном. Во всяком случае, я так надеюсь.

– Александр, я... – Внутри что-то щемит, становится не по себе от того, что я своими расспросами расковыряла столько ран в нём. И сомневаюсь, что эти раны когда-то зажили, а не продолжили кровоточить.

– Ты не виновата. Ты же не знала. И это неважно. Главное, что тебе стало легче.

Он вытирает слёзы с моего заплаканного лица, глядя на него с особой нежностью, точно смотрит на самое дорогое и ценное в своей жизни. В глубоких глазах мелькает необычайная теплота, будто перед ним не я – обычная стражница из его отряда – а та, кого он боится потерять и кого готов удерживать рядом с собой, не желая отпускать.

Прижимаюсь к нему, уткнув голову в его плечо и сжав руки у груди. Александр обнимает меня за плечи, поглаживая по волосам и спине. От него пахнет лесом, квасом, чей хмельной аромат не вызывает во мне отвращения, холодом, свежеиспечёнными баранками и дождём.

– Что тебя так напугало? – Его мягкий голос обволакивает меня одеялом тепла и спокойствия, и я наконец перестаю дрожать.

– Это сложно.

– Я пойму. Расскажи, я помогу тебе.

– Я не смогу...

– Сможешь, если попробуешь.

Дрожь возвращается, и, будто ощутив это, Александр баюкает меня, как ребёнка, которому приснился кошмар; как котёнка, который еле убежал от своры собак; как близкого и родного человека, которому нужна помощь.

Не знаю, сколько мы сидим так: в обнимку, на земле, рядом с безлюдным полигоном. К белым краям кафтана прилипают трава и кусочки земли, но ни меня, ни Александра это не волнует. Кажется, есть только мы с ним. Только этот момент, который мы, прижавшись друг к другу, делим с собой.

– Моя мама продала меня, – начинаю я едва слышным шёпотом. – Продала старому и богатому боярину. Продала, как вещь, в мой же день рождения. Я должна была стать его женой, мне тогда было тринадцать. Возраст не остановил его. Он... чуть не надругался надо мной, – голос соскальзывает, превращаясь в жалкий и ничтожный писк. – Всё это случилось перед пожаром. Он же и убил меня. Оставил шрам на груди. Было больно, – зачем-то перехожу на гневный шёпот, до боли сжимая кулаки и впиваясь ногтями в кожу. – Я сбежала. Так я и попала в училище, а уже там встретила его. Его звали... Его зовут...

Новая волна слёз подбирается ко мне быстрыми шагами, и в ней собираются все ночные кошмары и каждое болезненное воспоминание прошлого, чьи страницы давно пора отпустить, а лучше – сжечь. Но пока они сжигают лишь меня очередным приступом, от которого сердце боязливо скукоживается в комок, а клыки и когти тревоги кромсают горло и грудь.

– Его зовут Таислав Черменский, – выдыхаю я ненавистное имя, после которого на языке остаётся привкус желчи. – Мы учились вместе, но на третьем году он перевёлся в особый легион, – громко всхлипываю. – Я была единственной девушкой в училище. А он – генеральский сын – был красив. Сначала мы дружили. А потом... это переросло в нечто большее, – шмыгаю носом. – Во всяком случае, так думала я, но не он. Таислав просил близости. Просил ему отдаться. Мне было пятнадцать, и я... Наверное, я всё же любила его. Или испытывала что-то похожее. Или хотела испытывать – не знаю. Он говорил, что я особенная, что я не такая, как другие девушки. То была ложь, я её чувствовала, но не верила. Не хотела верить, потому что хотела думать, что меня любят. – Слёзы катятся по щекам, ударяясь об сильные плечи Александра, который внимательно слушает меня, не перебивая и давая выговориться. – Я отказывала ему. Он обижался, говорил, что я не люблю его, раз не делаю так, как хочет он. Он мог не разговаривать со мной, мог кричать, когда я снова отказывала. Я думала... думала, что виновата. Что должна сделать это, должна доказать свою любовь, должна переступить через себя ради него... Он долго упрашивал, говоря, что я обязана это сделать. – Сглатываю ком, чувствуя внутри горечь. – Это случилось ночью. Мы встретились, я не думала, что это случится... Он... он просто взял то, что хотел. Когда я кричала, он заткнул мне рот. Мы были не одни.

– Он не мог... – Александр впервые что-либо говорит за это долгое время, и в его интонации прослеживается искрящиеся злость.

– Мог. Он рассказал другим кадетам. Они пришли... посмотреть. Кричали, смотрели, смеялись, вставали в очередь, просились быть следующими, держали меня, когда я вырывалась, пока он делал то, что хотел. Мне было больно. И страшно. Это прекратилось, когда на мои крики прибежала повариха – тётушка Оливена. Добрейшей души женщина. Она помогла мне, разогнала юношей, а после повела меня к Зыбину, которому и рассказала, что со мной сотворили. Тот ничего не сделал. Сказал лишь, что это естественно для мужчин. Что я не должна была сопротивляться. Что я сама виновата, раз вызвала у Таислава такое желание. На следующий день Таислав сказал то же самое. Попросил повторить. Но неужели... – Плечи трясутся. – Неужели я впрямь виновата в этом?

– Нет, – твёрдо произносит Александра. – Ты не виновата, и никогда – слышишь? – никогда так не думай. Мне жаль, что тебе пришлось это вынести. – Отстраняюсь от него, неуклюже размазывая слёзы по щекам и убирая сопли. Руки капитана крепко сжимают мои плечи, а его лицо выражает лишь одно: злость. Несокрушимую и разрушительную ярость, что способна раздробить горы на части, сжечь весь мир горящими цепями своей силы, осушить моря одним лишь дыханием, убить каждого, кого коснётся её пламенная и чудовищная рука, заставить врагов бесконечно истекать кровью велением мысли.

Никогда не видела его таким. Даже когда Александр накричал на меня, он не был таким злым и готовым рвать и метать всё на своём пути. Сейчас же он выглядит именно так, если не страшнее.

Но почему-то я не вздрагиваю, не пытаюсь отпрянуть или вырваться их его рук. Эта ярость не направлена на меня. Её сила держится на цепи, чьи звенья лопнут тогда, когда Александр позволит. Он сдерживает её и делает это намеренно, зная, что позволит оковам порваться в нужный момент.

– Он заслуживает наказания, – его тон полон этой силы, но звучит так же, как и обычно: умеренно, спокойно и решительно.

– Александр, я не уверена...

– Скажи, ты бы хотела, чтобы он поплатился? Чтобы он страдал за ту боль, что причинил тебе и, возможно, не только тебе?

– Святые учат не такому.

– Аня, пожалуйста, хотя бы на миг перестань думать о святых. Отступись ненадолго от своей веры ради себя самой. Я не спорю, вера – это прекрасно, но почему она должна вредить тебе, почему она должна останавливать тебя и оставлять внутри страх, с которым ты борешься в одиночку? Позволь мне присоединиться к этому бою. Позволь помочь тебе. Святые тебя ничему не научат, они мертвы. А ты жива.

– Я...

– Ты хочешь этого? Просто ответь.

Слабо киваю, понимая, что это то решение, которое я хочу.

Александр целует мою руку, едва прикасаясь к ней удивительно холодными губами. А после встаёт, помогая подняться и мне.