Колыбельная тьмы мертвецов

Аня

И как только хромающий страж нам поможет?! Задавая себе этот вопрос и не найдя ответа, я бегу, не отрывая ладони от кровоточащей руки, которую я повредила в попытке увернуться от упырей. Вдогонку мне доносятся шипение тварей и огненный треск. Молюсь всем святым, чтобы Александр выжил. И одновременно с этой надеждой вспоминаю его недавние слова.

Он не хочет жить. Но, может, он сказал это на эмоциях? Ведь не может он...

Трясу головой, отбрасывая ненужные мысли. Сейчас нужно продолжить бежать, найти Ру и возвращаться к капитану. В голове звенит мысль, что нужно воротиться сейчас, не искать стражника с повреждённой ногой. Ведь чем дольше я бегу и выискиваю знакомую рыжую голову, тем меньше сил остаётся у Александра на борьбу с ордой упырей.

В прошлый раз я еле успела помолиться нужной святой, чтобы вытащить Александра из реки. Сейчас же времени так же мало, дорог каждый миг.

Чуть не сталкиваюсь лбом с высоким стражником, идущим так быстро, как только позволяет его нога. Тяжело дыша и видя меня, Ру выдаёт:

– Да чтоб... Да чтоб я ещё раз... Этот грёбаный вывих... – пыхтит он, когда я вцепляюсь в его грудки, интенсивно встряхивая и приводя в себя.

– Александр в опасности! Нам нужно бежать! – Не дожидаясь его согласия, вместо которого идёт быстрый ряд незнакомых мне слов, я бросаюсь туда, откуда и бежала. Громко чертыхнувшись на своём языке, Ру несётся за мной, сменив быстрый шаг на бег.

Трясущимися руками накручиваю нити на крест, обращаясь к Санкт-Илье. Слух, зрение и обоняние обостряются, так я быстрее найду Александра. Вот только стук его сердца я не слышу. В воздухе витает моё сердцебиение, я различаю частые удары Ру, но не слышу те, которые и ищу.

Зато чувствую запах крови. Он становится сильней с каждым моим шагом, как тут... В глазах темнеет, я резко валюсь на землю, скатившись с низкого склона, и хватаюсь за голову, которая, кажется, вот-вот разорвётся на части.

Снова то странное ощущение, что ударило во время отборочных. Кругом тишина, внутри разрастается пустота, что поглощает и давит. Кажется, всё замирает. Нет ни звуков, ни запахов, ни чего-либо ещё. Ничего не вижу, даже землю под собственными ногами.

Всё приходит в норму внезапным толчком, будто я выныриваю из воды из-за нехватки воздуха и с жадностью его глотаю. К запаху крови присоединяется ещё один шлейф, который я чувствовала лишь единожды, но запомнила навечно.

Смерть.

Мне помогает встать подошедший Ру, выглядящий обеспокоенным, но вопросов он не задаёт. Возобновляю бег, как и страж, который, несмотря на вывихнутую ногу, продолжает следовать за мной.

Вдали от нас полыхает вихрь огня, чья высота доходит до верхушек самых высоких деревьев. Но пламя тухнет точно по щелчку пальцев, превращаясь в жалкие искры. Мы же практически приближаемся к нужному месту, с неба сыпется серый пепел, падая на мои плечи и волосы. На земле алеют брызги тёмной крови, а под кронами деревьев беспомощно лежит, совершенно не шевелясь...

– Нет! – срываюсь я на крик. – Нет, нет, нет!

Голос дрожит, рук касаются ледяные мурашки, сердце падает вниз, разбиваясь вдребезги на мельчайшие кусочки, что покрываются толстой корой скорби, переходящей в злость. Кидаюсь к Александру, чьё тело представляет собой страшное кровавое месиво. Но меня останавливает сильная рука Ру.

– Не надо, – шепчет он.

– Пусти! – вырываюсь я, но страж держит крепко, точно не хочет подпускать меня к капитану, чья жизнь уже безвозвратно ушла. – Пусти!

Накручиваю нити на крест одной рукой, намереваясь атаковать Ру, чтобы тот отпустил меня. Он непреклонен, но крест не отбирает, а лишь тоскливо глядит мне в глаза. Пинаюсь и царапаюсь, но Ру никак не реагирует, продолжая меня удерживать. Гляжу на Александра, который... шевелится.

Он дёргается в мелкой дрожи, а его раны затягиваются с небывалой скоростью. Вместо багряной дыры живот зарастает бледной кожей. Лицо возвращает себе прежнюю красоту и очарование, грудь становится чистой, без единой раны. Вскоре кровь остаётся лишь на земле и одежде Александра, который резко вскакивает, выплёвывая сгустки крови. Его рука ложится на грудь: туда, где бьётся сердце. А после он поворачивает голову в нашу сторону и встречается взглядом со мной.

– Александр... – едва слышно произношу я, прекратив вырываться. Но крест с навязанными нитями по-прежнему сжат у меня в руке.

Александр был мёртв. Он не мог выжить при таких ранах, смерть в его случае должна была наступить мгновенно. Тогда почему?.. Тогда почему он жив?

Если только... Если только Александр не стал новой нечистью, вид которой доселе был неизвестен.

А если это так, то мне, как стражу Ордена, остаётся только одно.

И я бы напала, если бы Ру не среагировал быстрей, надавив на шею, из-за чего мир вокруг расплывается, а я проваливаюсь во тьму.

***

Мне снится странный сон. Странный он потому, что в точности повторяет мои воспоминания. Давние, но свежие.

Мать решила взять мою судьбу в свои руки, когда в деревню приехал старый боярин – Люборад Заможный, решивший обосноваться в Лачуге на лето. Уж слишком его привлёк пейзаж селения, слишком ему понравилась умиротворяющая тишина, что нарушалась только звуками природы, слишком пришлись ему по вкусу местные обычаи и нравы. Заможный настолько проникся Лачугой, что в скором времени на территории деревни стоял терем огромных размеров, где и жил боярин.

Мать называла появление такое влиятельного человека чудом:

– Возродится наша Лачужка, – приговаривала она. – Вот увидишь, Анька, господинушка Заможный возьмётся за нашу деревеньку, да засияет она.

Я же считала иначе. Единственное, на что был способен Заможный, так это лениво ходить по деревне в боярском тёмно-зелёном кафтане с длинными рукавами и с прищуренными глазами глядеть на природу, томно вздыхая.

Заможный походил на огромную жабу с четырьмя подбородками. У него даже шеи не было видно, настолько тело боярина заплыло жиром. Губы у него толстые, он постоянно противно причмокивал, особенно когда видел что-то, что ему очень нравилось. Лицо у него сморщенное, глаза мелкие, как у свиньи. Голос визгливый, походка медленная, ноги короткие. Волос у него было настолько мало, что если бы подул самый лёгкий ветерок, то в этот же миг башка боярина превратилась бы в сияющую лысину.

Благо, появлялся Заможный только летом. И в это жаркое время года мою мать было не узнать.

Она аж расцвела на глазах: каждый день надевала свой лучший сарафан, волосы укладывала в аккуратную косу, щёки тёрла до алого румянца. Даже улыбалась чаще. Я прекрасно понимала, почему она так делает. И всё это мне не нравилось. В душе поселилось странное ощущение неизбежной опасности, и эта тревога усиливалась с каждым днём, который Заможный проводил в деревне. Я старалась как можно реже пересекаться с этим мерзким типом, однако судьба сыграла со мной злую шутку.

Тогда праздновался Навий день38, а мне исполнилось тринадцать, и уже летом я могла пройти отбор в училище для будущих стражей (38Не имею ни малейшего понятия, почему люди Великомира празднуют день почитания мёртвых в первый день весны, когда всё должно расцвести и запеть жизнью. Хотя погодка в Великомире такая, что зацветёт всё и запахнет только в апреле, а то и в мае. В Навий день принято относить на могилы требы – подношения для мёртвых. Это может быть еда или любые другие вещи, но сделаны они должны быть своими руками. Так как захоронение – это некая привилегия, то чаще всего требы оставляют у распахнутых окон или на пороге двери. В этот же день принято прощаться с зимой. Но прощаются, видимо, крайне хреново, ибо грёбаный снег ещё долго лежит. Люди сжигают чучело, которое нарекают именем богини смерти. Думаю, именно поэтому зима не покидает земли Великомира даже весной. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский). Матери я ничего об этом не говорила, зная, как та отнесётся к моей мечте. Я хотела договориться с отцом Алёшки, чтобы тот отвёз и сына, и меня в столицу.

Тот день мог пройти тихо, безо всяких событий и происшествий, если бы расписные сани не остановились рядом с нашей избушкой. Это могло значить только одно: неожиданный приезд Заможного ничем хорошим не закончится.

Я подумывала спрятаться в подвале от старика, походившего на жабу. Но мать насильно заставила меня сидеть на кухне, распивая вместе с Заможным горький напиток из трав.

Мать кружила над гостем, точно пчела над пышным цветком.

– Ох, милый наш Люборадушка, – лепетала она, доставая с полок твёрдые сухари с изюмом. Представив, как боярин ломает оставшиеся зубы об эти булыжники, я мысленно улыбнулась. – Предупредили бы, чтоб я подготовилась. Кушайте-кушайте, пейте да побольше. Мы всегда рады таким прелестным гостям, как вы.

– Вы слишком любезны, Прасковья. – Заможный постоянно растягивал гласные, и его голос ещё больше походил на визг свиньи. – И дочурка ваша очень уж прелестная и милая.

Свиные глазки уставились на меня, а толстые губы противно причмокнули.

– Анютка-то? – немного удивлённо переспросила Прасковья, но тут же взяла в себя руки. – Да, моя девочка такая. Моя отрада и забота. – Мать подлетела ко мне и с неожиданной нежностью погладила по волосам. – Вырастит, такой красавицей будет! В девках долго сидеть не будет, сразу кто-то да найдётся! Хотя женишка ей уже пора искать. Двенадцать скоро стукнет.

– Мне тринадцать, – резко возразила я, но мать не обратила внимание на замечание.

Мне не понравился не только фальшиво нежный голосок матери, но и упоминание о замужестве. Я никогда не видела себя в роли примерной домохозяйки, хранительницы семейного очага, услужливой жёнушки, но всё это пророчила мне мать. Я считала себя бойцом, мечтала сражаться с нечистью, принося пользу людям. Но мало кто способен понять такие мечты, особенно если о них грезит девушка.

– Вы знаете, Прасковья, – протянул Заможный, и от его свиного вопля у меня уши заложило. – Мальчики всегда рождались редко. – Мелкие кабаньи глаза упёрлись в меня, как в сочный кусок мяса. Меня же передёрнуло от его взгляда, и я опустила глаза в деревянный стол, смотря на тёмно-коричневую поверхность с занозами.

– И не говорите, – посетовала мать. – В нашей Лачуге один Алёшка годится, да дури в его башке так много, что я свою кровиночку ему не отдам! – неожиданно заявила она. – Да и семейка у мальчонки не из лучших.

– У него хорошая семья! – вмешалась я, возмутившись от оскорблений моего лучшего друга, но мама меня не слушала, а продолжила любезничать с боярином.

Я же продумывала, как мне поскорей уйти и не возвращаться домой до самой ночи. Заможный так и не притронулся ни к сухарям, ни к засохшей пастиле, которая по виду напоминала скукожившийся кусочек яблока, ни к прозрачному травяному напитку, чей вкус такой же, как и болотная вода. Всё это время боярин смотрел на меня, точно оценивал новую диковинку, которую желал приобрести и поставить на полочку к остальным украшениям, что радуют его мелкие глаза.

– Прасковья, я бы хотел переговорить с вами по поводу одного дельца, – важно произнёс Заможный.

Меня два раза уговаривать не надо, а намёк я поняла сразу, в отличие от дела, по которому боярин и переговаривался с моей мамой. Я побежала в спальню, оставляя взрослых одних, и хотела по-быстрому улизнуть к Алёшке, захватив перед этим карманный ножик, который мне подарил Дамир – брат моего друга. Лезвие было надёжно спрятано в полу спальни между досками. Достав ножик, убрала его под сапог и уже собралась перелезать на улицу через окно, как с кухни меня окликнул мамин голос:

– Аня, немедленно иди сюда!

Чертыхнувшись так, что мне бы точно влетело, если бы это услышал кто-то из взрослых, я покорно вернулась на кухню, здраво поразмыслив, что меня наверняка ждёт избиение в случае побега. У двери стоял Люборад Заможный, уже одетый в меховой тулуп, пуговицы которого едва держались, чтобы не лопнуть на вздувшемся животе.

– Вот она, моя красавица! – сказала мать, резко дёрнув меня за руку, притягивая к себе. Пальцами она расчёсывала мне спутанные волосы, заплетая их в косу. И краем глаза я заметила красную, немного выцветавшую ленту, что вплеталась в мои волосы. – Вещей у неё немного, да и не понадобятся теперь! – с радостью в голосе произнесла мать, всё больше и больше вгоняя меня в замешательство.

Уже хотела спросить, какого лешего здесь творится, как слово взял Заможный:

– Не утруждайтесь, Прасковья, – он причмокнул губами. – Моя милая жена ни в чём не будет нуждаться. Да, деньги мой слуга занесёт к вечеру...

– Жена?! – не выдержала я, переводя глаза то на маму, то на противного боярина. Правда, точно меткая стрела, дошла быстро, до самой глубины сердца, но вот принять её – дело совершенно другое. Она точно яд, распространяющийся по телу медленно, но крайне болезненно, из-за чего сложно понять: бежит ли по телу отрава, то ли это просто резкий приступ головной боли.

Отшатнувшись от матери, которая не мешкая продала меня старому боярину, я сморгнула слёзы. Морщинистая рука легла мне на плечо, крепко сжав, как соломенную куклу, но я грубо вырвалась.

– Аня! Прекрати немедля свои капризы! – потребовала мать. – Всё уже решено!

– Решено?! Уж не знаю кем решено, но точно не мной!

Рука матери взлетела вверх и отвесила мне хлёсткую пощёчину, от которой мигом загорела щека.

– Ты должна быть благодарна мне, мелкая дрянь! – прошипела она. – Я всю свою жизнь убила на тебя, я всегда делала так, как лучше тебе! Господин Заможный богат и влиятелен, это лучшая партия для тебя!

Я никогда не хотела замуж. Но моё мнение так же никогда и не учитывалось. Поэтому, прижимая ладонь к горящей щеке и сдерживая обжигающие слёзы внутри, я, прибывая точно в забвении, села в боярские сани. Было холодно. И на улице, и внутри. Заможный даже не прикрыл меня звериной шкурой, что лежала в санях. Путь оказался недолгим – до красочного терема, но мне показалось, что это время длилось бесконечно. Время, что перерезало мою жизнь раз и навсегда. Отрезало мечту, лишило надежд, воплотило мой страх в реальность.

Уже в доме Заможный рассказал мне, что свадьба состоится ближе к апрелю, когда весь снег растает. Боярин описывал пышное празднество, на которое явятся самые влиятельные господа, даже сам царь. Я слушала вполуха, думая, как мне сбежать раз и навсегда: покинуть Лачугу, дойти до столицы и поступить в училище. Я была напугана, и если Заможный и заметил это, то мой страх ему нравился. Он гладил меня по щеке, говоря, что свадебное платье будет самым красивым. Проводил толстым и морщинистым пальцем по губам, тихо приговаривая, что ждать он не будет. Трогал за грудь, что ещё даже не выросла, противно хихикая и приговаривая, что всё ещё впереди. Говорил, что я неиспорченная, что я чистая, что ему это нравится, что ему повезло, что он счастлив, что я буду счастлива.

Называл глупой, когда я, злясь, отбрасывала его мясистые руки. Кричал и ударял, когда я проклинала его, пытаясь выбежать за дверь. Предупреждал, что любит послушных. Угрожал, что в случае неподчинения он заставит меня пожалеть об этом.

Когда уже стемнело, Заможный повёл меня в свои покои, пока я упиралась. Уже там он усадил меня перед зеркалом и примерял броские украшения, как на куклу, ожидая, что я сменю гнев на милость. Я молчала, когда он подносил очередную гривну к шее, и метала взглядом молнии. Боярин был уверен, что это мои капризы, рано или поздно я растаю под его давлением или же смирюсь. Или он меня заставит.

Худшее началось ближе к ночи.

Это было страшно. Это было мерзко. Это было больно.

Сначала он расплёл мои волосы, взбил их руками. Толкнул на кровать. После упал сам, едва не придавив меня. Его четыре подбородка нависли надо мной, мелкие глаза пробежались по ключицам, толстые пальцы занялись завязками на сарафане, а после Заможный сдёрнул одёжку с меня, оставив в одной лишь тонкой рубахе. Внутри колотил страх такой силы, что я едва не упала в обморок, а моё сердце чуть не взорвалось от кошмара, что надвигался на меня в виде старика с похабной ухмылкой. Он сбросил охабень, завозился со штанами, и тогда я решила рискнуть.

Медленно согнула ногу в колени, пока Заможный ощупывал мои бёдра, сунув ладони под рубаху и касаясь голой кожи. Тяжело сглотнув, я нащупала в ноге мелкий ножик. Резко дёрнула рукой, занесла её и...

– Мелкая шлюха, – сплюнул Заможный, сжав моё запястье так, что оно побелело. – Я тебе говорил, дрянная сука, ты принадлежишь мне!

Страх накрыл меня, от него закружилась голова и сжались лёгкие. Пересилив себя, я со всей силы ударила боярина коленом прямо в пах. Его лицо исказилось от боли и злости, и Заможный, вырвав мой нож, провёл лезвием по моей груди, и то глубоко врезалось в кожу.

Вскрикнув от агонии, что кольцом обхватила меня, я столкнула боярина с кровати. Старик лишь охнул, а я, истекая кровью, побежала к выходу. Мчась по лестнице вниз, я держалась за рану, пытаясь не упасть, и слышала вдогонку проклятия и приказы задержать меня. Но слуги отреагировали медленно, лишь тогда, когда я выбежала на тёмную улицу, несясь по сугробам, на которые капала кровь.

Остановилась я лишь в лесу. А точнее – упала замертво. В глазах меркло, сердце добивало последние удары, дышать становилось всё трудней и невозможней. В голове плакала лишь одна мысль о том, что смерть подобралась ко мне вплотную.

И коснулась меня, унося жизнь.

– Нет! – Резко вскакиваю с кровати, тяжело дыша. Сердце колотится так, точно вот-вот выпрыгнет из груди. Лицо липкое от пота, а запястье левой руки бережно и тщательно перевязано чистой тканью.

Одета я в одну лишь рубаху, только длинную, а не ту, в которой была. Ткань жёсткая, напоминает одежду, в которой я и была в тот день. В его кровати. В его руках. В его власти...

Трясущимися от страха руками растягиваю ворот рубахи, глядя на грудь. А точнее – на длинную полосу шрама, что тянется от правой стороны груди до живота. Он остался на моём теле в ту ночь, когда я лишилась всего дважды: сначала меня продали боярину, а затем я смотрела, как огонь пожирает мою деревню вместе с уже мёртвыми людьми.

Что произошло в тот день – я не знаю. Я задаюсь этим вопросом постоянно, пытаюсь найти разумное объяснение, но всё равно теряюсь в догадках, путаюсь в предположениях. Кажется, верный вариант рядом, но он петляет, ускользает из рук, смеётся над моим бессилием.

Теперь же к этому вопросу добавился другой. Почему я выжила тогда?

Рана была смертельная, боль от ножа, что пронзил меня во сне и несколько лет назад, набухает внутри. Я не могла выжить. Помню, как я упала в снег лицом, но теперь в воспоминаниях эта белая перина окрашивается в кроваво-алый, а в груди зреет зверское жжение. Но одновременно в этим я помню, как очнулась. Открыла глаза, встала, дрожа от мороза, заметила дым в стороне, побежала к деревне, а снег хрустел под ногами.

Но рана... Она зажила, оставив шрам.

Почему?.. Почему я даже не обратила на это внимание? Неужели настолько была потрясена гибелью своей родины?

– Да чтоб меня, – едва раскрывая рот, шепчу я, понимая одну страшную вещь.

Я умирала пять лет назад. И точно такое же ощущение посетило меня совсем недавно: когда погибли кадеты.

Все, кроме меня.

Получается, тогда я умерла, но вернулась к жизни. А раз так, то наверняка моё тело было иссечено тем же кошмарным образом, что и остальные трупы. Но всё зажило, не оставив даже мелкой царапины. Взгляд натыкается на забинтованную руку. Снимаю повязки, искренне надеясь увидеть тёмно-кровавые полосы, покрывшееся жёсткой коркой.

Но кожа чистая. Гладкая. Будто я никогда и не получала никаких ранений.

Раны и раньше быстро заживали, просто меня постоянно что-то отвлекало. Жердяй оставил мне рваные полосы на шее, но я и думать о них забыла, когда узнала про следующее задание. Ырка вгрызлась мне в ногу, однако этот факт вылетел из головы, стоило мне услышать о полученном штрафе из-за сожжённого поля.

Всё это время так много вопросов были у меня прямо под носом. Вот только ответы явно зарыты гораздо глубже.

Стук в дверь пробуждает меня от горьких мыслей. Дверь со скрипом растворяется, и на пороге стоит Александр, держа поднос с кружкой молока и тарелкой нарезанного хлеба.

– Рад, что ты очнулась, – говорит он, проходя в комнату и ставя поднос на узкий столик, а сам садится на соседнюю койку.

– Ты жив, – мрачно произношу я, оглядывая капитана, который выглядит так, точно провёл всю ночь в сладких сновидениях, а не в лесу, сражаясь с упырями.

– Как видишь.

– Кто ты?

– Александр Демидов, капитан Ордена Святовита, – невозмутимым тоном произносит он.

– Я не об этом. Кто ты есть? Кем или чем ты являешься? – Я опасливо держусь от него на расстоянии, да и сам Александр не подходит ближе. Взглядом обегаю комнату, ища что-нибудь, чем можно защититься. И на столике, куда Александр и поставил поднос с кружкой горячего молока и ломтиками свежего хлеба, лежит мой крест.

– Можешь взять, – неожиданно говорит он, заставив меня посмотреть в его глубокие синие глаза. – Я про крест. Конечно, можешь взять и хлеб с молоком, чтобы набраться сил.

– Где Ру?

– Внизу, хохочет со старшиной, рассказывая тому анекдоты из Талора, – Александр говорит правду.

– Кто ты? – повторяю я свой первый вопрос. Капитан вздыхает и запрокидывает одну ногу на другую. Я же тем временем беру со стола крест, чьи концы впиваются в ладонь. – Ты был мёртв, Александр, – говорю я, нарушив затянувшееся молчание. Александр всё ещё не отвечает, поэтому я продолжаю: – Я чувствовала твою смерть. Я видела её. Люди не выживают после такого. Твоё сердце не билось...

– Оно никогда не бьётся, – внезапно прерывает он. – Точнее, билось раньше. Шесть лет назад.

– Почему?

– Я не знаю. – Я бы возразила, начала давить на него, требуя правды. Но именно правду я и чувствую. Именно её Александр и произнёс. – Я не знаю, почему так. Умирал я часто. Пытался утопиться, сжечь себя заживо, сброситься с громадной высоты, перерезать себе горло, вены, живот, всё, что угодно. И несмотря на все попытки сдохнуть, я всё ещё хожу по этой грёбаной земле, разговариваю сейчас с тобой, хотя уже должен был отправиться на перерождение, переродиться и прожить первые года.

В его словах меня многое пугает и вызывает массу вопросов, но среди всего этого есть то, что заставляет меня замереть в ступоре, проникнуться непониманием и испытать самый настоящий ужас.

– Ты убивал себя? – пересохшим голосом спрашиваю я, не в силах поверить, что такой человек, как Александр, способен раз за разом лишать себя жизни по собственной же воле. Это всё равно как представить, что Луиза разводит пушистых кроликов на ферме, Данияр смеётся над глупой шуткой про улитку, Ру отбирает пастилу у ребёнка, а Есений нормально говорит. Это попросту не укладывается в голове.

– Раз за разом, – подтверждает Александр. – Впервые моя смерть случилась в гнезде упырей, когда я расправился с тварями. Тогда моё сердце прекратило биться. Затем я погиб, утонув в озере, где был водяной39 (39Водяной – своевольная нечисть, может вредить людям, а иногда любит беседовать с ними. Вместо ног у него рыбий хвост, а сам он выглядит как обрюзгший старик с выпученными глазами, зеленоватой и склизкой кожей и длинной бородой. Опутан тиной. Водяной опасен тем, что запросто может утащить на дно зазевавшегося человека, чтобы поразвлечься с ним или отдать другой нечисти, что делит с ним среду обитания. При приближении жертвы громко хлопает в ладоши, радуясь предстоящему веселью. Живёт, безусловно, в воде, где ж ему ещё обитать с таким-то названием? Не терпит железо и медь, они только разозлят его. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский). И снова выжил. Впервые я убил себя сам полгода спустя. Вонзил нож в горло. Меня нашёл Тузов, который обо всём знал. И попытки я не прекратил.

– Но почему? Почему ты так хочешь умереть?

– А разве я жив? – он грустно усмехается. – Я не нуждаюсь во сне, еде, других человеческих потребностей. Я даже не уверен, чувствую ли я что-либо или только внушаю, не желая забывать. Моё сердце не бьётся, внутри холодно, тихо и пусто. Это нельзя назвать жизнью.

– Тогда почему ты хочешь именно умереть? – не унимаюсь я. – Ты ищешь способы как покончить с собой, но почему ты не пытаешься найти способы как эту жизнь вернуть?!

– Мёртвое должно оставаться мёртвым. Кому, как не стражу, знать эти законы.

Здесь я полностью согласна с Александром. Мёртвое действительно должно оставаться мёртвым, но в некоторых случаях не остаётся. И такими случаями является вся нечисть, что некогда была людьми. Является ли нечистью Александр? Навряд ли, потому как от нечисти можно избавиться, её можно превратить в пепел, а душу отправить в Навь, где она и должна быть с момента своей смерти. Александр же множество раз убивал себя, но остаётся в мире Яви40 до сих пор (40Явью народ называют мир, в котором человек живёт с рождения и до смерти. Люди настолько привыкли к названиям, что даже такие простые вещи получили их. Явь – это видимый людской мир, и его мы делим с нечистью и духами. Иногда в Явь заглядывают боги, но ничем хорошим такое не заканчивается. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский).

Я тоже умирала, целых два раза. Но почему-то первая моя смерть выскочила из головы, лежала где-то в глубине сознания, не желая становится чётким воспоминанием. Теперь же этот отрывок прошлого вломился в мысли, сорвав все цепи и двери, что удерживали его.

Неужели таким же отрывком является и то, что убило кадетов несколько недель назад? Я была там, я точно всё видела, но не помню.

Почему я так многого не помню?

– Но твоё сердце билось! – резко вспоминаю я. – Когда я вытащила тебя со дна реки, я проверяла пульс, и оно точно билось!

– Оно бьётся, – не отрицает Александр. – Но это случается редко. В те моменты, когда ко мне прикасаешься ты.

Он не шевелится, не подходит ближе, как сделал бы любой мужчина на его месте. Лишь спокойно сидит, ожидая моего ответа. Возможно, разрешения. Возможно, просто выжидает из вежливости, что иссякнет со временем. Я же не знаю, что и сказать, потому что всё это похоже на обман. Все слова звучат так, будто их выдумывали на ходу, добавляя детали, стараясь следовать логике, построенной наспех. Но лжи – того самого горького вранья – я не ощущаю, как бы не хотела и не искала. Её попросту нет, потому как слова полны чистой истины, которая пеплом ощущается на языке.

– Можешь сама проверить, – Александр кивает на крест, восприняв моё молчание как отрицание того, что очевидно и мне, и ему.

Прислушиваюсь к его совету и обращаюсь к Санкт-Илье, обостряя слух. Внизу царят хохот и весёлые разговоры, в других комнатах тихо, а в этой лишь слышно моё сердцебиение и наше с Александром дыхание. Но вот его сердце молчит.

Вытягиваю руку вперёд, молча подзывая капитана к себе. Тот подходит не сразу, сначала удивляется и мешкает, но потом встаёт и осторожно касается моей руки, точно ждёт, что я тотчас её вырву. Его глаза смотрят лишь на меня, лицо ничего не выражает, а мою ладонь он по-прежнему держит с несвойственной ему неуверенностью.

Мягко прикасаюсь к взбухшей тёмно-синей вене, проверяя пульс. Он редкий, но сильный, как будто сердце Александра хочет насыться своим биением, но вместе с этим и растянуть его как можно дольше. Губы капитана поджаты, он ничего не говорит, а я тем временем зачем-то считаю удары.

Раз.

Два.

Три.

Почему-то не убираю руку, когда счёт переваливается за десять. К ним добавляется столько же ударов, а спустя недолгое время ещё. Не отпускаю руку Александра, точно не до конца убедилась, что это правда, что его сердце бьётся лишь при таких странных обстоятельствах. Александр же сидит неподвижно, словно боясь, что при малейшем движении я отпряну от него.

– Но почему? – наконец нарушаю молчание, повисшее в воздухе.

– Мне и самому интересно, – без какого-либо веселья усмехается он, самостоятельно убирая руку. Его лицо мгновенно бледнеет, как и вся кожа, становясь белой, почти как свежевыпавший снег. – Прости меня, – неожиданно произносит он, поправляя рукав кафтана.

Я недоумённо смотрю на него, даже не предполагая, за что он извиняется.

– Мне казалось, что ты решение моей проблемы, – признаётся Александр, отведя взгляд. – Я думал, ты можешь помочь мне...

– Убить себя? – догадываюсь я.

– Да. Прости, что думал так. Я не могу и не хочу просить тебя об этом, потому что знаю...

– Что я буду против? – вновь договариваю я со слабой улыбкой.

– Почти. Ты думаешь, что я хотел тебя использовать? – он говорит так, точно одновременно спрашивает и утверждает.

– Я... У меня и в мыслях такого не было! – заверяю я, понимая, что подобное только что всплыло в голове.

Александр абсолютно прав. Если бы он заявил об этом раньше и при других обстоятельствах, я была бы против. Эта мысль мне не нравится и сейчас, но сомнения всё же есть. В конце концов мёртвое действительно должно оставаться мёртвым. А раз так, то мне тоже следует найти способ убить себя.

Но смерть пугает. Пугает так, что желудок скручивается в тугой узел, в голове и ушах звенит, сознание сужается, в глазах играет тёмная рябь, пальцы холодеют, а все мышцы наливаются свинцом. Смерть прикасалась ко мне, она была рядом со мной, утягивала мою душу туда, где ей, как оказалось, место. Тогда я цеплялась за жизнь, удерживала, не желая отдавать, сдаваться, проиграть в этой борьбе, в которой все терпят поражение.

Я не хочу умирать. Не хочу убивать себя лишь из-за того, что мёртвое должно быть таким. Моё сердце бьётся, я дышу, нуждаюсь в пище, сне и многом другом. Я живу так же, как жила до этого, как жила до рокового дня, когда моя деревня сгорела дотла. С Александром же всё иначе. Он не ощущает жизнь так, как другие, как я. Но разве можно назвать его мёртвым?

Всё это настолько сложно и запутанно, что у меня закипает голова.

– Я умирала до этого, – сама того не ожидая, открываю я правду, которую сама узнала совсем недавно. – Мне было тринадцать. Я не помнила этого до сегодняшнего дня. И во время смерти кадетов я тоже умирала. А ещё мои раны восстанавливаются. Не знаю, насколько быстро, но они заживают, несмотря на степень серьёзности.

– Ты не вспомнила, кто или что убило кадетов?

Мотаю головой.

– Как ты погибла в первый раз?

– Один человек... – голос дрожит при малейшем воспоминании о боярине и его проступке. – Он вонзил мне нож в грудь. Рана была серьёзная. Я как-то умудрилась добежать с ней до леса, а уже там рухнула и... Получается, умерла. Очнулась от запаха дыма.

– Дыма?

– Моя деревня сгорела, – поясняю я.

– В тот же день? Полностью?

– Я единственная, кто выжил.

Александр резко встаёт и подходит к окну, обдумывая мои слова. Он, стоя ко мне спиной, спрашивает стальным голосом:

– Как это произошло? Как случился пожар?

– Я не знаю. Очнулась, когда уже всё горело. Побежала к деревне, все дома были в огне, на земле лежали тела, которые... – сглатываю подступивший ком, – тоже горели. Моя мать умерла, её тело лежало в обломках.

– Но кто устроил пожар? Или что?

– Не знаю. Или не помню, – сокрушённо говорю я.

Капитан молчит, как и я. Пока он находится в раздумьях, я отламываю кусочек мякоти уже остывшего хлеба и отправляю в рот. Молоко стало тёплым, но по-прежнему приятным по вкусу. Александр поворачивается ко мне спустя некоторое время.

– Как называется твоя деревня?

– Лачуга. Её уже нет на картах, да и не было никогда.

– Разберусь, – коротко кидает он, идя к двери.

– Что?.. – Не дослушав меня, Александр выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Возмутившись от такой наглости, я вскакиваю с кровати и тут же хватаюсь за голову, которую пронзает резкая боль. Мыча бранное выражение, отворяю дверь, выходя в длинный коридор. Александра уже нет, поэтому иду к лестнице, шлёпая по деревянному полу босиком.

Спускаюсь вниз, откуда доносится громкий хохот. За столом сидит Ру со старшиной.

– Где Александр? – спрашиваю я у стража, когда он что-то шепелявит на своём родном языке.

– Аня! Как твоё самочувствие?

– Где Александр? – пропустив вопрос Ру мимо ушей, я повторяю свой.

– Он пошёл к конюшням. Сказал, срочное одиночное дело, не требующее отлагательств.

– Одиночное, значит?! – вскипаю я и направляюсь к выходу, наплевав, что одета лишь в рубаху.

Выхожу на улицу и оглядываюсь, ища нужную мне конюшню. Изба большая и крепкая, стойла для лошадей наверняка находятся с задней стороны.

Конюшню я нахожу вовремя: в тот самый момент, как Александр выводит коня на улицу.

– Куда-то собрался, капитан? – интересуюсь я, сложив руки на груди.

– Срочное дело, – размыто объясняет он, поправляя сумку на седле. Заметив мой хмурый взгляд, Александр вздыхает и с раздражением протягивает: – Ты всё равно узнаешь правду.

– Именно.

– Мне нужно своими глазами увидеть твою деревню. Точнее, то, что от неё осталось.

– Я с тобой.

– Нет.

– Да. Это моя деревня, я в ней и родилась, и жила, и умерла там впервые! К тому же я знаю дорогу.

– Второй аргумент гораздо весомей первого, – замечает капитан. – Но ты не поедешь. Ты ранена. – Увидев мою вскинутую бровь, он тут же исправляется: – Может, раны у тебя и заживают, но у тебя точно был шок.

– Сказал тот, кто был мёртв.

– Не распространяйся об этом, – просит он, садясь на Одуванчика. – И не стой босиком.

Он дёргает за поводья, и Одуванчик уже было пускается в бег, как я хватаюсь за край кафтана Александра, потянув на себе. Заржав, конь встаёт на дыбы от испуга, а капитан, не успев покрепче ухватиться, кубарем летит вниз, падая на спину.

– Сдурела?! Когда я говорил, что хочу умереть, я не думал, что ты тотчас попытаешься меня убить! А если бы я себе что-нибудь сломал?!

– На тебе всё заживает быстро.

Капитан встаёт, тихо матерясь, и стряхивает пыль с кафтана. Мрачно оглядывает меня, нахмурив брови, будто уже готовится высказать гневную тираду о том, что я должна беспрекословно подчиняться его приказам. Но, видимо, он решает, что это лишнее и всё равно не подействует на меня, потому как произносит он следующее:

– Долго я тебя ждать не буду.

Довольно улыбаясь, возвращаюсь в постоялый двор и коротко ввожу в курс дела Ру, которому предстоит вернуться в крепость без нас. Тот не расстраивается, а лишь даёт некоторое лекарственные травы на всякий случай, рассказав, какую использовать при определённых ранах. К конюшне возвращаюсь, когда Александр уже собирается трогаться.

***

К Лачуге мы подходим вечером следующего дня. Узнаю тропинки, по которым вместе с матерью ездила в соседний город к капищам. Они такие же неровные, телега постоянно подскакивала на кочках и ямках, когда мы ехали, а мать рассказывала мне о богах, превознося их. Я слушала вполуха, гадая, когда же всё это закончится и я наконец вырвусь на свободу.

На свободу я действительно вырвалась. Но далеко не так, как мечтала.

– Это здесь, – говорю я, когда под копытами лошадей появляется чёрная земля. Сглатываю подступивший ком, который отзывается на языке привкусом гари.

Александр спрыгивает с коня, ведя его дальше за поводья. Следую примеру капитана.

Земля полностью чёрная, выжженная. Кое-где всё ещё остались старые обломки разрушенных домов. Но их мало, выглядят они на голой земле жалкими и ничтожными щепками. Вокруг тихо, только слышны стук копыт и наши собственные шаги. Кидаю взгляд в правую сторону, узнавая место, где раньше стояла изба, в которой я прожила с рождения и до тринадцати лет. Чуть подальше видна самая высокая груда обломков из всех. И эти обуглившиеся доски я тоже узнаю: терем Заможного.

Капитан опускается на колени, прощупывая сгоревшую землю, точно пытаясь что-то найти. В его второй руке зажат крест. Я же стою поодаль, не решаясь подойти ближе. Ёжусь от прохладного ветра.

– Земля не восстанавливается, – наконец произносит Александр, выпрямляясь в полный рост. – Конечно, пожарище был знатный, но земля точно сгорела вчера, а не пять лет назад.

– И что это значит? – не понимаю я.

– Огонь другой. То есть не такой, который уничтожает леса и дома. Не такой, который призываем мы, молясь Санкт-Владимиру. Он другой. Такой же сокрушительный и губительный, но более сильный.

– Более сильный? – ошеломлённо переспрашиваю я, не понимая, какая стихия может быть сильнее огня, что беспощадно пожирает всё на своём пути. Огонь – это смертоносная и опасная сила. Даже вода не всегда помогает против него. А восстановить что-либо после касаний пламени в большинстве случаев невозможно.

Так что может быть сильнее огня? Ещё один огонь? Но почему он отличается?

– Дух, – произносим мы одновременно с Александром.

– Вполне возможно, в этом замешан дух, – продолжает капитан. – А если так, то этот дух до сих пор жив и бродит по Великомиру.

– Но тогда были бы другие подобные случаи, – разумно замечаю я, и Александр соглашается со мной кивком.

– Духи – твари своевольные. Они преследуют лишь собственную выгоду, поэтому не думаю, что дух действовал один.

– Хочешь сказать, дух мог выполнять чей-то приказ?

– Поручение, – поправляет Александр. – За определённую плату. И выяснить это можно одним способом.

– Каким же?

– Спросить у самого духа, конечно же.