Колыбельная тьмы мертвецов

Александр

Иста даёт мне комнату в лучшем постоялом дворе деревни. Спрашивает, где мой рыжий напарник и девушка, но я отвечаю продолжительным молчанием, которым и даю понять, чтобы она убиралась. Внучка старшины смиренно уходит.

Опускаюсь на мягкую койку и закрываю глаза. Наверное, многие стражи на моём месте тут же погрузились бы в долгий и долгожданный сон. Но не я. Я попросту не могу уснуть, так как не нуждаюсь в этом.

И это невыносимо.

Хочется уйти, закрыться ото всех и в первую очередь от себя, исчезнуть хотя бы на несколько часов. И такое возможно только во сне, который недоступен мне.

«Если не хочешь видеть меня в своём отряде, то так тому и быть!»

Неужели она и впрямь уйдёт? Оставит меня? А я вновь потеряю близкого человека. И снова по своей же вине.

Впервые я потерял всё по одной лишь причине: из-за того, что я родился.

Это случилось летом, шесть лет назад. Тогда я работал помощником на пристани и задержался из-за завала на работе в тот проклятый день. Домой я вернулся поздно, ближе к ночи. И первое, что бросилось мне в глаза, это распахнутая дверь. Осознание почему так пришло ровно в тот момент, как меня ударили по голове чем-то тяжёлым, и я отключился на пару часов.

Проснулся я привязанным к стулу. Голова гудела, зрение долго не фокусировалось, а мозг отказывался понимать происходящее. Дошло лишь тогда, когда чья-то сильная рука ударила меня по лицу. А потом ещё раз. И ещё. До тех пор, пока у меня не загорели щёки, а во рту не появился металлический вкус.

Первым, что я услышал, оказалось знакомое, но почему-то молящее и отчаянное щебетание моей матери. Слов я так и не понял, слуха касался лишь её голос, в котором различался просящий тон. Чуть приоткрыв глаза, я наткнулся на мужчину средних лет с иссечённым кривыми рубцами лицом и мощными руками. Именно он приводил меня в чувства. Немного повертев головой, я увидел и маму. Та стояла на коленях, вцепившись в ногу второго незнакомца, чьё лицо скрывала тень, и билась в умоляющих рыданиях.

Заметив, что я открыл глаза, незнакомец с изрезанным шрамами лицом неприятно ухмыльнулся и заговорил:

– Мальчишка очнулся, Всемилостивейший Государь. – Жёсткий голос был полон благоговения перед тем, к кому мужчина обратился.

Кто-то недовольно цокнул языком.

– Богдан. – Голос второго незнакомца походил на сладкий мёд и острое лезвие меча одновременно. Он лился, как мелодия, но пронзал точнее ножа. – Я же просил, не называть меня так при щенке. Прочь! – Этот возглас предназначался маме, но та лишь вцепилась отчаянней, а её крик лился безысходностью:

– Прошу вас, никто не узнает! Он и сам не знает! Мечис...

– Замолчи! – Хозяин холодного и бархатистого голоса грубо отпихнул мою мать, отчего я дёрнулся, собираясь кинуться на помощь, но связанные руки за спиной не дали мне этого сделать. Второй неизвестный же вышел на свет, и я поймал на себе ледяной, колючий и хищный взгляд синих глаз – таких же, как и у меня самого. Аккуратно причёсанные чёрные волосы незнакомца вились, как и мои. Одет мужчина был в обычную льняную рубаху, но излучал при этом силу и могущество.

При его виде все мои внутренности сжались в тугой комок. Если бы не Богдан с рубцами на лице, я бы в жизни не догадался, что передо мной сам царь – Мечислав Ясноликий.

Рядом с царём стояла высокая женщина с обсидиановыми глазами, персиковой кожей, светлыми, как солнечный свет, волосами и миниатюрной родинкой над верхней губой. Голову женщина немного подняла, точно хотела показать насколько я ничтожен перед ней.

В ней я узнал царицу Велину – третью жену царя.

– Эй, щеночек, – презренно бросил Мечислав. – Знаешь, кто я?

– Да, Всемилостивейший Государь, – пролепетал я, глядя в пол. Я не мог смотреть в синие глаза царя, не видя при этом свои.

– Милостив с тобой я не буду, – произнёс он и жестом велел Богдану отойти. Тот чуть к стене не приник, давая царю подойти ко мне.

Я не смел пошевелиться. Голова всё ещё гудела, шея затекла, к горлу подступила тошнота. Кровь отхлынула от лица, стоило Мечиславу взять меня за подбородок нежнейшими пальцами.

– Похож, – произнёс царь, вертя мою голову, и тут же пренебрежительно отбросил её. – Даже слишком.

Богдан протянул царю белый платок, и Мечислав, смиряя меня яростным взглядом, вытер руки. Внутри меня всё похолодело.

Похож? Чем похож и на кого похож? Ответ напросился сразу же, стоило мне вновь увидеть тёмно-синий блеск в глазах царя. Но разве подобное может быть правдой?

Своего отца я не знал и первую встречу с ним представлял не так. Я и подумать не мог, что моим отцом окажется царь Великомира. Любой мальчишка на моём месте загордился бы, обрадовался такой новости. Я же знал, что бастарды не выживают.

Бастарды опасны сами по себе. Одно их существование может привести к катастрофе. Во-первых, пойдут слухи о неверности царя своей избраннице. Конечно, Мечислав женат вот уже третий раз, но все его предыдущие жёны печальным образом погибли. Во-вторых, другие государства могут воспользоваться бастардом, желая получить власть над той или иной страной, усадив на трон послушную куклу. И этих двух пунктов достаточно, чтобы моя жизнь оборвалась в ту же секунду.

– Простите, – робко произнёс я. – Но я не совсем понимаю...

Царь резко схватил меня за волосы, подняв голову так, чтобы я смотрел только на него.

– Объясню простыми словами, щеночек. Ты помеха для всей страны. Одна твоя жалкая жизнь ставит под угрозу всё моё правление. Ты лишний в этом мире. А от всего лишнего необходимо избавляться как можно скорей. Ты, дрянной мальчишка, лишь ошибка в моей жизни. И раз я тебя породил, то кто, если не я, исправит такую оплошность?

– Я не оплошность, – на одном вдохе выпалил я.

– Не показывай зубы тем, кто может вырвать их, лишь шевельнув пальцем. Знаешь, Саня, – унизительное сокращение имени ударило прямо под дых, – я даже не знаю, что с тобой сделать. Или прикончить здесь, или бросить мавкам, или наблюдать, как твоё тощее тело рвут волколаки. Так много вариантов, все одинаково притягивают. Ты должен страдать за своё рождение. Более чем уверен, судженицы35 припасли для тебя именно такую участь (35Судженицы – это духи, определяющие судьбу рождённого ребёнка. Всего их три. Приходят они в полночь, спустя три дня после рождения ребёнка. Судженицы невидимы, но принято встречать их чистым домом. Первая судженица предстаёт маленькой девочкой, которая говорит о юных годах человека. Вторая выглядит взрослой и опытной и определяет судьбу ребёнка: печальная или счастливая. Последняя – дряхлая старуха, и она видит смерть ребёнка. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский).

Царь бросил мою голову, и я больно прикусил язык.

Обида заполнила сердце. Я всю жизнь мечтал увидеться с отцом, узнать, кто он такой, провести с ним время. Всегда представлял его защитником людей, который сражается против нечисти. Но в тринадцать лет я узрел правду. Мой отец, который не заслуживает так зваться, оказался надменным индюком, о котором грезит каждый упырь.

Мечислав подошёл к столу, взяв полуторный меч. Он с нежностью провёл взглядом по лезвию, а затем посмотрел на меня. Ласка и обожание сменились на отвращение.

– Мечислав, пожалуйста, одумайся! – Мама ухватилась за запястье царя, и тот даже повернулся к ней лицом, обозначив, что слушает. – Александр никогда этого не знал, он никому не расскажет, я уж тем более буду молчать! Позволь ему жить, он ни в чём не повинен...

– Дара, – царь выделил её имя так, точно бич рассёк воздух. – Не вынуждай меня переходить к крайним мерам.

– Ты уже к ним перешёл, отвернувшись от своего сына! Я готова умереть ради него, а ты... – её тон с умоляющего сменился на яростный и презренный. – А тебе снова важен лишь ты сам.

Царь ответил холодной улыбкой и грубо отшвырнул мою маму от себя, и та с глухим стоном ударилась об стену. Я снова дёрнулся и опять потерпел неудачу, ощутив всем телом давление бессилия. Оно душило, стремительно распространялось внутри и звенело подобно колоколу, напоминая, что я не могу ничем помочь маме. Та встала, покачиваясь, и уже была готова кинуться за царя, как к её горлу прижалось тонкое остриё серпа, что держала царица Велина.

– Мне избавиться от неё? – последовал короткий вопрос из алых губ царицы.

– Не сейчас, – сухо ответил царь, после чего обратился к Богдану: – Богдан, будь добр, раскали меч.

Богдан достал клубок золотистых нитей, и только тогда я заметил его одежду: тёмно-синий кафтан стража Святовита. И моё сердце, которое в то время ещё билось, вновь заныло разочарованием.

Каждый в Великомире слышал о стражниках Святовита, что защищают честь святых и обычных людей. В первую очередь стражники должны служить именно им, а не царю. Я считал стражей великими людьми, которые рискуют жизнями ради благополучия других. Какое-то время я, как и другие мальчишки, мечтал вступить в Орден Святовита, хотя никогда не верил в святых.

В тот день я увидел истинное лицо стражей Святовита, которые позабыли о своём долге перед невинными людьми и святыми. Они полностью примкнули к царю, упивающемуся в собственной власти.

Богдан тем временем обмотал вокруг лезвия золотые нити, и спустя секунду меч покрылся ярким пламенем, чьи языки отразились в алчных глазах Мечислава.

Царь кивнул стражу, и тот подошёл ко мне сзади, разорвав руками рубаху. Я тут же поёжился от холода, который проник в самую глубь, и взглянул на мать, надеясь найти поддержку в её глазах, которые всегда были полны любви. Забота и желание помочь действительно плескались в её взгляде, но вместе с ними отчётливо читался самый настоящий ужас. Губы мамы безмолвно двигались, точно она пыталась сказать, что рядом со мной и ни за что не оставит.

– Человек – существо хрупкое, – между тем произнёс царь, подходя с пламенным мечом. – Достаточно одного удара в висок, – длинные пальцы Мечислава убрали волосы с моего лица, дотрагиваясь до виска, – и путь в другой мир будет открыт. Переносица может привести к тому же исходу. Что и говорить о солнечном сплетении... И о множестве других точках, делающих наше существование жалким, а нас самих – слишком уязвимыми. Людей убить просто. Каждая линия нашей кожи – это наша слабость. Мы сами по себе слабы, в отличие от нечисти, духов, богов. Люди – слабость этого мира. Безусловно, мы можем стать сильней, умней, хитрей, чтобы растянуть жизнь на лишний десяток. Для этого нужно работать, много изучать и узнавать. Тогда у человека появится возможность подняться на ступеньку повыше. Ты же, щенок, – голос царя сочился самым горьким ядом из всех, что существует, – ты на самом низшем уровне. Ты даже Нави не достоин.

– На низшем?! – хрипло повторил я, чувствуя отвращение к царю и его холодным прикосновениям. – Если это так, меня бы здесь не было. Признай, что боишься меня.

Богдан встрепенулся, наверняка намереваясь выбить мне все внутренности за такие слова, однако Мечислав остановил стража велением руки. Его глаза недобро сверкнули, и злость царя взбудоражила в моём сердце полыхающую ненависть.

– Даже цари кого-то боятся, – сказал Мечислав. – Но не того, чья жизнь ничего не стоит.

Всё ещё держа пламенный меч, от жара которого у меня на лбу выступил пот, Мечислав подошёл сзади. В первую очередь я подумал, что пламя коснётся кожи. Но огонь перетёк на путы, что удерживали меня. Жар слегка лизнул мои запястья, но эта боль оказалась щекоткой по сравнению с последующей.

Я не успел ничего сделать, как к центру между лопаток прижалась раскалённая сталь. Не выдержав, я закричал и свалился со стула на жёсткий пол. Царь же не отнимал меч от моей спины. По комнате разносился мой крик, он звенел у меня в ушах, не пропуская больше никакого звука, кроме себя самого. Я не видел маму, не видел ничего, ибо мир перед глазами резко поплыл. Запахло горелой плотью, а в воздухе повисло торжество Мечислава. Спустя время я ощутил, как лезвие заскользило по коже, рисуя на спине ровный круг, горящий чудовищной болью.

Муки закончились, когда ушей коснулся мелодичный голос:

– Мечислав, хватит.

Царь убрал меч, а я нашёл в себе силы поднять голову. Надо мной величаво стояла царица Велина, чей взгляд выражал сухое безразличие. Увидев в моих глазах слёзы, она скривила алые губы. Позади царицы на коленях стояла мама, чьё лицо блестело от непрекращающихся слёз. Она протянула ко мне руку, но большего сделать не могла, ибо Велина встала между нами.

– Ослепи его, – холодно произнесла Велина.

– Нет, – неожиданно возразил царь. – Его глаза должны видеть меня. В них должна угаснуть жизнь.

– Тогда отруби ему пальцы, – тут же предложила Велина, и моё сердце пропустило удар.

Не желая валяться ничком перед этими гадюками, что именуют себя царской семьёй, я кое-как поднялся с пола, стоя на одном колене. Сил встать полностью не было. Бежать или кинуться в угол от горящего меча я тоже не мог. Спина пульсировала пламенем, стекающая кровь будто бы отсчитывала оставшиеся мне секунды.

Велина отошла, пропустив мужа. Улыбка того казалась чудовищной. Хотя такой она и была, и остаётся до сих пор. Я не молил его, потому что царь не заслуживает этого. Он не относится к богам, в которых свято верят волхвы. Царь не святой, которому должны поклоняться стражники Святовита. Он человек, который властвует над такими же. Но Мечислав Ясноликий – самый ничтожный человек из всех существующих, потому как он, подняв меч надо мной, ранил мою мать.

Я закричал, увидев, как мама, оттолкнув меня от царя, приняла удар на себя, встав на колени и сжав горящий клинок голыми руками, что мигом покрылись волдырями. Мечислав вырвал меч, и на пол вместе с кровью упало десять обрубков. Я хотел кинуться к матери, но Богдан схватил меня за плечи, крепко сжав.

– Глупо, Дара, – прошипел Мечислав, кидая быстрый взгляд на отрубленные пальцы. – Ты знала, на что идёшь. Твой щенок не должен жить.

– Александр и твой... твой сын, – прошептала она, прижимая окровавленные руки к груди. Мама повернулась в мою сторону, когда я усиленно вырывался из крепкой хватки стража. Спина всё ещё горела, но желание помочь матери было намного больше. Царь же не обратил внимание на мою злость.

– Я не хочу убивать тебя. Но раз ты пошла против воли своего царя, я не могу поступить иначе. Велина, прошу.

В руках царицы мелькнул острый серп. Я, тяжело дыша, прокричал:

– Умоляю, не надо! Она просто защитила меня! Убейте меня, бросьте лешему36 на растерзание, утопите в любом болоте, но не трогайте её (36Лешего ошибочно относят к духам, считая, что он один-единственный. Но леса разные бывают, и за свою долгую жизнь я повидал достаточно леших, поэтому с уверенностью заявляю, что их много и относятся они к нечисти. Их главная задача – защищать лес от человеческого влияния. Важно понимать, что лешие – это мастера маскировки. Они притворяются обычными деревьями: низкими или высокими, стройными или поваленными наземь. Тут уже не угадаешь, сели ли вы на трухлявый ствол или на задницу нечисти. Если вы всё-таки разбудите лешего, а существа эти отличаются необычайным спокойствием, то вы неожиданно увидите, как зелёная крона превратилась в бороду, шероховатости на древесном стволе оказались глазами, носом и ртом, все ветки срослись только в две: толстые и массивные руки, а корни, что были под землёй, оказались тяжёлыми ногами. Обычно лешие подшучивают над людьми, но их шутки могут обернуться в злую сторону только в том случае, если человек причинял вред лесу. Хотя в мире немало леших, которые убивают людей лишь за то, что те зашли на их территорию. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский)!

Рука Велины замерла, готовясь нанести удар, но царица ждала приказа. Царь же обернулся ко мне:

– Это будет на твоей совести.

Тогда я совершил безумие, из-за которого и попал в Орден Святовита.

Сила стражников заключается в кресте и нитях. И со всем этим стражей учат обращаться, ведь любая молитва к святому с крестом и нитями может привести к помутнению рассудка. Тем не менее, наплевав на все правила, я со всей силой ударил Богдана острым локтем, сорвал крест с шеи стражника и, позабыв про значимость нитей, кинулся на царя.

В то время я не знал ни одного святого. Все легенды, что рассказывала мать, надолго в голове не задерживались. Но почему-то в ту секунду мысль возникла мгновенно, я даже не задумывался об этом. Я обратился к Санкт-Святославу, выбросил руку вперёд, и с неё слетела искрящаяся молния.

Меня отбросило назад, и спина взвыла страшной болью при прикосновении с шершавой стеной. По телу пробежали мурашки, так как в следующее мгновение мою шею сжала Велина длинными и острыми пальцами.

– Стой, – произнёс Мечислав, глухо рыча.

Царь прижимал ладонь к левому глазу, вместо которого сияла кровавая дыра. Я с ужасом понял, что молния угодила именно в правителя Великомира. Безусловно, это меня порадовало. Но холодок всё равно прошёлся по телу, стоило мне осознать, что я натворил: я лишил глаза самого царя.

А ещё я воспользовался крестом, будучи необученным мальчишкой. И ладно, если бы у меня при этом были хотя бы красные нити, да даже золотые, что доверяют только сильнейшим стражникам, но был один лишь крест. Многие стражи могут обращаться к святым без нитей, ведь те только усиливают молитву. Но даже они с большой осторожностью делают это, потому что любое неправильное движение, каждая неверная молитва, всякие ненужные слова ведут к гибели стража, который использует только крест.

Я даже не почувствовал усталости, хотя обращения к святым отбирают много сил. Я ощутил только... азарт. А ещё резкий скачок энергии, точно могу зарядить молнию царю не только в глаз, но и в другие открытые места.

– Отпусти его, Велина, – попросил Мечислав, и пальцы с острыми ногтями тут же разжались. Я жадно схватил блаженный воздух и словил на себе взгляд единственного глаза царя. Прям вылитое лихо.

Царь схватил мою маму за волосы, развернув её лицом ко мне. Прижал огненное лезвие к её горлу, безмолвно веля мне не двигаться, иначе голова мамы тут же покатится по полу.

– Способности у тебя есть, пусть они и... весьма странные. Но занятные, – алчность блеснула во взгляде царя. – Ты ведь хочешь, чтобы она жила? – спросил Мечислав, слегка надавив на лезвие. Я быстро закивал. – Тогда используй свои силы должным образом. Вступи в Орден Святовита. Присягни ко мне на службу. И тогда я позволю и тебе, и твоей драгоценной матушке жить.

Я согласился, потому что не мог по-другому.

Спустя неделю я был уже в Воиносвете. Мама осталась в портовом городе и больше не могла заниматься шитьём из-за отсутствия пальцев. Царь пообещал, что определит её в больницу города, где о ней позаботятся. Я не верил ему. С того дня он стал для меня чудовищем, похуже любой нечисти.

Отбор я прошёл с лёгкостью, а после двух месяцев обучения меня взяли в особый легион, где проводится усиленная подготовка.

Когда об этом объявили, я решил, что мои заслуги кем-то замечены. Так и было: мои успехи привлекли внимание царя. Иначе как объяснить, что легионом, в который попал я, руководил Богдан Рылов? И ежу понятно, что сделано это специально. Похоже, царь решил контролировать меня. Или проверить, так как первое задание я получил сразу же после того, как переступил порог особого легиона.

На нём же я и умер. На нём же моё сердце замерло навеки.

И в тот момент, когда я вбил последний кол в сердце упыря, когда упал в гнезде тварей, будучи полностью обессиленным, когда чувствовал, что жизнь стремительно покидает меня, я понял, что царь решил просто позабавиться. Решил сделать из меня стража, чтобы я вечно рисковал собой и когда-нибудь мучительно погиб, ведь чаще всего именно этим кончают последователи Ордена. Моё сердце, отсчитывая последние мгновения, налилось гнетущей ненавистью, что со мной по сей день.

– Саша! – Дверь раскрывается с протяжным скрипом, от которого я передёргиваюсь. На пороге стоит запыхавшейся Ру. – Ты немедленно мне объяснишь, что произошло! – он добавляет ещё парочку слов, но более свистящих, быстрых и гибких, которые явно принадлежат его родному языку и относятся к ругательствам.

– Объясню – что? – изгибаю бровь, не вставая с койки.

– Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! Ты обидел её! Накричал ни за что! Да ты... Ты чуть не раскрыл себя!

Ру проходит в комнату и усаживается на соседней койке, сердито смотря на меня. Раздражённо цокнув языком, я поднимаюсь с кровати и сажусь.

– Она могла погибнуть, – коротко говорю я.

– Да она защищала тебя! – снова следует хлёсткое слово, больше напоминающее чих. – Аня знать не знает, что ты не можешь умереть! Она спасла тебя, а ты на неё накричал!

– Потому что она ослушалась меня, Ру, – жёстко произношу я, снова начиная терять терпение. – Я её капитан, а она стражница моего отряда. Она должна чётко следовать моим приказам, даже если те подразумевают, что я могу пострадать!

– Ты хоть понимаешь, что она чувствует сейчас?

– А что чувствовал бы я, потеряв её? – слова сами выскакивают из рта, царапают горло, отзываются горелым на кончике языка. Вздыхаю, после чего тихо произношу: – Я всё ещё не уверен, Ру, что она умерла, когда погибли кадеты. Точнее, не хочу в это верить, не хочу, чтобы это было так. Поэтому я и разозлился. Она могла легко пожертвовать собой ради того, кого даже живым нельзя назвать. А я... я не могу потерять её. Я этого не вынесу.

Как бы мне не хотелось верить в то, что Аня отличается от меня, а смерть никогда не прикасалась к ней ледяными пальцами, пытаясь утащить в свой мир, в глубине души я понимаю, что это не так. Аня точно отличается от меня, но немного в другом плане. Её сердце бьётся, она нуждается в человеческих потребностях. Но она умерла. И мы как-то связаны.

Иначе как объяснить то, что моё сердце бьётся лишь при её прикосновениях?

На самом деле внутри меня всё ещё теплится надежда, что Аня далеко не единственное решение моей проблемы. Мне не хочется привлекать во всё это Аню, я не могу позволить себе использовать её ради достижения цели, которая покажется Ане аморальной, ужасной и недопустимой: моя смерть. Но с каждым днём мысль о том, что выход всего один и он у меня под носом, не покидает меня.

– Ты?.. – Ру смотрит на меня потрясённым взглядом.

– Нет! – мигом отвечаю я, будто обжигаюсь об раскалённый металл. – Нет, нет и нет! Любовь придумана для живых, а я таким не являюсь.

– Фьюлэ арф шелу.

– Чего?

– В Талоре есть пословица: фьюлэ арф шелу. Переводится как: мёртвые живут любовью, – произносит Ру, глядя прямо в мои глаза, отчего мне становится не по себе. – Может, твоё сердце и не бьётся, Саша, но ты по-прежнему ходишь, дышишь и говоришь. До сих пор видишь, слышишь, смеёшься. И если после этого ты считаешь себя мёртвым, то знай: даже когда люди умирают и попадают на тот свет, живое в них остаётся, и это любовь.

– Дело не в любви, Ру. Я... – запинаюсь, ибо подходящие слова так и не пришли в голову за всё то время, что Ру делился талорской мудростью. – Я не знаю, что это. Не знаю и не понимаю. Но сейчас это неважно. – Желания говорить на эту тему нет совершенно, поэтому я как можно скорей перевожу разговор в другое русло. – Ты прав, я погорячился, – признаюсь я и поднимаюсь с койки. – Где Аня? Она сняла другую комнату или решила вернуться в крепость?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Она повернула в другую сторону, подальше от деревни, когда ты ушёл.

Внутри что-то обрывается и каменным грузом летит вниз.

– Хочешь сказать, она до сих пор в лесу? Вот же... – Кидаю взгляд на окно, за которым уже садится солнце. Ру прослеживает за моими глазами и всё понимает, схватившись за рыжие волосы. – За мной. Быстро! – Стрелой вылетаю из комнаты и едва не сталкиваюсь с мирно идущей Истой, в чьих руках зажат поднос с двумя кружками горячего молока. Огибаю её и не обращаю внимания, как мне вдогонку летит неловкое бормотание, которое явно представляло собой предложение попить молока вместе.

Выбегаю на улицу, поздно осознавая, что меч оставлен в комнате, как и запасной клубок нитей. Ими я всё равно редко пользуюсь, но нити бы не помешали, учитывая, что в кармане у меня остались огрызки. Наплевав на всё, мчу в сторону леса, не посмотрев, пошёл за мной Ру или нет.

Учитывая его вывихнутую ногу, не думаю, что он галопом понесётся за мной.

Дорогу к болоту я помню хорошо, но не знаю наверняка, как далеко Аня ушла от него. Колючие ветви цепляются за кафтан и царапают ладони, под ногами ничего не видно, поэтому пару раз я чуть не падаю наземь. Сжимаю крест, молюсь Санкт-Илье37 и настраиваюсь на знакомое сердцебиение и лёгкий аромат яблок (37Илюха был отличным мужиком. И пиво с ним выпьешь, и шутку скажешь, и по душам поговоришь. Что уж говорить об охоте, в этом деле он был настоящим мастером, лучшим, что я только встречал за свою гнилую жизнь. Дичь выслеживал за считанные секунды, чувствовал её за версту, а то и дальше. Знал повадки каждого зверя, но несмотря на свои умения, охотой занимался редко из-за любви к животным. Делал он это только из крайней необходимости и извинялся перед каждым зайцем, чьё сердце пронзил стрелой. В основном Илья использовал свой дар, дабы помочь зверям, угодившим в людские ловушки. И эта помощь вылилась в то, что пристрелили Илью из его же лука. Обращения к нему позволяют стражу кого-либо выследить и обострить собственные инстинкты. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский). Инстинкты обостряются, теперь я бегу на запах, к которому вскоре добавляется не менее знакомый.

Кровь.

– Аня! – кричу я, надеясь услышать хотя бы слабый ответ.

Тошнотворный запах крови усиливается, заглушая яблочный аромат. Бегу так быстро, как только могу, проклиная себя, что не могу ускориться. На этот раз моё небьющиеся сердце играет мне на руку, ибо усталости я не чувствую

– Аня!

Сталкиваюсь с бегущей стражницей чуть ли не лбом. Она останавливается в нескольких вершках от меня, дыхание у неё сбившееся и учащённое. Аня прижимает ладонь к левому запястью, перекрывая рану.

– Упыри, – на одном выдохе выдаёт она. – Капитан, я...

– Потом, – обрываю я её, выходя вперёд и прикрывая Аню своим телом, и оглядываюсь по сторонам, ожидая нападений тварей в любой момент.

– Прости меня! – громко произносит Аня. – Ты прав, я должна была следовать приказу, должна была...

– Аня, мне приятны твои извинения, и я их принимаю, но ситуация сейчас не совсем подходящая, – киваю я на упырей, что толпой приближаются к нам. – На самом деле это ты прости меня. И спасибо за спасение. Только больше так не делай. А теперь беги.

– Но...

– Давай не будем снова начинать! Это приказ. Найди Ру, он поможет.

Аня, проклиная меня самыми бранными словами и спрашивая саму себя, как нам поможет хромающий стражник, наконец подчиняется и убегает. Я же с кривой ухмылкой и ярко-золотистым пламенем, полыхающем на ладонях, встречаю упырей, несущихся на меня.

Их много даже для целого гнезда. Увиливаю в сторону, когда когти одного чуть не рассекает моё плечо до самого мяса. Действуют упыри быстро: окружают со всех сторон и нападают подобно вихрям. Такая скорость этим тварям не свойственна, но сейчас меня это не должно волновать. Один упырь оставляет мне глубокий порез на плече в тот самый момент, как я пронзаю его сородича огненной плетью, разделяя тело твари поперёк. Серые тощие руки тянутся ко мне, и я в последний момент умудряюсь увернуться или присесть, но когти всё равно задевают меня, оставляя пустяковые раны.

Огонь пляшет на руках, перескакивая с упырей на землю. Твари действуют точно по продуманному плану: уходят от моих атак, мельтешат перед глазами, в один миг оказываются у меня за спиной, и я успеваю заметить это лишь тогда, когда гнилые клыки чуть не вгрызаются в открытую шею. Хватаю упыря за сухое запястье и перекидываю нечисть через себя, прикладывая к уродливей роже заряд пламени. И это оказывается ошибкой, ибо в этот же момент мне в плечо вгрызается упырь.

Боль от их укуса чудовищная: проходит по всему телу пульсирующей волной и нарастает всякий раз, когда упырь заглатывает кровь. Играю огнём, превращая его в извилистую ленту, что с хлопком ударяет тварь, решившую вкусить кровь мёртвого. И то же самое проделываю ещё с несколькими упырями.

Пепел оседает вниз, а нечисти, кажется, не убавилось.

Атакую с новой силой, огонь перетанцовывает с рук, надвигаясь стрелой на упырей. Когти тех свистят передо мной и даже задевают, оставляя порезы, как глубокие, так и не значительные. Кровь льётся из множества мест, что только делает меня желанной добычей для тварей, чья сила не убывает.

Взмах рукой – и пламя взметается вверх и с треском опускается, обрушиваясь на упырей. А вместе с тем я чуть ли не каждое мгновение получаю новую рану. Когти с хрустом вонзаются мне в живот, грудь, руки, ноги и дерут их до кричащей боли. Кафтан уже пропитался кровью, как и земля вперемешку с пеплом. Перед глазами всё плывёт, серые отвратительные морды сливаются в единое пятно, руки кажутся неприподъёмным грузом.

Знакомое ощущение.

Я умираю.

Но если и так, то уничтожу перед этим грёбаных тварей!

Огонь разгорается ни на шутку. Столб пламени поднимается, превращаясь в кружащийся ветер, уносящий за собой шипящих упырей. Падаю на колени, руки утопают в рыхлом пепле. Кое-как встаю, но вновь заваливаюсь, больно ударяясь головой.

Мир чернеет. И последнее, что я успеваю сделать, это утихомирить разыгравшееся пламя, превратив его в тлеющие искры.

***

Чьи-то холодные пальцы игриво обводят контур моего лица. В воздухе застыли кровь, смрад и гниль. В области живота набухает неимоверная боль, точно мне вырвали кишки. Грудь непрерывно пульсирует чудовищным ощущением, словно с меня сдирают кожу, одновременно с этим сжигая. Рот полон солёной крови, горло будто бы сдавили, воздух попросту не проходит внутрь. А если и проходит, то мелкими и острыми глотками.

– Тс-с-с, – звучит над ухом. Теперь ледяные пальцы очерчивают мои губы, размазывая горячую кровь по лицу. Кто-то ласкает мне шею, а затем перебирает волосы.

Вокруг тихо.

Вокруг холодно.

Вокруг пусто.

Слегка приоткрываю глаза. Надо мной склонилась незнакомая женщина с длинными чёрными, как воронье крыло, волосами, которые опускаются мне на грудь. Её губы изогнуты в хищной улыбке. Лицо у незнакомки красивое, белое, утончённое. А глаза...

Глаза полностью чёрные и пустые.

Пытаюсь спросить, кто она, но из горла вырывается лишь булькающий хрип вперемешку с кровью.

– Тише, Александр, тише, – произносит незнакомка сладким шёпотом, гладя меня по волосам. – Тебе нужно беречь силы, дорогой. Ты и так немного... покалечился. Но не волнуйся. – От её ухмылки в груди как раз и вспыхивает волнение. Или новый заряд боли. – Раны уйдут намного быстрее, чем должны даже в твоём случае. Но впредь береги себя. Ты ещё мне нужен, дорогой Александр.

Её губы едва касаются моих, оставляя на них лишь холод. Незнакомка исчезает таким же неизвестным образом, как и появилась.

Кажется, каждую мою кость дробят на мелкие части. Тело пронзает раздирающая боль, от которой горят и руки, и ноги, и торс, и шея, и лицо. Кусаю губы, чтобы не закричать, и сквозь тёмную пелену вижу, как дыра в животе зарастает, вместо обвисшей кровавой кожи на груди появляется новая – бледная и чистая. Горло шипит, я резко приподнимаюсь, выплёвывая оставшеюся кровь. Оглядываю руки: гладкие и белые, без единой раны, как и весь я. Прижимаю ладонь к сердцу – не бьётся. Тихо. Холодно. Пусто.

Больно.

Оглядываюсь по сторонам, морщась от непрерывной боли, что всё ещё звенит во всём теле. И взглядом натыкаюсь на Аню, позади которой безмолвно стоит Ру.

Но выглядит мой друг не так ошарашенно, как стражница, в чьей руке сжат крест, на конец которого накручены нити.