Колыбельная тьмы мертвецов

Александр

– Есений, я ценю твою заботу, но моя поездка крайне личная, – как можно мягче говорю я, глядя на то, как страж, сидя верхом, с особым интересом разглядывает уздечку, словно видит её впервые в жизни.

Кажется, Есений не слышит меня, ибо говорю я ему одно и то же уже несколько раз подряд. Он даже глаза на меня не поднимает, гораздо больше его волнует грива кобылы: не спутаны ли волосы и как они лежат. С другой стороны, глупо ждать какой-либо реакции от Есения: невозможно понять, когда он слушает, а когда нет. И слушает ли вообще.

Наплевав на всё, я дёргаю за поводья, веля Одуванчику трогаться, и моему примеру следует Есений, тут же обративший на меня взгляд светло-голубых глаз.

Вздыхаю, мысленно бранясь и медленно теряя терпение.

– Я поеду один, – говорю я чуть ли не сквозь сжатые зубы от раздражения. – Ты же оставайся в Ордене. Или найди Ру, отправляйтесь вместе на задание.

Как только Аня и Данияр уехали, я мигом отправился в свой кабинет, чтобы написать жалобу на стража, который грязно приставал к девушке. Всё это время Есений был со мной: тихо стоял тенью, глядя пустым взглядом то в пол, то на меня, то в стену, то на свои руки, то на мою коллекцию выпивки. Он будто пытался от чего-то отвлечься, вечно перемещая собственное внимание. Иногда он теребил концы рукавов кафтана и поправлял их, если они задирались. После того, как я закончил с жалобой, я подкинул письмо в дверную щель кабинета капитана Емельянова, вернулся снова в свой, быстро собрал дорожную сумку, схватил её и двинулся обратно к конюшням. Есений молча пошёл за мной.

Уже на улице, увидев полигон, я только обратил внимание на Есения. Он и раньше мог ходить вслед за кем-то, чем очень пугал Ру и раздражал Луизу. Меня же это настораживало, но я не подавал виду, что что-то не так.

Но сегодняшний случай иной. В этом деле мне не нужна никакая компания. Даже редко говорящего Есения.

– Нам придётся долго скакать, – пытаюсь я отговорить стража от совместной поездки и упоминаю для этого неудобства, что придётся терпеть. – Остановок будет мало. И еду я взял только для лошадей. Точнее, только для своего коня.

Есений даже не моргает. И под напором его взгляда я сдаюсь, поняв, что только теряю время:

– Ладно. Поехали.

– Дай земляники, – неожиданно произносит Есений, стоит мне отвернуться от него.

Я даже замираю на миг. Голос Есения звучит тише и слабее по сравнению с теми словами, что я в последний раз слышал от него. А это было около часа назад.

Смотрю на стража краем глаза: светлые волосы в беспорядке, под глазами синие круги, щёки впали, уголки сжатых в тонкую линию губ опущены. Иногда мне кажется, что кожа Есения бледнее, чем у меня – мёртвого человека. Но сердце стража с причудами бьётся, это я проверял не раз.

– Будет тебе земляника, – отвечаю я, сглатывая ком, подкативший к горлу. – Как раз июль, в лесу её полно.

Почему-то после моих слов печаль только сильней окутывает Есения.

***

Первую остановку мы делаем, когда уже переваливает за полдень, а до Соколинска остаётся ехать ещё несколько часов. Как раз к закату должны подъехать к городу.

Спрыгиваю с Одуванчика и раскрываю дорожную сумку, доставая припасённую для лошадей еду. К сожалению, взял я только для своего жеребца, поэтому ему придётся поделиться лакомством с лошадью Есения. Пока скакуны грызут сухари и даже решаются вкусить траву, что растёт вблизи дороги, я подсаживаюсь к Есению, мирно устроившемуся на стволе упавшего дерева. Рядом растёт куст земляники, и я срываю пару алых ягод.

– Есений.

Он срывает травинку и оборачивает её вокруг запястья. Молча протягиваю ему землянику. Есений реагирует не сразу: сначала пытается обернуть травинку так, чтобы та не соскальзывала с руки, а затем, когда она всё же падает на землю, страж уставляется на крупные ягоды, покоящиеся в моей ладони. Есений берёт только одну, внимательно её разглядывает, точно это заморское украшение, а не сладкая земляника. Слегка надавливает на алый плод, выдавливая сочный сок, чьи капли стекают по ладони Есения. На красные потёки, что остаются у него на руке, Есений смотрит с нескрываемым ужасом, и я уже подумываю выхватить ягоду у него из рук, надеясь, что это его успокоит.

Но Есений не даёт мне этого сделать. Он сжимает пальцы посильнее, и земляника лопается, а весь её сок оказывается на Есении: попало и на кафтан, и ему на лицо. Страж приоткрывает рот, и его нижняя губа подрагивает, а руки трясутся.

– Есений? – обеспокоенно спрашиваю я, бросая другие ягоды на землю.

Грязной рукой он хватается на голову, пачкая волосы земляничным соком. Он часто дышит, пальцы его второй руки сжимаются в кулак, на лице застывает немой ужас. Я ничего не успеваю предпринять, как Есений шепчет:

– По миру запоёт колыбельная тьмы мертвецов.

После чего он убирает руку от головы и неуклюже трёт глаза. Из его слов я мало что понял, но спрашивать бесполезно: ответа всё равно не последует. А вопросов у меня много. Что такое колыбельная тьмы мертвецов? Как она запоёт? И когда?

– Есений, – зову я, хватая стража за ладони и осторожно отлепляя их от его лица. – Есений, пожалуйста, посмотри на меня. – Когда голубые глаза действительно одаривают меня долгим взглядом, я почему-то ощущаю себя крайне уязвимым. – Послушай, я хочу помочь тебе, но как – знать не знаю. И мне нужно кое-что выяснить, чтобы это понять. А сделать это можно только с твоей помощью. Так помоги мне, чтобы я разобрался со всем этим и помог тебе. Сожми руки, если ты услышал и понял меня. – Костяшки пальцев Есения впираются в мои ладони. – Замечательно. Сделай то же самое, если согласен со мной.

Я знаю, что Есений не может отвечать даже обычным кивком или мотанием головой. Выяснил я это в первую нашу встречу, когда собирал новый отряд. Поэтому и решил проверить, может ли он отвечать с помощью других движений.

Сначала страж медлит, раздумывает, как лучше ему поступить. Я же не тороплю его и не давлю, терпеливо ожидая. Конечно, он уже мог дать ответ своим бездействием, но мне всё же хочется верить в лучшее.

Его ладони сжимаются в кулаки.

– Тебе нужна помощь? – уточняю я и получаю положительный ответ. – Я могу тебе помочь? – Ничего не происходит. – Я бессилен? – Кулаки сжимаются. – Ты нуждаешься именно в моей помощи? – Снова согласие. – Ты знаешь, что нужно сделать, чтобы тебе помочь? – Есений ничего не делает. – Ты знаешь того, кто может тебе помочь? – Страж отводит глаза, а его руки не двигаются. – Ты знаешь, что происходит с тобой? Почему ты так говоришь? – Есений отвечает согласием, и я отпускаю его вспотевшие ладони.

Я только больше запутался в этом деле. Есению нужна моя помощь, но при этом я ничем не могу ему помочь. Спрашивается, в чём он нуждается? В моём бессилии, в котором я вновь тону, не зная, как выбраться из этой пучины?

Есений отворачивается и поднимается, идя к лошадям и немного покачиваясь, точно от головокружения. Он ласково гладит свою кобылу по лбу, а Одуванчик, будто бы захотев, чтобы и ему уделили немного внимания, тыкается мордой в плечо стража. Есений поворачивается к жеребцу и выдавливает что-то наподобие улыбки: уголки его рта слегка дёргаются вверх и замирают.

Впервые вижу, чтобы Есений улыбался.

Как и то, чтобы Одуванчик позволял чесать себя за ухом.

***

Маме всегда нравилось ночное небо больше, чем дневное. Когда я спросил, почему, она тепло улыбнулась, взяла меня за руку и повела ночью к морю, а после сказала посмотреть на небо, что отражалось в шумящих волнах. Я всё сделал так, как она и просила, но ничего не увидел. Небо в тот день было совершенно обычным: тёмно-синим, бескрайним, с редкими крапинками звёзд. Когда я прямо заявил об этом маме, она по-доброму рассмеялась и сказала, что всё перечисленное мною ей в небе и нравится, потому как напоминает мои глаза.

Она любила во мне всё. Я же ненавижу в себе каждую внешнюю черту, что досталась мне не от матери.

Вот и сейчас небо чистое и тёмно-синее. Мама бы точно не спала, сидела бы у окна и любовалась мелкой россыпью звёзд. Я бы подошёл к ней сзади, тихонько спросил, почему она не спит, а после бы взял одеяло, накрыл её спину и уселся рядом. Мне нравилось проводить ночь вот так, вместе с мамой: сидеть на кухне, болтать обо всём на свете, смотреть на небо. В то время моё сердце билось, и я чувствовал себя по-настоящему живым.

Как же мне этого не хватает.

Как только мы проходим через главные ворота Соколинска, я улавливаю знакомый и родной запах моря: солёный, прохладный и свободный. Меня тут же одолевают воспоминания о тех годах, что я счастливо жил в городе, даже не подозревая, что через несколько лет его настигнет страшная беда в лице Сирин. То было беззаботное детство, сменившееся мраком взросления.

– А ну стоять! – Страж, охраняющий вход на кладбище, при звуке наших шагов очухивается ото сна и мигом выпрямляет спину. – Кто идёт?

– То же самое у нечисти будешь спрашивать? – бесцветным тоном говорю я, выгнув бровь.

– Да как ты смеешь дерзить стражнику Ор... – Страж осекается, замечая значок капитана, приколотый к моему кафтану. Я одариваю его хмурым взглядом, без слов веля дать мне и Есению пройти. – К-капитан, п-простите, не узнал...

Больше ничего не говоря, страж пропускает нас вперёд – на кладбище – и вновь встаёт на пост. В каждом городе Великомира стражи также дежурят рядом с кладбищами, ибо в могилах могут лежать и те, чей срок не подошёл, а смерть их случилась преждевременно. Такие восстают из земли, но уже в виде нечисти, жаждущей свежей крови. Да и некоторых тварей закопанные кости не оставляют равнодушными. Многие упыри, ещё будучи одиночками, заглядывают на кладбища в поисках для себя могилы и пристанища. Волколаки же как раз приходят именно за костями: выигрывает их волчья натура, жаждущая что-либо погрызть. Поэтому стражи и стоят на кладбищах ночью, внимательно следя за покоем мёртвых.

Дорогу до нужных могил я знаю. Стражей хоронят крайне редко, их тела всегда сжигают, чтобы борец с нечистью сам не стал тварью, в сражении с которой и отдал жизнь. Поэтому голубцы20 стражей отличаются от остальных: на них всегда выцарапан солнечный крест (20Прим. автора. Надгробный памятник с треугольной крышей. Часто украшаются крестами и резными узорами). Но четыре могилы, которые стоят в ряд и рядом с которыми я опускаюсь на колени, абсолютно пусты.

Мне не позволили похоронить погибших товарищей. Я даже не видел, как сжигают их тела, потому как на меня одели кандалы и посадили под замок до суда. Когда же меня оправдали и освободили, я лично воздвигнул голубцы на кладбище Соколинска и вырыл могилы. Я бы сделал это в родных поселениях друзей, но все они были родом из деревень, а там никому нет дела до охраны кладбищ. Да и не везде эти кладбища есть. А пустые могилы притягивают к себе нечисть, поэтому я решил не рисковать и не навлекать беду.

– Давно не виделись, ребята, – произношу я скрипящим голосом. Сглатываю ком и продолжаю: – Простите, что опоздал. Возникли некоторые дела... Не важнее встречи с вами, но ничего сделать я не смог. Снова.

Сжимаю подол кафтана, пытаясь справиться с тем, что происходит внутри. На самом деле там холодно. Тихо. Пусто. И больно до безумного крика. Перед глазами вмиг всплывают картины прошлого, что нахлынули на меня ещё когда я вошёл в родной город. Такие же яркие. Такие же сильные. Такие же болезненные.

Я вижу лицо каждого товарища. Чувствую их горячую кровь на своих руках. Слышу, как они пытаются дозваться до меня, верят, что мне ещё можно помочь, хотя сами нуждаются в большей помощи. Наши мечи скрещиваются. До сих пор помню те бесчисленные лязги, от которых сыпались искры.

Помню, как мои руки, сжимающие меч, ловко им орудовали, пробивая каждую защиту, что ставили мои друзья. Помню, как они умоляли меня, помню каждое их слово. Помню, как они кричали моё имя, веря, что я их слышу и в следующую секунду брошу меч.

Я их слышал. Но меч не опустил.

Помню, как сопротивлялся. Как кричал внутри, когда кровь моих друзей оказывалась на мне. Как бился с оковами, что сдерживали меня, когда я оказался среди трупов своих товарищей.

Я был слабее тех чар, что пленили меня. Не мог их разорвать, как бы того ни хотел. И как бы я не желал обратного, моя рука летела вверх, лезвие взмывало в воздух, и земля в очередной раз впитывала в себя чужую кровь. Сколько было пролито на неё за все века – неизвестно. Знаю только, что в тот день она пропиталась кровью четырёх безвинных людей.

И кровью одной твари, что сгубила более тысячи людей.

Я бы хотел, чтобы ко всей этой крови добавилась ещё одна: моя. Но это невозможно.

– Два года прошло, – между тем произношу я. – Любой бы смирился. Вы бы точно сказали мне отпустить всё это, – горько усмехаюсь. – Но я не могу. И не хочу. Я не позволю себе этого сделать. И простите меня. Если бы не я, вы бы ещё столько прожили, столько бы всего увидели.

Не знаю, подошёл ли срок моих друзей в тот день. Я стараюсь как можно меньше об этом думать. С одной стороны, если они должны были умереть в тот момент, когда моим разумом управляла Сирин, то значит, им было суждено пасть от моей руки. А от этого осознания не становится легче. С другой – если их срок не подошёл, то они могли жить ещё десяток лет или больше. А от этих мыслей только хуже.

Оглядываю могилы друзей: голубцы немного покосились, деревянные крыши покрылись трещинами, а кресты поржавели. По сравнению с другими захоронениями, могилы моих друзей могут показаться нелепыми, грязными и неопрятными. Я редко бываю в родном городе, и не всегда удаётся проведать друзей. А больше ухаживать за их могилами некому.

Могилы – некая привилегия для знатных господ, богатых бояр и влиятельных людей. Конечно, обычные люди могут похоронить своих близких, но земля, отведённая на кладбище, для них слишком дорога. Поэтому бедняки нередко устанавливают голубцы рядом со своими домами или вовсе закапывают тела в лесу, как-либо помечая места захоронений. Знать же может позволить приобрести себе место на кладбище задолго до смерти. Многие куски земли пустуют как раз по этой причине: они принадлежат ещё живым людям.

От богато расписанных голубцов, принадлежащих знатным семьям, становится не по себе. Захоронения обильно украшены золотом, а крыши изрезаны в искусных витиеватых узорах. Невозможно сказать, какая из могил выглядит вычурней и пышней. Лишь складывается впечатление, что люди зачем-то борются между собой, пытаясь выяснить, чьё захоронение богаче, пестрее и краше. Каждый хочет как-то выделиться среди других. Даже если речь идёт о кладбище, где все в равной степени закопаны в землю.

Четыре могилы стражей среди остальных кажутся мне уголком простоты и естественности. Голубцы я вырезал сам, крепил к земле собственными руками, рыл могилы самостоятельно, а затем опускал в землю вещи, что были дороги моим друзьям, и вновь закапывал, бережливо притаптывая землю.

– Я кое-что вам принёс, – говорю я после затянувшегося молчания, повисшего в воздухе угнетающим облаком. – Вацлав. – Я поворачиваюсь к первому голубцу – самому широкому и высокому. Таким же был Вацлав: крепким, сильным и бесстрашным. Ничто не могло его сломить и заставить сдаться. Но всё же его взгляд потух, когда я рассёк грудь Вацлава мечом. – Что бы я не принёс тебе, ты всё равно будешь этому рад, – губы сами дёргаются в слабой, но искренней улыбке. – Но я-то знаю, чему ты будешь рад больше всего. – Открываю дорожную сумку и достаю небольшой тряпичный свёрток. Развернув его, я кладу круглый пряник у могилы Вацлава. – Прости, больше принести не смог. Кухарка и так чуть меня не прибила, когда я один стащил. Еле убежал от неё.

С Вацлавом мы частенько проворачивали такое. Он был старше, мудрее и опытнее меня и относился ко мне не как к командиру отряда, а как к младшему брату, постоянно прикрывая мне спину и поучая. Для него я был ребёнком, рвущемся вперёд, а не капитаном, заботящемся о безопасности всего отряда. Пусть в еде я не нуждаюсь, но вместе с Вацлавом нередко бегал на кухню и воровал вкусности. Нам влетало от кухарок, даже Велимир делал предупреждения, грозясь отправить на север за такие выходки, но мы продолжали. А едой делились либо с остальным отрядом, либо с другими стражами, либо с юными кадетами, которые уставали от тренировок настолько, что даже не доходили до столовой.

– Истислав, – следующий голубец чуть пониже и тоньше, узоры на нём получились самыми ровными и чёткими, а углы заострённые, – мне не хватает твоей музыки. Сколько не слышал музыкантов на ярмарках или в тавернах, тебя никто не превзошёл. – Подле земли я кладу деревянную свирель. – Я её сам сделал, специально для тебя. Безусловно, я не мастер в этом деле, но звук не так уж плох, как мне показалось, когда я её вырезал. Уверен, в твоих руках она заиграет удивительной мелодией.

Истислав прославился в Ордене как заядлый пьяница и неисправимый разгильдяй, увиливающий от дел всеми возможными способами, что порой доходили до нелепости. И всё это оказалось лишь сплетнями. Когда меня назначили капитаном и вручили под командование четырёх стражей, Истислав встретил меня с пустой бутылкой кваса в руке, задорным настроением и песней, чьи слова было сложно разобрать из-за пьяного состояния стража. На заданиях же он действовал иначе: серьёзно, вдумчиво, чётко, быстро и сосредоточенно. Даже умудрялся завести разговор во время боя, поддержать беседу, обсудить каждую тему, что только приходила ему на ум, и остаться при этом невредимым и в хорошем расположении духа.

– Жаль, что я её не услышу. Но, пожалуйста, спой свою мелодию Злате. Так и знал, что стоило вам рассказать о ваших взаимных чувствах. – Третий голубец выглядит более лёгким и изысканным, но вместе с тем проще, чем остальные. Он тесно прилегает к могиле Истислава. – Злата... Я долго думал, что тебе привезти. А потом вспомнил о твоей бесконечной любви к чтению, особенно к стихам. – Я кладу рядом с голубцом Златы сложенный пополам пергамент. – Знаю, ты велела мне бросить это дело, пока я в конец не оскорбил великое искусство поэзии. Но всё же мне хочется верить, что в этом стихотворении ты найдёшь что-то сносное.

Я не поладил со Златой с первой же нашей встречи, так как мы состояли в одном особом легионе под руководством Велимира Тузова. Злата везде была первой: и в боях, и в молитвах, и в фехтовании. Она не видела перед собой преград, а если те и были, то она безжалостно их ломала. Когда мы познакомились, Злату за миг уложила меня на лопатки и вывихнула мне руку. Позже, когда я стал капитаном, она была готова удавить меня на месте. Злата делала для Ордена то же, что и я, даже больше. Но повышение в звании она не получила. Злата оспаривала многие мои решения, но всё равно подчинялась. Лишь спустя время мы нашли общий язык. Я пообещал, что сделаю всё, лишь бы она продвинулась по службе. Но не успел.

Мало кто понимал, что между Истиславом и Златой. В один момент они могли горячо спорить, чуть ли не вгрызаясь в глотки друг друга, а уже в следующий миг один из них был готов убить каждого, кто только тронет второго. Их страсть была неоспоримой, но непостоянной: она зажигалась точно по щелчку пальцев, подобно огню, чей жар тянется до самых небес. В их глазах читалось многое, но ничего из этого они так и не осмелились сказать друг другу.

– Ратмир, – обращаюсь я к младшему товарищу. Его голубец ниже всех. – Месяц назад я виделся с твоими родными. С ними всё хорошо, твой дед помогает бабушке по хозяйству. Никогда не видел, чтобы люди настолько трепетно относились друг к другу даже спустя столько лет. Неудивительно, что ты вырос таким. Тебе я привёз два подарка. Один из них просила передать твоя бабушка. – Вытаскиваю из сумки два белых платка с разной вышивкой. На одном узор ровный, красивый, ярко-синий с серебром; другая же вышивка корявая и несуразная, и даже непонятно, что изображено: то ли птица, то ли безногий конь. – Думаю, понятно, какая сделана мной. – Бережно кладу вышивки у могилы Ратмира.

Несмотря на то, что Ратмир был моим ровесником, для меня он был неопытным ребёнком, делящим мир на чёрное и белое. Он даже не догадывался, что могут быть и другие цвета. Ратмир подчинялся мне беспрекословно, выполнял каждое поручение безупречно, ожидая похвалы. Я был его примером для подражания, Ратмир всегда был на моей стороне, даже если я сам осознавал, что неправ. Он ко всем относился со странной, ничем необоснованной любовью. Ратмир считал, что её заслуживает каждый, никакие причины попросту не нужны. Он даже к нечисти относился по-особенному: всякий раз, убивая тварей, Ратмир молился и святым, и богам о покое душ, что некогда были нечистью.

– Простите, что не проведал ваших родных, – обращаюсь я к Вацлаву, Истиславу и Злате. – Я отсылаю им деньги, но знаю, что этого недостаточно. Простите, что не могу сделать большее.

Не знаю, какое это уже извинение. Кажется, я должен попросить прощение за всё. Особенно за то, что всё ещё хожу по земле Великомира, когда кровь моих друзей пролилась на неё.

Когда с меня сняли все обвинения, я лично навестил родных каждого товарища и рассказал всё так, как оно было. Я стоял на коленях перед их родителями, любимыми, братьями, сёстрами, дедушками и бабушками и попросту говорил. Не молил о прощении, потому что знал, что не заслуживаю его. Я ждал кары от них, был готов к проклятиям и яростной ненависти, знал, что заслуживаю расправы и мести. Мне хотелось самому пустить себе кровь, но я держался, понимая, что это удовольствие принадлежит тем, кто по моей вине потерял дорогих людей.

Но все мои ожидания не оправдались, а оказались только хуже. Никто не кричал на меня, не велел уйти, не кидался с кулаками, желая придушить. Все говорили, что моей вины здесь нет. Родители Истислава и вовсе обняли, как своего сына. Родные Златы уверяли, что не держат зла. Мать Вацлава назвала меня благородным человеком. А бабушка Ратмира прониклась ко мне жалостью.

Почему-то они не видели во мне убийцу своих детей. Поначалу я подумал, что они странные люди. А потом понял, что добрые.

Я множество раз видел, что с людьми делает скорбь. Некоторых она душила, других топила в их же слезах, третьих заставляла срывать голос в беспомощном крике. Кого-то скорбь ломала до неузнаваемости, а иногда и вовсе толкала на самоубийство, раздробив все чувства скорбящего в пыль. Со мной же скорбь поступила иначе.

Мне сухо.

Как бы я не хотел, чтобы внутри вспыхивали взрывы чувств при одном лишь взгляде на захоронения моих друзей, этого не происходит. Внутри сухо. Холодно. Тихо. И пусто. Может, какие-либо чувства были во мне, но они засохли, покрылись трещинами, а затем сломались на ломкие куски и рассыпались в пепел, сгинув раз и навсегда.

Кое-как встаю, чуть покачиваясь. Ноги затекли и налились тяжестью. Еле переставляю ими, направляясь к следующей могиле. Захоронение находится в самом конце кладбища, где много свободных мест. Что-либо другое мне дать отказались, так как не позволял статус погибшей.

Могила тоже пустует. Тела нет, так как его тоже сожгли вместе с другими погибшими. Уж слишком был велик риск большого количества смертников, никто и не разбирался, кто кому и кем приходится.

– Привет, мам, – шепчу я, опускаясь рядом с высоким, ровным и крепким голубцом, чья крыша украшена волнистыми узорами. Хотелось оставить хоть какую-то частичку моря, чей шум она считала лучшей музыкой. – Сегодня небо, которое ты любишь, – зачем-то говорю я, попросту не желая молчать. – Я... Мне тебя не хватает, матушка. И... – Все слова, что я хотел сказать, разом вылетают из головы. Горло сжимается, в ушах поднимается гул, а перед глазами плывут тёмные круги, даже захоронение не разглядеть. На этот раз мне не сухо.

Мне страшно.

Рука машинально касается рукояти кинжала, вытаскивая короткий клинок. Сверкающее лезвие прижимается к левой стороне груди, чуть смещается вправо, и кончик направлен туда, где должно биться сердце. Пусть его ритм давно стих, но оно всё же есть. Надавливаю, готовясь погрузиться в знакомую тьму, как чьи-то руки меня останавливают.

– Есений?.. – отрешённым взглядом я смотрю на стража, который сжимает мои ладони в своих и осторожно отводит кинжал от моей груди. Опускаю взгляд вниз, с ужасом осознавая, что я только что чуть не натворил.

Я не только чуть не нарушил обещание, данное Велимиру, но и собирался убить себя на могиле матери.

Кинжал с глухим стуком выпадает у меня из дрожащих рук. По щекам стекает что-то горячее и колючее, больно щиплющее кожу и глаза. Ничего не говоря, Есений подаётся вперёд, обнимая меня за плечи и прижимая к себе, пока я трясусь и немигающим взглядом смотрю лишь в одну точку: на могилу своей матери.

– Я ужасный сын... – выдавливаю я сквозь дрожь.

Возможно, мне кажется, но Есений слегка мотает головой и обнимает меня крепче.