Глава 12
Разговор с будущим тестем, или как Руслан имидж поменял
Р. А. К. Всего лишь три незначительные буквы русского алфавита, но вместе они складываются в страшный, практически неизлечимый диагноз. На сегодняшний день вакцины от этого заболевания нет и навряд ли в ближайшее время появится. Так что, позднее обнаружение опухоли становится поистине жирным чернильным прочерком на рукописи человеческой жизни. Вы когда-нибудь видели больного раком человека? Не наблюдали за ним от обнаружения метастаз и до самой смерти? Когда сначала, вроде бы, всё хорошо: опухоль вырезали, только проверяться надо постоянно и препараты принимать. Но потом выясняется, что метастазы находились не только в вырезанной части тела: они распространились дальше. И снова облучения и миллионы якобы нужных таблеток и уколов. Больной превращается буквально в решето от протыкающих его кожу шприцов. Кровь становится разжиженной из-за огромного количества химии в организме. Лучевая терапия становится чем-то естественным и одновременно невыносимым. Постоянная слабость, запрет или ограничения на какие-либо действия понемногу, но начинают подавлять человеческую решимость хоть как-то бороться. И вроде как, вокруг него все суетятся, говорят, что всё будет хорошо: и не такие выздоравливали, поддерживают и постоянно интересуются самочувствием. «Когда ты выздоровеешь, мы вместе с тобой поедем на источники. Ты же любишь источники?»
Да. Источники она любила. Но внятно сказать об этом уже не могла: голосовые связки почти отказали. Отказали связки, отказали ноги, отказали руки, отказало тело, отказала воля. Ухудшения наступают слишком резко, неожиданно, и в течение нескольких недель болезнь полностью поглощает человеческий организм. Последней каплей был короткий визит за три дня до самой смерти. В до тошноты светлой палате воздух, казалось, был слишком грязным. Но, что удивительно, не было никакой ауры, или «запаха» приближающейся неизбежности: просто пыль. Много пыли. Сентиментальный, начитавшийся художественных книг посетитель даже разочаровался бы. Ведь иногда так хочется почувствовать себя участником какого-нибудь героического романа, где всех и вся в конечном итоге спасёт случай или же неведомые сверхъестественные силы. Начинаешь даже некоторый сюжет в голове выстраивать. Вот, ты подходишь к человеку, говоришь какие-нибудь пафосные слова и, о чудо! Больной открывает глаза, врачи с шокированными лицами смотрят на снимок грудной клетки без единого затемнения, а ты с таинственным взглядом уходишь в закат. Ну, не бред ли? Для взрослого человека — да. А сердце ребёнка всегда наполнено мнимыми надеждами хотя бы на такой способ вылечить дорогого ему человека. Но все фантазии, все мечты разбиваются о жестокую, но правдивую реальность: чуда не случится.
Она лежала передо мной живым трупом. Желтовато-зелёная кожа, сухая, стянутая и безжизненная. Веки прикрывали две трети глазных яблок и больше уже не могли открыться. В щелях между ними хаотично бегали зрачки, обрамлённые тёмной радужкой и желтоватым белком. Жуткое зрелище. Теперь её только поили: всем остальным она либо рвёт, либо просто не принимает. Я видел это. Смачивают ватку водой и прикладывают к губам, и только так она может пить. Девочка сама будто усохла, уменьшилась в размерах и теперь лежала маленькая, лысая и трясущимися руками сжимала белое лёгкое покрывало. Будто не видела меня. Но наконец она обратила на посетителя своё внимание. Оставлять зрачки в одном положении, видимо, было очень трудно, и поэтому они постоянно ускользали куда-то в сторону. Здороваться с этим человеком было невыносимо. При каждой попытке издать хоть звук, в горле вставал обжигающий ком чего-то непонятного и горького. Она слишком изменилась.
Вместо слов я взял её за руку. Словно деревянная, она с трудом оторвала ладонь и переплела свои пальцы с моими. И я больше не мог смотреть на неё. В ушах зашумело от плохо сдерживаемых эмоций. Нет… Нельзя показывать ей мои слёзы, нельзя! Она тогда всё поймёт, всё поймёт! Но вопреки внутренним уговорам тело не выдержало. Быстро отвернувшись, я почувствовал, как скатилась первая слеза. Как сейчас помню: крупная, быстрая, горячая. Она, пробежав от нижнего века до подбородка, сразу же упала на тёмную ткань джинс. Я не мог заставить себя повернуться: ведь тогда она увидит, что даже её брат потерял надежду. Потерял надежду человек, который когда-то с поистине наивной детской уверенностью обещал, что она обязательно выздоровеет. Это неосторожное обещание теперь неумолимо разъедало солнечное сплетение. Я не выполнил этого. Предатель. Но услышав тихое, но требовательное мычание, всё же повернул голову в её сторону. На лицо резко выступила улыбка. Слишком широкая и неестественная, но искренняя! Самая искренняя улыбка, которую я никому не дарил уже очень давно. Словно она пыталась задержать слёзы, которые с каждой секундой скатывались с всё большей и большей частотой. Говорить я по-прежнему был не в состоянии. Только улыбка — то, что я мог сделать в этот момент. Щёки нещадно болели от напряжения, но перестать улыбаться я тоже не мог! Вынужденная, приклеенная, и одновременно искренняя, Господи, за что?!
А она просто смотрела на меня. Прямо. Без колебаний. Без эмоций. Сделать точно также у меня, увы, не получилось бы. Перед глазами всё уже было размыто. Щёки неприятно мокрые. Постоянное шморганье носом. Лицевые мышцы будто застыли в одном положении и, наверно, возвращать их обратно в естественную форму можно было только при помощи рук, как при лепке из пластилина. Она неловко морщилась и мычала, на удивление сильно сжимая мою руку. Жар ещё больше охватил итак пылающие щёки — теперь смотреть ей в глаза я тоже не мог. Мне надо было срочно успокоиться, умыться, высморкаться, попить воды, но просто так уйти тоже нельзя было. Кто-нибудь, зайдите в палату, скажите, что приём уже закончен, что ей надо отдыхать, что нужно проветрить помещение, что в больнице террористы, что угодно! Лишь бы был повод выйти из этого помещения. Когда в палату зашла медсестра и взглядом показала, что мол: уже пора; я мягко высвободил свою руку из её костлявой ладошки и отстранился. Увидев моё поистине сумасшедшее выражение лица, работница больницы понимающе кивнула и указала направление до ближайшего туалета. Спасибо ей. Когда я в зеркале увидел, как выгляжу со стороны, у меня проскользнула мысль, что это даже красиво. Слёзы я всё ещё пытался сдерживать, так как взвыть в общественном месте было бы, мягко говоря, неприлично. Хотя случайные очевидцы скорее всего поймут меня. Хах, я даже попрощаться забыл.
Вы никогда не задумывались, что чувствует болеющий раком человек? Нет. Неправильная постановка вопроса. О чём он думает на протяжении всего этого? С какими мыслями засыпает и с какими встаёт. Что творится у него в голове, когда он уже понял: это смерть. Совсем скоро его не станет. Страшно ли ему? Или же идёт полное опустошение без каких-либо чувств и эмоций? Я всё хотел это спросить у неё. Хотел, чтобы она попыталась это выразить, сказать, описать словами. Может, тогда бы ей стало легче? Но подходящего случая никак не выдавалось. Потом уже стало поздно. Я так и остался с последним, незаданным вопросом, который потом несколько лет висел на мне тяжёлым грузом. Но он придавал мне уверенности. Хотя нет. Это тогда я называл данное чувство уверенностью. На самом деле это было отчаяние. Из-за него я через несколько месяцев после того, как у моей сестры отказала глотательная функция и она умерла, решился на шаг, который впоследствии изменил всю мою жизнь.
Сбежать.
Сбежать из детдома, в который меня определили после помешательства матери. Мама… Слишком многое навалилось на неё, и в конце концов она не выдержала. Сломалась под плитой этих потрясений. Я потом навещал её в больнице.
«Ненавижу!»
Да, смерть дочери была для неё последней каплей. Теперь она даже меня отказывается видеть. Наверно, просто защитная реакция. Отрицать существование ещё одного близкого человека, чтобы снова не чувствовать боли, когда его потеряешь. Не совсем правильно. Но кто я, чтобы её осуждать? Она мне ничего плохого не сделала, и, если для мамы так будет легче, то я исчезну. Полностью пропаду из её жизни. Испарюсь, будто бы и не было никакого старшего сына.
Его не существует.
Меня не существует.
***
— Руслан! Ты где так долго пропадал? Уже половина стола накрыта, Лана тебя скоро проклянёт! — Рокка суетилась между стульями, накидывая на спинки какую-то лёгкую белую ткань. — М? Русик, что-то не так? Тебе плохо?
— Нет, всё нормально. Наверно, просто переволновался, — тихо сказал мужчина, потирая зудящие виски.
— Не ты один, поверь, — хмыкнула девушка, щёлкнув по носу сидящего на стуле домовёнка. — Ну, отдохни, раз такое дело. А то ты нам во время праздника живым нужен, а не полудохлым. Для чего мы тогда форму по твоим меркам шили?
Руслан на это ничего не ответил и, немного отойдя, тяжело опустился на какую-то левую табуретку у стены. «Поздравляю, Русик, ты потихонечку сходишь с ума», — невесело улыбнулся сам себе мужчина. Боль, навалившаяся на него в коридоре, прошла также резко, как и началась, оставив после себя только некоторую слабость и головокружение. Может, начать принимать какие-нибудь таблетки? Ново-Пассит или Афобазол, ну, в крайнем случае Валокордин. Интересно, тут их хотя бы нелегально достать можно?
— Чего ты тут расселся?
Сняв голову с подставки в виде рук, Русик поднял взгляд на высокую стройную женщину лет тридцати. Это была Маргарет. Мать этого малолетнего полуинкуба. Особа, мягко говоря, свободных нравов и характеров. Не раз мужчина видел, как она откровенно и нагло так подкатывала к Савке, Хрыфу, Туле, парочке каких-то левых парней из персонала и Лане в течение одного и того же дня. Черты лица тонкие и резкие. Явно видны кости скул. Щёки впалые, нос маленький и острый, глаза постоянно слегка прищурены, как при близорукости, руки-ноги худые и костлявые, волосы просто чёрные, без каких-либо переливов и оттенков. Вот и вся Маргарет. Руслан с ней редко общался, поэтому рассказать какие-то конкретные нюансы в характере и поведении не представляется возможным.
— Мне не хорошо, — дёрнул он плечом.
— О как, — фыркнула она, подперев бока руками, — значит, мы тут все корячимся, стараемся к вечеру всё успеть, а тебе, видите ли, не хорошо? Ничего страшного — перетерпишь! Ещё мужиком называешься, сидишь тут, когда бабы работают!
— А я им запрещаю отдыхать, что ли?
— Ты ещё и спорить со мной вздумал?
— Всё-всё-всё, никаких ссор на поле боя! — к парочке подбежала Рокка, размахивая на ходу белым полотенцем. — Маргарет, ну ты чего к парню-то пристала? Сидит тут, никого не трогает, плохо человеку! Тебе заняться больше нечем?
— Да я…
Не успела возмущённая Маргарет ничего толком сказать, как Рокка её перебила:
— Вот и славненько! Иди парадную лестницу протри, а то Тула, наверно, только подмести её и успел, — быстро и ловко она оттащила растерявшуюся женщину подальше от Руслана и чуть ли не пинком выпроводила за дверь.
Отлично. Тенденция общения с Маргарет не нарушается: Русик с ней говорит не более трёх минут. Это его лимит. Больше он просто не выдерживает.
— Фух, — спустя несколько мгновений вернулась Рокка, — ну, как ты тут? Может, пойдёшь полежишь? Я тебе чай на травах заварю.
— Не за чем, — улыбнулся мужчина, — но спасибо за заботу. Мне уже лучше, так что я, так сказать, готов к труду и обороне!
«И не важно, что случилось в коридоре», — в мыслях уточнил он.
***
Танцевальный зал сиял яркими, но не ослепляющими огнями. По колоннам вились тонкие широколиственные лианы, усыпанные голубыми колокольчиками, венчик которых имел размер небольшого бокала на короткой ножке. Под куполом величественно и монументально висела золотая люстра. Непонятно было, каким образом она излучает свет. Свечи? Лампочки? Какие-то магические прибамбасы?
Пол, выложенный мелкой плиткой, блестел, будто лакированный, под ногами танцующих пар. Каких существ тут только не было! Вампиры, эльфы, оборотни, саламандры, нимфы, гномы, драконы и ещё много так и не опознанных Русланом личностей. Дамы в красивых платьях, не слишком пышных и расфуфыренных, а даже, можно сказать, простых и лёгких преимущественно из шёлковых и атласных тканей с летящей длинной юбкой. Все, как один, были с более-менее умеренным макияжем и распущенными или слегка собранными волосами. Не редко попадались молодые девицы с цветочными венками на голове. Это напоминало даже не бал, а какой-нибудь славянский праздник наподобие Иван-Купалы. Если честно, то Руслан ожидал совсем не такого. Он думал, что все будут разодеты в платья стиля рококо или барокко, пить виски и шампанское из хрустальных бокалов, разговаривать о политике и танцевать вальс в закрытой позиции. Рокка потом сказала, что во время весеннего равноденствия так положено. Дескать, особая традиция праздника — незаплетённые волосы и платья из лёгких и летящих тканей.
Мужчины же были все, как полагается, в костюмах с галстуками и бабочками. Некоторые танцевали; некоторые стояли в окружении друзей, смеясь и о чём-то разговаривая; некоторые проводили время в основном у столов с закусками; в общем, веселились как могли. Руслан даже замечал среди танцующих парочки, состоящие из двух мужчин или двух женщин. И если последнее можно было оправдать, ссылаясь на то, что даже в его мире девочки-подружки ведут себя как страстные любовники, то видеть, как хорошо одетый мужчина нежно обнимает за талию другого мужчину, смотря при этом на него поистине раздевающим взглядом, на что его партнёр смущённо хихикает и краснеет, аки влюблённая барышня, было, мягко говоря, непривычно.
«Интересно, кто-нибудь заметит, если я плюну в их бокал с шампанским? И там, и там есть пенка, так что не должны же по идее, так ведь?» — с такими поистине террористическими мыслями Руслан щеголял по периметру зала, раздавая всем желающим искристый шипучий напиток. Тоже самое делала и Рокка, но только в центре, где вовсю вальсировали пары. Ей как-то удавалось проскальзывать между ними и совсем ненавязчиво, а очень даже в тему предлагать парочкам шампанское. Кстати, сначала Руслана назначили на эту должность, но после трёх разбившихся бокалов и полтора десятка отдавленных ног мужчину, от греха подальше, отправили курсировать периметр. И теперь эта красноволосая девчушка, так сказать, вышла на передовую.
«Новая форма ей очень идёт», — улыбнулся Русик, то и дело бросая взгляды на мелькающий между гостей тонкий стан девушки.
Форму им действительно выдали очень даже стильненькую, наподобие той, что носят официанты в ресторанах. Мужской персонал одет в тёмные, немного приуженные штаны с низкой посадкой и заправленной в них белой шёлковой рубашкой с чёрной витиеватой вышивкой по воротнику. Чёрные перчатки на руках, а на шее красовалась классическая бабочка почему-то красного цвета. Женский же вариант состоял из тех же самых штанов, свободной белой рубашки навыпуск с коротким рукавом, длина которой доходила до середины бедра. Чёрные перчатки и всё та же красная бабочка. У всех были собраны волосы, а Русику из бороды косичку заплели. Даже как-то туда голубую ленточку умудрились всунуть. Привели его после этого на показ к императору. Сколько бы Руслан не кидал ему откровенно умоляющие взгляды, Рудалон лишь лучезарно улыбнулся и одобряюще кивнул главным модельерам: Рокке и Лане.
«Ну, ничего, — успокаивал сам себя мужчина, — когда-нибудь настанет и моё время точно так же вам улыбаться, Ваше Величество, хе-хе-хе».
— Эй, волосатый слуга! Принеси ещё ягодного салата!
— Сию минуту, сэр!
***
— Готов признать, к празднику вы основательно подготовились, Рудалон. Даже несмотря на некоторые… трудности.
— Мне приятно такое слышать от вас, Аластер, — сдержанно кивнул в ответ правитель Арии. — Но праздник — это сейчас дело второстепенное, я бы даже сказал: ненужное. Я бы хотел с вами поговорить о том, о чём недавно писал в своём письме.
— Я понимаю.
Правители двух великих государств отгородились от всеобщего празднования в ложе, расположенной на втором ярусе танцевального зала. Можно сказать, что эти места были своеобразными отдельными балконами, расположенными, как лепестки, под самым хрустальным куполом зала. Пара мягких кожаных диванчиков ненавязчивого телесно-оранжевого оттенка, стол из красного дерева, фрукты, сыр, вино и полупрозрачный звуконепроницаемый полог, стилизованный под невесомую занавесь, загораживающую обзор на самих сидящих на балконе. В общем, достаточно подходящая обстановка для разговоров с глазу на глаз. С этого места открывался прекрасный вид на танцующих, в то время как эти самые танцующие, да и вообще кто бы там ни был не могут видеть или слышать то, что творится в ложе. Время от времени приходил один из слуг и обновлял вино или закуски.
— Не только мы, но и граждане всего Фериема и других континентов осознают важность намеченных нами целей. Не буду отрицать, что в моём государстве разделились мнения насчёт этого династического брака. Да и в Арии, я так понимаю, не все принимают тот факт, что этот вопрос вообще всерьёз начал обсуждаться?
Напротив самого правителя Арии сидел высокий немолодой эльф с белыми, как снег, волосами средней длины. Резким, но красивым контрастом выделялась антрацитово-чёрная радужка глаз, в уголках которых уже скопилась заметная сеточка морщин. Одет он был в дорогой классический тёмный костюм с белым галстуком, а от кончика левого уха до мочки тянулась вереница тонких чёрных колечек, что очень шло к его общему образу. Аластер Ван Жанем Хорт отпил немного из своего бокала, пристально смотря на предполагаемого будущего зятя и надёжного союзника как в торговле, так и в военных делах. Это решение ему далось непросто. Несколько тысячелетий их предки враждовали между собой, создавая устойчивый и непоколебимый стереотип, что Ария и Такона скорее перекроют магические источники и вернутся к доисторическому аграрному обществу, чем когда-нибудь помирятся.
— Ну, вас это не должно касаться. По крайней мере до самого обряда обручения. Кстати, о нём. Предполагаю, что моей невестой станет ваша младшая дочь Лилит?
— Да, семейным советом было решено выбрать именно её. Признаться честно, поначалу она здорово воспротивилась этому решению. Такой строптивой выросла, просто ужас.
— Молодость, — пожал плечами Рудалон, — ещё не понимает, что, родившись в семье правителей, её тело уже автоматически начинает принадлежать государству.
— Вы будете меня учить, как воспитывать дочь? — поняв всю суть иронии, с ноткой раздражения сказал Аластер. — Попрошу заметить, что это отвечает преимущественно вашим интересам. Мы бы и без династического брака хорошо прожили.
— Правда? — скептически поднял бровь император. — А мне кажется, что в этом союзе в первую очередь нуждаетесь вы. Так как ваше «хорошо прожили» конечно же будет, только без лакомых территорий в Нимане.
— Вы до сих пор так уверены, что именно Такона поставляет оружие сепаратистам? По моему мнению, это уже смешно, Рудалон.
— А снимки на космический кристалл так не считают.
После этих слов Аластер стиснул зубы. Молодой, а уже такой хитрый. И это немало раздражает. Дед бы им точно гордился. Хотя, этот старый упёртый баран никем и никогда в своей жизни не был доволен.
— По-моему, вы подписывали договор о прекращении наблюдения за этой территорией, — раздражённо сказал король.
— И вы не побрезговали этим воспользоваться, так ведь? — нахмурился Рудалон.
— Это уже дело сугубо моего государства. Я же не влезаю в вашу внутриполитическую систему, так ведь?
— Как знать. По крайней мере мирный договор с Ниманом вы без зазрения совести нарушили.
— Кто бы говорил, Рудалон. На откровенное диктаторство и угрозы ближним ослабевшим державам ваша совесть почему-то не скупится. Пользуетесь своим положением на мировой арене как вам вздумается и что-то ещё наговариваете в сторону Таконы. За своим государством в первую очередь следите. Может быть, тогда курс арийского золота и повысится.
В мыслях недовольно цыкнув, император замолчал. Правильно говорят, что возраст сильнее амбиций. Хотя, нередко и Рудалон ставит на место этого старика. Видимо, сегодня не его день. Ну, это ненадолго. Опыт — дело наживное.
— М-да, дали Боги тестя с характером.
— Угу, как представлю, что мы станем семьёй, то сразу мурашки по коже.
— Вообразите: мы сидим не за переговорным столом, а за обеденным, не спорим, а смеёмся, обсуждаем не политические вопросы, а обычные бытовые вещи, вы мне подаёте не бумаги на подпись, а тарелку с салатом, и наконец, вместо постоянных обвинений в свою сторону мы слышим детский лепет ваших темноволосых внуков с фиалковыми глазами.
Не выдержав, король Таконы фыркнул, закрывая бокалом невольную улыбку.
— Если честно, то я воспринимаю как личное поражение тот факт, что моя любимая дочь ляжет в постель с вами, Рудалон.
— Удивительно, но личной победой я это не считаю.
— Хах, а вы весьма самоуверенный юноша.
— Юношей я был лет семьдесят назад.
Наступила пауза. Но, что удивительно, она была вовсе не напряжённой, а какой-то даже… уютной? Хотя, до этого ещё далеко. Пауза эта была просто без напряжения и неловкости, что уже своеобразный прогресс. Двое мужчин с интересом наблюдали за тем, как танцующие исполняли мазурку, думая о чём-то своём, попивая вино и время от времени переглядываясь. Наконец, тишину нарушил Аластер:
— Вы когда к нам на смотрины приедете? Всё-таки, хорошо бы сначала познакомиться со своей невестой, прежде чем создавать с ней семью. Да и… сама Лилит очень хочет видеть вас.
— Думаю, через недели две. Не возражаете, если после смотрин я сразу же заберу невесту домой?
— А не слишком ли это поспешно?
— Я хочу как можно скорее устроить свадьбу, дабы предотвратить дальнейшие проблемы, которые, я думаю, себя не задержат.
— Понимаю. Так значит, ждать вас примерно к началу следующего месяца? К вам прислать охрану?
— Нет, спасибо, но это не имеет смысла. Я своим ребятам больше доверяю.
— Эх, я до сих пор не верю, что вот с таким, как вы, я собираюсь заключить долгосрочный мир.
— Ну, в жизни и не такие чудеса случались.
Незаметно в ложе шмыгнул один из слуг и заменил бутылку с вином на бутылку с шампанским, поставив рядом два новых, наполненных игристой жидкостью, бокала, и так же незаметно выскользнул за магический полог. Рудалон проводил его задумчивым взглядом.
— Кто будет вашим сопровождающим?
— Сифлис.
— Ясно, для него мы выделим отдельную комнату. Только у меня вопрос.
— Какой?
— Вы хотите поселиться рядом с моей дочерью или с сопровождающим? А, может быть, вообще отдельно?
Император отпил немного шампанского, обдумывая этот вопрос.
— Думаю, рядом с Сифлисом. Нечего девушку раньше времени пугать. Ей ещё только предстоит сблизиться со мной. Кстати, а какая она? Лилит?
— Ну, — Аластер опустил глаза, словно погружаясь в приятные воспоминания, — она вся пошла в мать. Такая же строптивая и своевольная, но до сумасшествия красивая. Хах, ну, об этом и говорить не стоит, лесная нимфа всё-таки. Под её руками даже высохший дуб в глубине сада почки выпустил, представляете? Малышке тогда ещё и тридцати лет не было. Поразительная гармония с природными магическими токами, полнейшее слияние! Не ребёнок, а вундеркинд! Идеальный будущий правитель. Только… не хочет она наследовать престол. Ни в какую просто. Не скрою, даже наши угрозы её не берут. Я до сих пор не пойму, почему она еще из дому не сбежала после новости о династическом браке. Она же натура романтичная — любовь ей подавай. Сильную, всепоглощающую, настоящую. Только существует ли она вообще? Я много раз пытался ей это донести, но нет! Гены свободолюбивых предков весь мозг разъели. Ведь сколько её ни ограничивай, сколько ни запирай в замке, а всё равно под вечер мы находим её спящей около старого пруда в лесу. И не поругаешь же, не накричишь: спит ребёнок… Знаете, а она действительно ещё ребёнок. Ещё совсем юное и неопытное существо.
Аластер резко замолк, напряжённо разглядывая полупустой бокал. Между бровями пролегла заметная морщинка, прибавляя королю Таконы ещё лет триста на лицо. Впервые Рудалон видел его таким… уставшим?
— Вы… Ты… Не против, если я проявлю некоторую фамильярность к Великому Императору? — спросил он, слегка усмехнувшись.
— Совсем не против, Аластер. Мы же теперь, вроде как, будущие родственники.
— Действительно, — как-то отстранённо произнёс король Таконы. — Ты позаботься о Лилит после свадьбы, хорошо? — неожиданно выдохнул он. — Ей очень нужен надёжный и внимательный мужчина, который будет с ней всегда. Я, увы, ей этого не дал. Может быть, поэтому она так отрицательно относится к коронации. Ей хочется, чтобы её детей воспитывала мать, а не придворные нянечки. Ты… обещаешь, что всё так и будет?
— Нет, — даже как-то слишком резковато произнёс Рудалон и замолчал.
— Хех, правильный ответ, — с грустью улыбнулся Аластер и тоже больше не проронил ни слова.