Глава 30
Холод здесь был другим — живым. Не стерильным, как в закрытых аренах, а настоящим, уличным, с запахом талой воды, мокрого металла и хвои где-то за пределами катка. Лёд лежал под открытым небом, и над ним — высокое весеннее небо, светлое, почти ослепляющее. Солнце пробивалось сквозь редкие облака, отражаясь в поверхности так, что приходилось щуриться. Я стояла у бортика, сжимая бутылку с водой, и ловила это ощущение кожей: ветер цеплялся за куртку, звук лезвий был резче, честнее, а любое движение — будто на виду у всего мира.
Здесь нельзя было спрятаться. Ни за стенами, ни за привычным эхом зала.
— Эмма? — окликнули меня сбоку.
Я обернулась и сразу узнала улыбку. Лея — французская одиночница, с которой мы пересекались ещё на одном из этапов Гран-при. Она подъехала ближе, легко притормаживая, и солнце вспыхнуло на её лезвиях.
— Не ожидала увидеть тебя здесь, — сказала она. — Все только и говорят о вашем прокате.
— Здесь вообще всё слышно слишком хорошо, — усмехнулась я, кивая на открытое пространство. — Даже мысли.
Лея рассмеялась, и к нам почти сразу подтянулись ещё двое — итальянец и девушка из Канады. Мы стояли у бортика, подставляя лица ветру, и разговор завязался сам собой: кто как добрался, кто уже успел выйти на лёд, кто проклял идею утренних тренировок на свежем воздухе.
— А где твой партнёр? — вдруг спросила канадка, наклоняясь ко мне ближе, чтобы перекричать шум лезвий. — Тот... — она сделала неопределённый жест рукой, — с очень точной поддержкой.
— Да, — подхватил итальянец, — у него редкое чувство баланса. Такое не подделаешь.
Я на секунду зависла. Ветер тронул прядь, выбившуюся из пучка, и неприятно холоднул шею.
— Он... — я замялась и тут же разозлилась на себя за это. — Наверное, уже на льду. Или скоро выйдет.
Я поймала себя на том, что машинально тереблю резинку на запястье. И, как назло, в голове всплыла совсем не ледовая картина: дверной проём, тёплый свет номера, его спина, напряжённые мышцы под кожей — и моё идиотское «вот чёрт», сорвавшееся прежде, чем я успела подумать. За ужином я так и не смогла поднять на него взгляд. Слишком живо это стояло перед глазами.
— Эмма.
Голос прозвучал рядом, почти вплотную, и я вздрогнула. Минхо стоял у бортика, уже в коньках, без куртки, словно холод его не касался. Спокойный, собранный, как будто между нами никогда не было ни неловкости, ни пауз.
— Мы начинаем, — коротко сказал он.
Новые знакомые оживились мгновенно.
— А, вот и он! — Лея улыбнулась шире. — Мы как раз говорили о тебе. О твоих тренировках. Это правда, что ты почти не повторяешь связки вслух?
Минхо чуть склонил голову — жест, который я уже начала узнавать.
— Я повторяю их внутри, — ответил он ровно. — Так быстрее.
— Ничего себе, — протянул итальянец. — Удачи вам.
Минхо кивнул, даже не пытаясь продолжить разговор, и повернулся ко мне.
— Пойдём.
Одно слово — и всё лишнее будто отрезало. Мы оттолкнулись почти синхронно, уходя от компании, от вопросов, от взглядов. Ветер ударил в лицо, и лёд под ногами показался особенно твёрдым, настоящим.
Первые круги я делала осторожно, привыкая к тому, как меняется баланс из-за порывов ветра, как солнце слепит в определённых точках. Минхо шёл рядом, не навязываясь, не ускоряя — только присутствуя. Он не говорил лишнего: жесты, короткие взгляды, точные остановки у бортика. Когда я сбивалась в заходе, он не одёргивал — просто замедлялся, давая мне поймать ритм и пространство.
И в какой-то момент неловкость отступила. Осталось только знакомое напряжение мышц, ровное дыхание и чувство, что мы снова на своём месте. Здесь, под открытым небом, всё ощущалось острее — и поэтому честнее.
— Двойной, — бросил он, когда я подъехала ближе.
Я кивнула и разогналась. Ветер свистнул в ушах, лёд ответил ровно, будто соглашаясь с нами обоими.
Я ловлю себя на том, что в перерыве между подходами снова ищу момент. Вот сейчас — думаю я. Сейчас скажу. Про неловкость. Про то, что мне правда жаль, что я тогда так ворвалась в его пространство, будто имела на это право.
Я отталкиваюсь от бортика и еду в его сторону — и ровно в этот момент Минхо скользит мимо меня, не глядя, легко, будто мы не в одной связке, а на параллельных траекториях. Он выходит с катка, перекидывает коньки через резиновое покрытие и направляется к стойкам с напитками и закусками.
Я останавливаюсь посреди льда.
Вот и всё, — думается слишком быстро и слишком обидно.
Значит, правда всё испортила.
Грудь неприятно сжимается. Я делаю медленный вдох, потом ещё один, но легче не становится. Ветер цепляется за ворот, холодит кожу, и это ощущение вдруг злит. На себя. На ситуацию. На то, что я опять начинаю додумывать вместо того, чтобы просто... быть.
— Да уж, Эмма, — бормочу себе под нос. — Самое время для драмы.
Чтобы не стоять и не вариться в этом, я резко отталкиваюсь. Нервы требуют выхода. Тело — движения. Если уж говорить не получается, пусть скажет лёд.
Я ухожу на длинную дугу, набирая скорость. В голове щёлкает переключатель: техника. Контроль. Сейчас.
Выбираю элемент осознанно — сложный, рискованный, тот самый, который мы с Кларой разбирали по косточкам. Тройной флип с заходом из сложной дорожки шагов — не показательный, не для красоты, а для чистоты и силы.
Шаги ложатся ровно, лезвие слушается. Я чувствую момент, когда корпус должен остаться над опорной ногой, когда нельзя торопиться. Толчок — резкий, выверенный. Взлёт. На секунду мир будто замирает: только воздух, только тело, только счёт внутри — раз, два, три. Приземление приходит мягко, почти неожиданно. Колено пружинит, я удерживаю ось, вытягиваюсь в стойку.
Чисто.
Сердце бьётся громко, но теперь — от адреналина, а не от обиды. Я скольжу дальше, позволяя скорости вынести меня к бортику, и только тогда слышу голос:
— Вот это да, — сзади, чуть насмешливо. — Ты решила напомнить всем, зачем сюда приехала?
Я оборачиваюсь. Минхо стоит у края катка, и в руках у него картонный стаканчик. Пар от него поднимается лениво, почти домашне.
— Это было красиво, — добавляет он уже спокойнее. — Очень.
Я моргаю. Раз. Второй. Все мои заготовленные внутренние монологи рассыпаются, как лёд под солнцем.
— Ты... — начинаю я и тут же осекаюсь, подъезжая ближе.
Он протягивает мне стаканчик.
— Чтобы не замёрзла, — просто говорит он.
Я принимаю. Пальцы сразу чувствуют тепло. Делаю осторожный глоток — и внутри будто что-то оттаивает. Это горячий шоколад, густой, насыщенный, не приторный. Такой, который не просто греет ладони, а добирается куда-то глубже — под рёбра, в грудь, в то место, где пару минут назад было слишком тесно.
— Ого... — вырывается у меня. — Это невероятно вкусно.
Минхо едва заметно улыбается краем губ.
— Я знал.
И именно это «я знал» почему-то окончательно сбивает меня с толку. Не в плохом смысле — наоборот. Как будто он видел меня чуть дальше моего собственного раздражения.
— Я думала, ты ушёл потому что... — начинаю я, но фраза повисает.
— Потому что ты вошла не вовремя? — спокойно уточняет он, не отводя взгляда. — Я ушёл за шоколадом.
Я выдыхаю.
— Тогда... прости, — говорю я тихо. — Мне правда неловко за это.
Он кивает. Без тяжести. Без пафоса.
— Я понял.
— Эмма! — раздаётся голос из-за его спины.
Адам выходит на лёд, хлопая в ладони, будто только что посмотрел лучшее шоу дня.
— Вот это элемент, — говорит он с искренней улыбкой. — Делай так чаще. Особенно когда здесь тренеры из других команд. Пусть запоминают.
Он переводит взгляд с меня на Минхо, замечает стаканчики и хмыкает.
— Отличный тайминг, — добавляет он. — И отличный перерыв.
Я снова делаю глоток и улыбаюсь.