Цена безупречности

Первое, что я чувствую — это холод, который пробирается сквозь ткань платья и добирается до кожи. Я сижу на кушетке в узком медицинском кабинете за кулисами, свесив ногу, и смотрю в одну точку на стене, стараясь не думать.

— Больно? — спрашивает врач, надавливая чуть ниже колена.

Я едва заметно морщусь, но тут же качаю головой.

— Нет. Нормально.

Это ложь.
Он аккуратно прощупывает лодыжку, проводит пальцами по сухожилиям, сгибает стопу, проверяя подвижность. Его руки холодные и уверенные, движения — механические, отточенные. Для него это просто ещё одна спортсменка.
Я вспоминаю тот момент. Падение. Короткую, резкую боль. Как я поднялась почти сразу, натянула улыбку и поехала дальше, потому что иначе нельзя. Потому что если ты останавливаешься — ты проиграл.
— Опора стабильная, — наконец говорит он. — Небольшая перегрузка, но ничего критичного. Лёд жёсткий сегодня, да?

Я киваю.
— Лёд жёсткий, — повторяю вслух, будто это объясняет всё.

Врач отходит, делает пометку в планшете и кивает мне.

— Можете идти. Но после — лёд, компресс. И не геройствуйте.
Я улыбаюсь в ответ — вежливо, автоматически — и спрыгиваю с кушетки. Нога отзывается тупым, но терпимым ощущением. Я делаю шаг. Потом ещё один.

Нормально.
Я справлюсь.

В коридоре шумно. Слишком шумно. Голоса, шаги, щёлканье камер где-то вдалеке. Чемпионат живёт своей жизнью, не обращая внимания на то, что у кого-то сейчас дрожат руки, а у кого-то — подкашиваются колени.

Минхо ждёт у стены, сложив руки на груди. Он сразу поднимает взгляд, как только видит меня.

— Всё в порядке? — коротко спрашивает он.

Я киваю.

— Да. Жива. Цела. Почти бессмертна.

Уголок его губ едва заметно дёргается. Это даже не улыбка — намёк на неё. Но мне хватает и этого.
— Хорошо, — говорит он и отходит на шаг ближе, будто инстинктивно.

Мы не касаемся друг друга.
Но я чувствую его рядом слишком отчётливо.
Клара появляется из-за поворота, как всегда собранная и напряжённая. Она бросает быстрый взгляд на мою ногу, потом на лицо.

— Осмотр закончен?

— Да, — отвечаю я.

— Отлично. Тогда без паники. — Она уже идёт дальше. — У нас через десять минут зона ожидания.

Зона ожидания.

Смешное слово для места, где ты либо становишься счастливым, либо учишься делать вид, что тебе всё равно.

Мы выходим в пространство за бортиком. Здесь свет ярче, воздух холоднее, а шум трибун доносится глухо, как сквозь воду. Я вижу Николь и Матео в первом ряду — Николь машет мне обеими руками, сияя так, будто это она только что откатала программу.

Матео ловит мой взгляд и поднимает большой палец вверх.
Я улыбаюсь ему в ответ.

И тут же чувствую, как внутри что-то сжимается.

Я устала.
Сильнее, чем думала.

Я опираюсь рукой о бортик, стараясь незаметно перенести вес с одной ноги на другую. Музыка чужих программ доносится обрывками. Где-то на льду катается очередная пара — собранная, уверенная. Толпа реагирует бурно, диктор захлёбывается от восторга.

— Они всё ещё первые, — тихо говорит Адам, подходя к нам. — Японцы.Большой отрыв.

Я не отвечаю.

Я знаю.

Минхо стоит рядом. Он не смотрит на экран. Не смотрит на судей. Его взгляд прикован к льду, будто он всё ещё там, будто прокат не закончился.

— Эмма, — тихо говорит Адам. — Как нога?

— Держится, — отвечаю я честно.

Минхо наконец поворачивает голову и смотрит на меня. Взгляд внимательный, цепкий, будто он пытается прочитать меня между строк.

— Если что-то болит, — начинает он.

— Я скажу, — перебиваю я. — Обещаю.

Он кивает. Верит. Или делает вид.

Мы идём к зоне Kiss & Cry. Сердце начинает биться быстрее.
На экране появляются новые цифры — оценки следующей пары. Они ниже. Кто-то сзади разочарованно вздыхает, кто-то аплодирует. Я почти не реагирую. Моё внимание приковано к одной строке. К одному имени.
Сколько ещё?
Сколько они будут держаться там?

— Не смотри, — вдруг говорит Минхо. Очень тихо.

Я поворачиваюсь к нему.

— Как это — не смотреть?

Он пожимает плечами.

— Мы своё сделали.

В его голосе нет ни вызова, ни надежды. Просто констатация факта. И это почему-то злит меня сильнее, чем если бы он сказал что-то ободряющее.

— Я всё равно буду смотреть, — отвечаю я упрямо.

Он улыбается шире, чем обычно, но больше ничего не говорит.
— Они держатся, — бормочу я себе под нос.

— Это нормально, — сухо говорит Клара. — Так и должно быть.

Я бросаю на неё взгляд.

— Что?

— Победа никогда не выглядит быстрой, — добавляет она, не меняя тона.

Экран снова обновляется.Появляется наша фамилия. Сначала — техническая оценка.

Цифры медленно растут.
Я непроизвольно наклоняюсь вперёд.

— Тихо, — шепчет Адам, хотя я и так не издаю ни звука.

Компоненты. Один за другим.
Я вижу, как пара из Японии на экране напрягается. Их тренер чуть подаётся вперёд. Девушка перестаёт улыбаться.

Ближе, — понимаю я.
Мы слишком близко.

— Это... — начинаю я, но слова застревают в горле.

Последняя строка.
Итог.

Экран замирает на долю секунды, будто специально издеваясь.
А потом цифры меняются.

Мы — первые.

Я не сразу понимаю, что именно вижу.
— Да, — тихо говорит Адам. Очень тихо. — Да.

Я поворачиваюсь к Минхо.

Он уже смотрит на экран. Его лицо не меняется резко — просто напряжение уходит. Плечи чуть опускаются. Он закрывает глаза на секунду, словно выдыхая что-то, что держал внутри слишком долго.

— Мы... — начинаю я и не заканчиваю.
Он поворачивается ко мне.
— Мы сделали это.

Только тогда шум накрывает по-настоящему.
Аплодисменты. Крики. Камеры. Свет. Я чувствую, как что-то горячее подступает к глазам, но я не плачу. Не сейчас. Я улыбаюсь — широко, открыто, впервые за весь этот день.
Клара встаёт. Не сразу. Спокойно. Но в её взгляде есть что-то новое — короткая, почти незаметная искра.

— Запомните это ощущение, — говорит она. — Оно не повторяется часто.

Экран вдруг меняется.
Я сначала даже не понимаю, что именно изменилось — просто краем глаза замечаю движение, вспышку света.

— «А вот и реакция австралийской команды на трибунах...» — с лёгкой усмешкой тянет диктор.

А потом вижу Николь.
С открытым ртом.
С руками, прижатыми к щекам.
С глазами такими круглыми, будто ей только что сообщили, что мы либо выиграли всё, либо каток сейчас взлетит на воздух.

Она смотрит на табло, потом на лёд, потом снова на табло — и, кажется, забывает, как вообще работает дыхание. В какой-то момент она хватается за голову, наклоняется вперёд и что-то кричит, но звук тонет в общем гуле зала.

— «Кажется, кто-то там совсем забыл, как дышать...»

Толпа вокруг неё смеётся и аплодирует.

А Николь... Николь подпрыгивает так резко, что камера едва успевает за ней. Она оборачивается к Матео, трясёт его за плечи, потом снова смотрит на экран, будто боится моргнуть и всё пропустить.

— «Эмоции зашкаливают. Напряжение — максимальное», — продолжает диктор уже серьёзнее.

* * *

Музыка в зале меняется.
Не резким щелчком — нет, она словно накрывает арену плотной, торжественной волной. Лёд сияет под прожекторами, трибуны шумят, но этот шум уже другой — не рваный, не тревожный, а плотный, наполненный ожиданием.

Я стою, сжимая край юбки пальцами так сильно, что ткань собирается в складки.

— «Дамы и господа...» — голос диктора звучит ниже, глубже, чем раньше. — «Мы переходим к церемонии награждения в парном катании».

Толпа откликается аплодисментами. Где-то справа кто-то кричит. Слева — флаги. Камеры. Свет. Слишком много всего сразу.

— «Третье место...»

Я перестаю слышать слова. Слышу только собственное дыхание. Медленное. Слишком громкое внутри головы.

Мы с Минхо стоим неподвижно.

— «Второе место...»

Секунда.
Другая.
И тут меня накрывает пониманием.

— «Победители Гран-при...»

Зал замирает.

— «Золотые медалисты...»

Я не дышу.

— «Пара, представляющая Австралию...»

Мир будто трескается.

— «Эмма Уолтер — и Ким Мин Хо!»

Я не сразу понимаю, что аплодисменты — настоящие. Что крики — не в голове. Что Николь где-то там, на трибунах, кричит так, будто выиграла всё сразу.
Минхо делает шаг вперед.
Он оборачивается, и я замечаю улыбку. Совсем легкую, краем губ.
— Ты идёшь? — тихо.

Я киваю. Резко. И вдруг чувствую, как подгибаются колени. Не от слабости — от перегруза.

Нас называют ещё раз. Камеры ловят каждый шаг. Свет бьёт в глаза. Я поднимаю подбородок. Держу спину. Всё, чему учили. Всё, через что пришлось пройти.

Пьедестал.

Когда мне вешают медаль, я ощущаю её вес — не физический. Смысловой.
Это не просто золото. Это доказательство того, что я вернулась.

Минхо стоит рядом. Его медаль ложится на грудь почти одновременно с моей.

Мы не смотрим друг на друга сразу.

Сначала — флаг.
Гимн.
Толпа.

А потом — я поворачиваю голову.

Он смотрит прямо мне глаза. Спокойный. Собранный. И только я вижу, как его пальцы чуть дрожат.

Я улыбаюсь.