Глава 23
Музыка начинается не сразу.
Я стою у бортика, чувствую, как холод поднимается от коньков вверх по ногам, как пальцы в перчатках становятся влажными. Сердце бьётся где-то высоко, в горле. Минхо — рядом. Его плечо почти касается моего. Он не смотрит на меня, но я знаю: он здесь. Полностью.
— Дамы и господа...
Голос диктора разносится по арене, глубокий, торжественный.
— Пожалуйста, приветствуйте пару, представляющую Австралию — Эмму Уолтер и Ким Мин Хо!
Толпа откликается. Не взрыв — волна. Гул, который проходит сквозь грудную клетку.
— Эта пара известна своей силой, чистой техникой и редкой эмоциональной глубиной исполнения...
Первое скольжение — уверенное. Лёд быстрый, звонкий, требовательный. Я позволяю телу двигаться так, как оно умеет. Музыка звучит где-то глубоко — ритм отдает в голову, делясь на отрезки, на счёт, на дыхание.
Мы начинаем с дорожки шагов.
Лезвия режут лёд синхронно. Я чувствую, как Минхо ловит мой ритм. Плечо к плечу, разворот, смена ребра, перекрёст.
— Отличная синхронность уже в самом начале проката, — отмечает диктор.
Я не улыбаюсь. Пока нет.
Первый прыжок — мой.
Я захожу уверенно, но на выходе чувствую: что-то не так. Лезвие цепляет лёд чуть резче, чем нужно. В следующую секунду я уже понимаю — не удержу.
Я падаю.
Лёд холодный, жёсткий. Звук — глухой, неприятный. На трибунах — короткий вздох.
Я вскакиваю почти сразу. Не думаю. Просто встаю. Натягиваю улыбку — быструю, профессиональную, будто так и было задумано.
Я делаю ещё один шаг, затем второй. Перекат. Колено отзывается тупо, глухо, будто под кожей спрятан тяжёлый камешек.
— Небольшая ошибка на выходе из прыжка, — спокойно комментирует диктор.
— Но спортсменка мгновенно возвращается в прокат.
Внутри — ни паники, ни злости. Только ясная мысль: дальше — без права на ошибку.
Минхо уже рядом. Его взгляд короткий, цепкий. Он ничего не говорит. Ему не нужно.
Ты в порядке, — говорю я себе так же чётко, как если бы это было указание тренера.
Ты стоишь. Ты едешь. Значит — в порядке. Я заставляю корпус держаться ровно, не позволяю плечу уйти вперёд. Улыбка остаётся на лице — натянутая, но живая. Та самая, которую не отличить от настоящей, если не знать.
Мы продолжаем.
Его прыжок — чистый. Приземление уверенное, корпус стабилен.
— Хорошая работа партнёра, — звучит голос диктора.
Мы сближаемся. Его ладонь ложится мне на талию — ровно, крепко. Поддержка. Я поднимаюсь, чувствую, как он держит меня не силой, а точностью. Я знаю: он не отпустит.
Мы опускаемся. Чисто.
Ритм меняется — и я узнаю этот поворот так же чётко, как узнают собственное имя.
Там, в партитуре, будто кто-то специально оставил пространство: две длинные доли, где не нужно доказывать красоту, где нужно доказать контроль.
Мы заходили на трёхоборотный выброс лутц — самый рискованный элемент нашей программы.
Он всегда начинается задолго до самого «полёта». Люди на трибунах видят только тот момент, когда партнёр подбрасывает партнёршу в воздух, и она летит, вращается и приземляется. Но на самом деле всё решается раньше — в том, как мы к нему подходим. В том, что у меня в ногах. В том, что у него в руках.
Мы разъезжаемся. Я ухожу влево, чтобы набрать скорость и угол. Минхо остаётся чуть правее — ему нужно встретить меня в той точке, где мы поймаем один и тот же ритм.
Лёд подо мной быстрый. Я чувствую его как поверхность воды.
После падения нога напоминает о себе тянущей болью, но я не позволяю ей вмешаться.
Только не сейчас.
Я набираю скорость: два сильных толчка, потом мягче, чтобы не разболтать корпус. Плечи ровно. Шея длинная. Взгляд не вниз — вперёд, в точку встречи.
Минхо скользит навстречу. Его траектория спокойная, выверенная. Он не суетится. Он никогда не суетится. И это, пожалуй, самое страшное и самое надёжное в нём одновременно.
— Сейчас нас ждёт один из самых сложных элементов этой программы, — голос диктора становится ниже.
— Этот выброс требует абсолютного доверия между партнёрами.
Когда мы сходятся, всё вокруг будто сужается до нескольких сантиметров между нашими телами.
Его руки находят меня: одна — на моей талии, другая — чуть выше бедра. Не как объятие. Как фиксация. Как замок, который должен щёлкнуть ровно, иначе механизм не сработает.
Я чувствую давление его пальцев через ткань платья, и почему-то именно это — самое успокаивающее. Не слова, не взгляды. Просто то, что руки на месте. Точно там, где должны быть.
Доверяй, — говорю я себе.
Мы делаем связку входа. Это не просто «подъехать и бросить». Мы должны поймать общий ритм, чтобы моя скорость не ушла вперёд, а его — не отстала.
Минхо задаёт направление корпусом: лёгкий разворот, и я понимаю, что он берёт мой вес на себя ровно настолько, чтобы я не провалилась, но и не зависла.
Моя задача — не мешать.
И это звучит смешно, но это правда: в выбросе половина работы — уметь не сопротивляться. Не зажиматься. Не пытаться контролировать всё самой, потому что тогда тело становится тяжёлым, неповоротливым, и полёт ломается ещё до того, как начался.
Мы выходим на дугу.
Его конёк режет лёд уверенно, будто прокладывает линию.
Мой — следует.
Я делаю подготовительный шаг: переношу вес на нужное ребро, подбираю колено, держу корпус собранным. Внутри всё будто натягивается в одну струну.
Вдох.
Минхо делает то, что со стороны выглядит почти незаметно: он чуть глубже сгибает колени, опускает центр тяжести. Это его «пружина». И если он опустится на долю секунды раньше или позже — меня унесёт не туда.
Сейчас, — слышу его голос. Одно слово. Тихое. Твёрдое.
И дальше всё превращается в чистую механику тела.
Я делаю толчок — не сильный, а точный. Я должна «войти» в его бросок, а не выпрыгнуть отдельно. Поймать момент, когда его сила поднимает меня, а моя — помогает ей.
Он подбрасывает меня.
Не грубо. Не резко.
Собранно.
В воздухе время растягивается.
Я вижу свет арены. Размытые лица. Белизну льда внизу.
И знаю: сейчас нельзя думать о падении, о боли, о прошлом. В воздухе нельзя думать вообще.
Только тело.
Я группируюсь, прижимаю руки ближе, чтобы вращение было быстрым и ровным. Колени собраны, носки натянуты. Я ощущаю, как юбка платья подхватывается воздухом, как кристаллы ловят свет, и на долю секунды мне кажется, что я действительно — то, чем когда-то была: сильной, точной, без страха.
Но приземление всегда честнее полёта.
Лёд приближается слишком быстро.
Я открываюсь — расправляю руки, чтобы погасить скорость вращения. Переношу вес на опорную ногу.
И вот здесь, в тот самый миг, когда лезвие касается льда, нога снова напоминает о себе — тянущей болью, будто кто-то дёрнул нитку.
— Она удерживает приземление! — с явным напряжением говорит диктор.
— Какое хладнокровие после предыдущей ошибки!
Я ловлю баланс — резко, но красиво.
Я удерживаю.
Я выпрямляюсь, вытягиваю линию, делаю выход так, будто именно так и планировалось. И только в этот момент слышу, как зал выдыхает.
Потом — аплодисменты.
Сильные. Настоящие.
Минхо уже рядом. Он не бросается ко мне, не делает жестов. Он просто подъезжает, и его рука касается моей ладони на долю секунды — знак: видел. понял. держу.
— Это был рискованный элемент, и он спасён характером и контролем!
Я улыбаюсь.
И в этой улыбке впервые за весь прокат нет натяжки.
Потому что после падения, после боли, после всех этих секунд, где я могла сломаться — я всё равно сделала главное.
И теперь у нас есть шанс. Настоящий.
Дальше всё идёт быстрее. Тело работает без сопротивления. Вращение — синхронное. Мы держим темп. Он страхует меня на выходе, будто заранее знает, где я могу пошатнуться.
Финальная поддержка.
Высокая. Чистая. Я вытягиваю линию, чувствую, как он держит меня крепко, спокойно, будто в мире больше нет ничего, кроме этого момента.
Мы опускаемся.
Финальная поза.
Я тяжело дышу. Мы стоит спина к спине, чувствуя друг друга каждой частицей тела.
Толпа взрывается.
— Какое выступление от сборной Австралии!
— Смелый прокат, сложнейший элемент выполнен под колоссальным давлением!
Я поднимаю голову к трибунам. Свет слепит, глаза щиплет. Я улыбаюсь.