Глава 20
Я просыпаюсь от будильника с ощущением, будто кто-то швырнул мне в лицо идею, а не звук. Телефон вибрирует на тумбочке, экран режет глаза, а за окном ещё темно — та самая предрассветная темнота, когда город будто делает вид, что его не существует.
— Ну конечно, — бормочу я, нащупывая телефон. — Лучшее время для судьбоносных решений.
Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок.
Ладно, — думаю я. — Если уж делать шаг, то без пафоса.
Я открываю диалог.
Пальцы зависают над клавиатурой. На секунду — ровно на секунду — появляется желание написать что-то умное. Или осторожное. Или вообще ничего не писать и притвориться, что я просто рано проснулась.
Я фыркаю.
— Соберись, Эмма, — шепчу я сама себе. — Это всего лишь каток, а не признание в любви.
Пишу:
«Я буду на катке в 6:30. Пустой лёд.»
Стираю точку.
Добавляю.
Перечитываю.
Отправляю, прежде чем успеваю передумать.
Телефон откладываю экраном вниз, будто он может укусить. Несколько секунд просто лежу, прислушиваясь к собственному дыханию.
— Отлично, — снова бормочу я. — Написала. Теперь можно официально паниковать.
Я встаю, на ходу собираю волосы, натягиваю тёплые леггинсы и старый худи, который пережил больше тренировок, чем некоторые спортсмены. Коньки — в сумку. Термос — в рюкзак. Ключи — куда-то в карман, надеюсь.
На улице прохладно и почти пусто. Утро ещё не решило, будет ли оно красивым, но воздух свежий, и это приятно. Я иду быстрым шагом, чувствуя, как тело постепенно просыпается — мышцы, суставы, привычная готовность к движению.
Каток встречает тишиной.
Лампы горят вполнакала, лёд ровный, гладкий, будто ещё не тронутый.
Я уже собираюсь идти к раздевалке, когда замечаю движение.
На льду кто-то есть.
Сердце делает странный, ненужный кульбит.
Он катается по большому кругу, без музыки, без резких элементов. Просто скольжение. Чистое, экономичное, почти медитативное. Куртка расстёгнута, движения точные, собранные. Он будто разговаривает с льдом на языке, который я ещё не до конца понимаю.
Я останавливаюсь у бортика, не выходя сразу. Наблюдаю.
Ну конечно, — думаю я. — Пришёл. И, разумеется, раньше меня.
В этот момент он будто чувствует взгляд. Поворачивает голову. Наши глаза встречаются.
Никакой реакции сразу. Ни удивления. Ни улыбки. Просто короткий, внимательный взгляд — и лёгкий кивок.
— Не обольщайся, — шепчу я, уже направляясь в раздевалку. — Это просто тренировка. Ранняя. Очень ранняя.
Я быстро переодеваюсь, почти не глядя по сторонам. Коньки ложатся в руки привычно — холодные, надёжные. Шнуровка, узел, ещё раз проверить. Встаю, делаю пару шагов, прислушиваясь к телу. Оно отвечает спокойно, без сопротивления.
Когда я выхожу на лёд, холод сразу собирает меня в фокус. Всё лишнее — мысли, сомнения, остатки сна — остаётся за бортом.
Минхо уже ближе к центру. Я скольжу к нему ровно, без спешки, останавливаюсь напротив. Он смотрит внимательно, как всегда, будто оценивает не только стойку, но и то, что у меня внутри.
Я прищуриваюсь и, не скрывая ни серьёзности, ни лёгкой хитринки, говорю:
— Если тебе так важны баллы, — делаю паузу, — мы проработаем этот элемент до идеала.
Он чуть приподнимает бровь.
— Я—
— Встань на позицию, — перебиваю я спокойно, но твёрдо. — Потом скажешь.
Он смотрит на меня ещё секунду, будто решает, стоит ли спорить. Потом коротко кивает и отталкивается, занимая нужное место.
Хорошо.
Мы становимся в исходную. Тот самый сложный элемент — поддержка с выбросом: заход через дугу, плотный захват, короткая пауза и выброс в аксель. На экранах — красиво. В жизни — требует абсолютного доверия и точного тайминга.
— Медленнее заход, — говорю я. — Я хочу чувствовать момент, не угадывать.
— Принял, — отвечает он коротко.
Мы начинаем с разметки. Без прыжка. Только шаги. Я считаю про себя, он подстраивается, почти незаметно меняя длину дуги. Его ладони ложатся ровно там, где должны. Не выше. Не ниже.
— Стоп, — говорю я после первого прохода. — Здесь ты спешишь.
— Ты запаздываешь, — отвечает он спокойно.
Я фыркаю.
— Вот и договорились.
Второй раз выходит лучше. Третий — ещё точнее. Я чувствую, как напряжение между нами перестаёт быть колючим и становится рабочим. Мы не спорим — мы уточняем.
— Теперь с выбросом, — говорю я, выдыхая.
Он кивает, занимает позицию. Я отъезжаю на нужное расстояние, разворачиваюсь, ловлю его взгляд.
— Не тяни, — добавляю. — Просто держи. Я сделаю остальное.
— Я знаю, — отвечает он.
Мы разгоняемся.
Лёд поёт под лезвиями, движение складывается в знакомую схему. Заход. Контакт. Я чувствую его руки — уверенные, собранные. Пауза. Ровно та, что нужна.
Выброс.
Я лечу.
На долю секунды в воздухе всё замирает. Тело знает, что делать. Приземление выходит чистым, с лёгким скольжением, без рывка. Я останавливаюсь, выпрямляясь, и только потом позволяю себе выдохнуть.
Тишина.
Я оборачиваюсь.
Минхо стоит чуть в стороне, смотрит на меня внимательно. Не улыбается, но в его взгляде есть что-то новое — не контроль, не напряжение. Признание.
— Ещё раз, — говорит он.
Я улыбаюсь краем губ.
— А ты быстро учишься.
Мы повторяем. И ещё раз. И ещё.
С каждым заходом движение становится чище. Меньше слов. Больше понимания. В какой-то момент я ловлю себя на том, что больше не думаю о баллах. Только о том, чтобы сделать правильно. Вместе.
Когда мы останавливаемся, дыхание сбивается, но внутри — странное, тихое удовлетворение.
Я подъезжаю ближе.
— Вот так, — говорю я. — Так я могу.
Он смотрит на меня и кивает.
— Я тоже.
Мы садимся на скамью почти одновременно. Лёд за спиной тихо потрескивает, лампы гудят ровно — как будто каток дышит вместе с нами. Я снимаю перчатки, кладу их рядом и делаю глоток воды. Холод проходит по горлу, возвращая ясность.
Минхо сидит, чуть наклонившись вперёд, локти на коленях. Смотрит не на меня — куда-то в лёд, в отражения, в собственные мысли. Несколько секунд мы молчим. И это молчание не давит.
— Ты не обязан был приходить, — говорю я наконец, не поднимая взгляда. — Я бы поняла.
Он коротко выдыхает, будто решаясь.
— Я хотел, — отвечает он. Просто. Без пояснений.
Я улыбаюсь — едва заметно.
— Тогда спасибо.
Он кивает. Потом, после паузы, добавляет:
— Про баллы... — он ищет слова, и это неожиданно. — Я не из тех, кто гонится за цифрами. Я... — он замолкает, сжимает ладони. — Я привык думать, что если сделать сложнее, безопаснее станет потом. Меньше вопросов. Меньше... — он замолкает снова.
— Ошибок? — тихо подсказываю я.
— Сожалений, — поправляет он.
Я перевожу на него взгляд. Впервые за долгое время — внимательно, без защиты.
— Я не боюсь сложности, — говорю я. — Я боюсь, когда за меня решают. Когда я не понимаю, что происходит.
Он поворачивается ко мне. Смотрит прямо, без привычной холодной дистанции.
— Я это понял, — говорит он. — Поздно. Но понял.
Я киваю. Внутри — не вспышка, не облегчение. Скорее ровное принятие.
— Я тоже не сразу умею говорить, — признаюсь я. — Обычно сначала злюсь. Потом думаю. Потом... снова злюсь.
Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка.
— Я заметил.
— Тогда давай так, — продолжаю я, уже увереннее. — Если что-то не ок — мы останавливаемся. Не на камерах. Не через третьих. Здесь. — Я стучу пальцем по скамье. — И говорим.
Он смотрит на мою руку, потом поднимает взгляд.
— Договорились, — отвечает он. — И ещё... — он делает паузу. — Я не буду трогать тебя без сигнала. Слова. Взгляда. Чего угодно.
Я чувствую, как напряжение в плечах отпускает.
— Этого достаточно, — говорю я. — Для начала.
Мы снова замолкаем. Но теперь тишина другая — не осторожная, а рабочая. Я допиваю воду, поднимаюсь первой и протягиваю ему перчатки.
— Пять минут, — говорю я. — Потом ещё раз. С тем же заходом.
Он берёт перчатки, встаёт рядом.
— С тем же, — подтверждает он.