Цена безупречности

Колокольчик над дверью кофейни звенит, когда я выхожу на улицу, и холодный воздух сразу ударяет в лицо — отрезвляюще, почти приятно. Плечи сами собой опускаются. Смена закончилась. Ноги гудят, ладони пахнут молоком и кофе, а в голове — странная пустота, как после долгого разговора, который на самом деле так и не состоялся.

— Эмма, — окликает меня менеджер уже из дверного проёма. — Подожди секунду.
Я оборачиваюсь, натягивая на плечо ремень спортивной сумки.

Он выходит следом, поправляя бейсболку и одновременно листая что-то в телефоне. Вид у него привычно деловой, но взгляд мягче, чем обычно.
— Я посмотрел расписание, — говорит он. — Ты говорила про финальные тренировки?

— Да, — киваю я. — Ближе к Гран-при. Утром и вечером. Иногда... очень рано.
Он вздыхает — не раздражённо, скорее устало.

— Тогда давай так. Возьмёшь пару выходных за свой счёт. Официально. Я не хочу, чтобы ты бегала между сменой и катком, как выжатый лимон.

Я моргаю.

— Серьёзно?

— Серьёзно, — подтверждает он. — Ты и так тащишь на себе полкафе в часы пик. А сейчас тебе важнее другое.

Я улыбаюсь — чуть неловко, но искренне.

— Спасибо. Правда.

— Только одно условие, — добавляет он, уже отступая к двери. — Когда станешь звездой спорта, не забывай, где тебе наливали самый кривой капучино в городе.

— Обещаю, — смеюсь я. — Буду заходить и критиковать.

Он машет рукой, и дверь снова закрывается за ним с тихим звоном.

Я стою пару секунд, просто дышу. Город вокруг живёт своей жизнью — машины, шаги, обрывки разговоров. И вдруг телефон в кармане вибрирует.

— Алло? — говорю я, прижимая его плечом, пока застёгиваю куртку.

— Ты жива? — голос Николь бодрый, как всегда, будто у неё внутри встроенный генератор энергии.

— Едва, — отвечаю я. — Если бы ты знала, сколько сегодня было людей, которые «просто хотели латте, но не горький, не кислый и вообще без кофе».

— О, мои любимые, — фыркает она. — Слушай, я тут подумала.

Это всегда звучит как предупреждение.

— Уже страшно, — говорю я, шагая по тротуару.

— Значит так, — продолжает Николь, не обращая внимания. — Если вы берёте приз на Гран-при, я устраиваю вечеринку.

Я останавливаюсь.

— Нет.

— Да, — тут же отвечает она. — Небольшую. Для своих. Никакой дичи.

— Николь...

— Эмма, — перебивает она. — Ты не можешь всю жизнь отмечать победы чашкой воды и ранним отходом ко сну.

— Я вообще не люблю вечеринки, — бурчу я. — Ты же знаешь.

— Ты не любишь плохие вечеринки, — поправляет она. — А я делаю хорошие. С едой. И вином. И без людей, которые спрашивают, «а не страшно ли тебе снова кататься».

Я морщусь.

— Это нечестный аргумент.

— Зато эффективный, — довольно говорит она. — Так что?

Я снова иду, чувствуя, как внутри борются привычное сопротивление и странное, почти забытое чувство предвкушения.

— Ладно, — сдаюсь я наконец. — Но если будет больше десяти человек — я сбегу.

— Договорились! — ликует Николь. — Я уже вижу это: ты, я с бокалом, кто-нибудь обязательно что-нибудь уронит...

— Николь.

— Всё-всё, молчу, — смеётся она. — Ты где сейчас?

— Иду к катку, — отвечаю я. — Хочу немного... проветрить голову.

— Только не перегрузи себя, — её голос становится мягче. — Ладно?

— Постараюсь.

Мы прощаемся, и я убираю телефон в карман. Шаги становятся медленнее. Где-то впереди — каток. Лёд. Тренировки. Решения, которые я всё время откладываю.

                                      * * *

Я захожу на каток уже на автомате — пропуск, знакомый холод, запах льда и металла. Здесь всегда тише, чем снаружи, даже когда играет музыка. Тишина особенная, рабочая. Та, в которой легче собрать мысли в одну линию.

Адам уже у бортика. Куртка перекинута через спинку скамьи, в руках планшет. Он поднимает голову, как только я выезжаю на лёд.
— Добрый вечер, — говорит он сухо, но уголок рта всё-таки дёргается. — Вижу, ноги ещё держат.

— Пока да, — отвечаю я и делаю пробный круг. — Но если я вдруг упаду и не встану — это будет не драматично, а просто конец рабочего дня.

— Принято, — кивает он. — Начнём с прыжков. Разогрев — три круга, потом аксель.

Я закатываю глаза, но послушно набираю скорость. Лёд сегодня быстрый, цепкий. Хороший. Такой, который не прощает лени, но отвечает, если работаешь честно.
Первый аксель выходит чисто. Я приземляюсь уверенно, чуть выпрямляя корпус.

— Неплохо, — бросает Адам. — Но плечи. Ты снова их зажала.

— Они у меня просто очень ответственные, — отзываюсь я, не останавливаясь. — Любят контролировать процесс.

— Пусть контролируют после приземления, — парирует он. — Ещё раз.

Второй заход — хуже. Я чувствую это ещё в воздухе. Приземление смазывается, лезвие уходит чуть в сторону, приходится ловить баланс.

— Стоп, — говорит Адам сразу. — Не торопись.

Я подъезжаю к бортику, тяжело дыша.
— Я не тороплюсь, — возражаю я. — Я просто... ускоряюсь.

— Вот именно, — он смотрит на меня поверх планшета. — Ты не убегаешь от прыжка. Ты убегаешь от паузы перед ним.

Я хмыкаю.

— Звучит как что-то, за что обычно берут деньги на терапевтических сессиях.

— Мне достаточно, что ты это услышала, — отвечает он спокойно. — Ещё раз. Медленнее.

Я киваю и отталкиваюсь снова. На этот раз — действительно медленнее. Даю себе долю секунды в заходе, позволяю телу собрать движение. Прыжок выходит чище.

— Вот, — кивает Адам. — Запомни это ощущение. Не скорость. Контроль.

— Скучно, — бурчу я, но внутри приятно щёлкает: получилось.

Мы переходим к связкам. Лутц, флип, комбинации. Где-то я злюсь, где-то смеюсь над собой, когда снова слишком рано раскрываюсь в воздухе.

— Ты сегодня либо слишком умная, либо слишком уставшая, — замечает Адам, когда я в очередной раз срываю приземление.

— Это взаимоисключающие вещи? — спрашиваю я, подъезжая к бортику за водой.

— В твоём случае — нет, — отвечает он и впервые за тренировку улыбается чуть шире. — Сделаем перерыв. Две минуты.

Я сажусь на скамью и только сейчас замечаю это.

Небольшой бумажный пакет аккуратно стоит рядом с моей сумкой. Не яркий, без логотипов. Просто пакет. Я точно знаю — его не было, когда я переодевалась.
Я хмурюсь.

— Адам, — говорю я, не отрывая взгляда. — Ты что, решил меня подкупить?

— Чем? — он поднимает голову.

Я беру пакет и заглядываю внутрь.

Там — маленькая коробка. А в ней... мои любимые рисовые шарики с начинкой. Те самые, которые я беру в одном единственном месте в городе, потому что в остальных они «не такие».

Я замираю на секунду.

— Это не я, — сразу говорит Адам. — И не Клара. Мы бы положили протеин.

Я фыркаю.

— Спасибо за честность.

Я закрываю коробку, не открывая полностью, и откладываю её рядом. Почему-то внутри становится тепло — и немного неловко.

— Кто-то знает твои слабости, — замечает Адам. — Использует их в корыстных целях.

— Очень коварно, — соглашаюсь я и делаю глоток воды. — Я подумаю, как с этим жить.

— Перерыв закончился, — объявляет он через минуту. — Вернёмся к прыжкам. И, Эм...

— М?

— Сегодня ты работаешь лучше, чем думаешь.

Я смотрю на него, потом на лёд, потом снова на пакет рядом с сумкой.

— Спасибо, — тихо говорю я и встаю.

Я возвращаюсь на лёд. Тело снова включается в работу, но где-то под всем этим — под усталостью, концентрацией, привычной иронией — остаётся ощущение, будто меня кто-то незримо поддерживает.

Клара появляется, как всегда, без звука — я замечаю её не по шагам, а по тому, как меняется воздух вокруг. Она стоит у бортика, руки скрещены на груди, взгляд внимательный, цепкий. Адам первым поворачивает голову.

— Неплохо, — говорит она вместо приветствия, наблюдая, как я заканчиваю связку. — Ты наконец перестала разбрасываться прыжками и начала их тренировать.

Я подъезжаю ближе, снимая перчатки.

— Спасибо, — отвечаю я ровно. — Я стараюсь.

— Я вижу, — кивает она. — И это правильно. Перед Гран-при тебе нужны не эффектные прокаты, а стабильность. Чистая техника. Без геройства.

Она делает паузу, словно ставит галочку в воображаемом списке, а потом резко меняет тон.

— Подойди.

Это не просьба. Я послушно скольжу за ней чуть в сторону, подальше от Адама. Клара останавливается, разворачивается ко мне и смотрит прямо, без лишних эмоций.

— А теперь поговорим о том, что было перед прессой.

Я уже знаю, к чему идёт разговор, и внутри неприятно сжимается.

— Я не собиралась устраивать сцену, — начинаю я, но она тут же поднимает ладонь.

— Меня не интересуют твои намерения, — перебивает Клара сухо. — Меня интересует результат. А результат был такой: лишние камеры, лишние заголовки и ощущение хаоса.

Я сжимаю челюсть.

— Хаос устроили не мы, — отвечаю я. — Они—

— Эмма, — Клара слегка наклоняет голову, и это движение почему-то действует сильнее крика. — В этот момент вы представляли команду. Не свои чувства. Не свои отношения. Команду.

— Матео просто заступился за меня, — говорю я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Это не преступление.

— Нет, — спокойно соглашается она. — Но и не профессионально.

Я моргаю.

— А Минхо? — не выдерживаю я. — Его действия вы тоже считаете профессиональными?

Клара смотрит на меня чуть дольше, чем раньше.

— Минхо допустил ошибку, — говорит она наконец. — Он не должен был вмешиваться физически. Я это с ним уже обсудила.

Я выдыхаю, но облегчение длится недолго.

— Однако, — продолжает она, — ты позволила эмоциям взять верх. Ты ответила. Ты показала, что ситуация тебя задела. Пресса это чувствует мгновенно.

— Я человек, — тихо говорю я. — Не заголовок.

— А на льду ты — спортсмен, — отвечает Клара жёстко. — И разница между этими двумя ролями — то, что отличает сильных от тех, кто ломается.

Я смотрю на лёд, стараясь не вспылить.

— Что вы предлагаете? — спрашиваю я наконец. — Притворяться, что ничего не происходит?

— Я предлагаю контроль, — говорит она. — В следующий раз — ни слов, ни взглядов.

Она делает шаг ближе.

— И ещё, — добавляет она уже тише. — Ты не обязана выбирать между ними на глазах у камер. Это не сцена для личных решений.

Я поднимаю взгляд.

Она отступает на шаг, будто разговор завершён.

— Продолжай тренировку, — бросает она напоследок. — И запомни: сейчас каждое твоё движение — не только на льду.

Клара уходит к Адаму, и я остаюсь стоять, чувствуя, как внутри смешиваются злость, усталость и странное, упрямое желание доказать, что я всё ещё здесь — и на своих условиях.

Я снова надеваю перчатки, отталкиваюсь и выезжаю на лёд.
Контроль, значит.

Ладно.
Посмотрим, кто кого.