Цена безупречности

В кофейне тепло и шумно. Стекла запотели от утренней суеты, и город за ними кажется мягким, как будто его слегка размыло. Я сижу между Николь и Матео, кручусь на стуле и лениво мешаю ложечкой остывающий кофе.

— Значит, чемпионат, — тянет Николь, подперев подбородок рукой. — Я уже вижу это заголовками: «Эмма возвращается и снова всех пугает».

— Пугает? — смеюсь я. — Я вообще-то милая.

— Ты милая до тех пор, пока не выходишь на лёд, — парирует она. — Потом у людей начинается экзистенциальный кризис.

Матео усмехается, глядя то на меня, то на Николь.

— А как Клара вообще собирается продвинуть тебя туда? — спрашивает он. — Это же не просто «ой, давайте возьмём Эмму».

Николь поднимает брови.

— Очевидно же. У неё где-то в сумке лежит список влиятельных людей и, возможно, пара тайных рычагов влияния.

— Или она просто знает, что делает, — пожимаю плечами я. — В любом случае, сегодня мне нужно хорошо поесть. Первый серьёзный тренировочный прокат — это вам не шутки.

Матео мягко кладёт руку мне на спину, чуть ниже лопаток, и тепло от этого жеста расползается по коже.

— Тогда ешь, — говорит он тихо. — Ты это заслужила.

Мы быстро заканчиваем. Я хватаю сумку, машу Николь и уже на выходе ловлю её взгляд — хитрый, знающий. Она показывает мне большой палец.

В раздевалке пахнет холодом и металлом. Я вытаскиваю из сумки платье. Бордовое. Цвет почти такой же, но оно другое. Кристаллы ловят свет и отбрасывают крошечные искры на стены шкафчиков. Я провожу пальцами по ткани — и внутри нет ни тревоги, ни сжатия в груди. Только спокойная уверенность. Будто это не напоминание о прошлом, а доказательство того, как далеко я ушла от него.

Натянув платье, я выхожу к бортику. Киваю тренерам, коротко улыбаюсь. На льду уже Минхо. Он двигается быстро, собранно, будто время восстановления было для него лишь короткой паузой. Каждый шаг точный, без лишнего.

— Эмма!

Я поднимаю голову и вижу Матео на трибуне. Улыбка сама появляется на лице. Я поднимаюсь к нему почти бегом.

— Ты пришёл, — говорю я, и в этом больше радости, чем я собиралась показать.

— Не мог удержаться, — отвечает он. — Хотел посмотреть на твои успехи.

К нам подходит Адам, хлопает Матео по плечу.

— Как ты? — спрашивает он. Просто, и по-мужски.

— Отлично, — отвечает Матео. — Слежу за ней.

Я ловлю себя на том, что мне приятно смотреть на них рядом. Спокойно. Надёжно.

Взгляд Матео снова уходит на лёд, к прокату Минхо.

— Он действительно хорош, — звучит твердый голос Клары из за спины, проследив за нашим взглядом.

— Почему он ушёл из корейской сборной? — спрашивает Матео.

Клара хмыкает.

— Проблемный парник. Слишком закрытый. Многие партнёрши не чувствуют его на льду, не могут подстроиться. Он не подстраивается — он ждёт точности.

Что-то внутри меня дрогнуло.

Клара наклоняется чуть ближе, говорит тише, только для меня:

— Вы компенсируете слабости друг друга. Это редкость. И это начало многообещающего партнёрства.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, Адам хлопает Матео по спине.

— Ну что, тряхнём стариной? — предлагает он. — Пару кругов с Эммой?

— Серьёзно? — я хлопаю в ладоши, не скрывая восторга. — Давай!

Пока Матео выдают запасные коньки, я уже на льду, делаю первые круги, разогреваясь. Он выходит неуверенно, чуть осторожно. Я вижу это и скольжу к нему, чтобы помочь.

И вдруг — крепкая рука сжимает мою кисть.

Слишком крепкая.

Я оборачиваюсь. Минхо. Его лицо холодное, сосредоточенное, взгляд острый, как лезвие. Он смотрит на меня так, будто пытается прожечь взглядом дыру. Кисть, на месте, где лежит его рука, начинает ныть.

— Что с тобой не так? — резко спрашиваю я, выдёргивая руку.

Он не отвечает.

Я оборачиваюсь — Матео уже набирает скорость, уверенно делает простые элементы, будто всегда был на льду. Когда я снова поворачиваюсь к Минхо, его нет. Только тень за бортиками, словно доказательство того, что он вообще здесь был.

Я стою ещё минуту, пытаясь понять, что это было, а потом скольжу к Матео.

— У тебя отлично получается, — говорю я, подбадривая его.

Я скольжу назад, лицом к нему. Шаг за шагом, стараясь поймать его ритм.

Матео держится осторожно, будто проверяет лёд под собой и одновременно — меня. Его движения чуть шире, чем у парников, не такие выверенные, но в этом есть что-то живое, человеческое. Я подстраиваюсь, сбрасываю скорость, позволяю ему задать темп.

Мы делаем несколько кругов. Простые дуги, смена ребра, мягкие повороты. Он смеётся, когда чуть уходит в сторону, и тут же выравнивается, ловя мой ритм.

Мы пробуем небольшую связку. Ничего сложного — шаги, поворот, смена направления. Матео сосредоточен, но расслаблен. Он смотрит не на лёд, а на меня, и в этом есть что-то обезоруживающее. Я ловлю его взгляд и улыбаюсь, потому что с ним так привычно.

Мы скользим рядом, плечо к плечу, почти не касаясь. Я слышу его дыхание, чувствую, как он ускоряется вместе со мной. В какой-то момент он ловит мой взгляд и чуть кивает, будто говорит: я рядом.

Он хитро улыбается и вдруг хватает меня за талию, пальцы проскальзывают под рёбра. Я вздрагиваю и смеюсь — щекотно, неожиданно.

— Осторожно, — смеюсь я, но он уже поднимает меня в воздух.

В этот момент всё внутри меня сжимается.

Слишком иначе.
Слишком не так.

Я чувствую разницу сразу — хватка другая, центр тяжести не там, где я привыкла, нет того ощущения абсолютной фиксации. Паника накрывает мгновенно.

— Матео, опусти меня, — резко говорю я.

Он тут же подчиняется. Я скольжу на безопасное расстояние, сердце колотится, и смотрю на него с огорчением.

— Прости, — говорит он, растерянно. — Я...

— Всё нормально, — вру я и уже отворачиваюсь.

Неловкость и страх смешиваются в мерзкое, липкое чувство. Я быстро схожу со льда и направляюсь в коридор, не оглядываясь.

Холодный кафель под ладонями, глубокий вдох.
Мне нужно несколько секунд.

Я влетаю в уборную почти бегом и захлопываю за собой дверь сильнее, чем нужно.
Воздух здесь другой — тёплый, влажный, пахнет мылом и чем-то сладким, приторным. Меня это раздражает. Всё раздражает.

Я опираюсь ладонями о раковину и долго смотрю на своё отражение.

Платье.
Бордовое, тяжёлое от кристаллов, красивое до неуместности.

Оно сидит идеально, подчёркивает каждое движение, каждую линию — и именно поэтому сейчас кажется чужим. Как будто я надела не своё. Как будто это не мое лицо, а маска. В зеркале я вижу уверенную фигуристку, собранную, сильную — а внутри у меня всё перевёрнуто, липко и неприятно.

Я морщусь, отвожу взгляд.
Пальцы дрожат, когда я упираюсь ими в край раковины.

Что со мной не так?
Почему мне вдруг стало страшно от того, что ещё минуту назад было таким простым?

Скрип двери звучит слишком громко.

— Клара, не нужно ходить за мной, я уже иду, — резко бросаю я, оборачиваясь, и замираю на полуслове.

В дверном проёме стоит не Клара.

Минхо.

Он прислонился плечом к косяку, руки скрещены на груди, выражение лица спокойное — почти ленивое. На губах едва заметная ухмылка, от которой у меня почему-то перехватывает дыхание.

— Ты... — я хмурюсь. — Минхо, это женский туалет.

Он не отвечает.
Просто отталкивается от двери и делает шаг вперёд.

Один.
Потом ещё.

Я не отступаю, но внутри всё напрягается. Он останавливается слишком близко — в пределах моего дыхания. Его взгляд опускается на мои руки.

Он берёт мою кисть.
Не резко.
Наоборот — удивительно нежно.

Разворачивает ладонь тыльной стороной вверх, большим пальцем проводит по коже, будто проверяет, на месте ли я.

— Извини, — коротко говорит он.

Я поднимаю на него взгляд, озадаченная. В его голосе нет ни иронии, ни холода. Только ровная, сдержанная серьёзность.

— За что? — тихо спрашиваю я.

Он смотрит на меня несколько секунд, будто решает, сколько можно сказать. Потом склоняет голову чуть набок.

— За то, что схватил, — отвечает он без паузы. — Я не должен был.

Я собираюсь что-то сказать, но он продолжает, глядя прямо на меня.

— Я знаю, как тебя держать, — добавляет он спокойно. — И я не люблю смотреть, когда это делают плохо.

Я хмурюсь.

— Это что, ревность?

Он чуть усмехается — коротко, почти невидимо.

— Это ответственность, — отвечает он. — Я не трогаю то, за что не готов отвечать.

Он отпускает мою руку и отступает на шаг.

— Возвращайся на лёд, Эмма, — говорит он, не оборачиваясь. — Ты сегодня слишком хорошо катаешься, чтобы прятаться здесь.

Дверь снова скрипит — и закрывается.