Глава 13
Скорая приезжает быстро.
Будто кто-то нажал кнопку, и реальность решила не тянуть.
Медики появляются на льду резко, деловито, не глядя ни на меня, ни на Адама, ни на Клару. Для них мы — фон. Помеха. Пространство, которое нужно расчистить.
— Аккуратно, — говорит один из них.
— Не двигайте его, — вторит другой, уже опускаясь рядом с Минхо.
Я стою и смотрю, как будто сквозь толстое стекло. Звуки доходят с задержкой, глухо, будто я под водой.
— Давление падает.
— Он в сознании.
— Где боль?
— Осторожно, фиксируем.
Минхо что-то отвечает, но я не разбираю слов. Его лицо бледное, непривычно спокойное. Он не смотрит на меня — и, может быть, это к лучшему. Я не уверена, что выдержала бы его взгляд.
Клара стоит чуть поодаль.
Не скрестив руки.
Не командуя.
Её плечи напряжены, губы сжаты, взгляд мечется. Впервые она выглядит... растерянной.
Адам рядом со мной. Я чувствую его руку у себя на локте — не удерживает, просто здесь. Я хватаюсь за это ощущение, как за якорь.
Минхо увозят.
Каток снова кажется пустым, слишком большим, слишком холодным.
В больнице всё белое и слишком яркое. Свет режет глаза. Воздух пахнет чем-то стерильным и чужим.
Мы сидим в коридоре.
Я не могу найти себе места — то встаю, то снова сажусь, сцепляю пальцы, разжимаю, снова сцепляю. Клара молчит. Адам смотрит в одну точку, будто пытается там что-то решить.
Мне нужно куда-то идти.
Сделать хоть что-то.
— Я... возьму кофе, — говорю я, не дожидаясь ответа.
Ноги едва слушаются. Я шаркаю, как будто каждая ступня весит слишком много. Автомат стоит в конце коридора, мигает тусклым экраном. Я долго смотрю на кнопки, прежде чем нажать нужную.
Пока стакан наполняется, я слышу разговор за спиной.
— Да, ножевое.
— Повезло, что не глубоко.
Я замираю.
Медсёстры стоят чуть поодаль, говорят тихо, будто о чём-то обычном. Когда я поворачиваюсь, они мгновенно меняют тему, переглядываются и, хихикая, уходят по коридору.
Слово «повезло» застревает где-то под рёбрами.
Я возвращаюсь с кофе. Протягиваю стаканчик Кларе, потом Адаму.
— Есть новости? — спрашиваю, сама не узнавая свой голос.
Адам качает головой.
— Пока нет. Нужно ещё немного подождать.
Время тянется вязко.
Когда Адам наконец уходит поговорить с врачом, я ловлю себя на том, что считаю плитки на полу, просто чтобы не думать.
Он возвращается быстро.
Слишком быстро.
Лицо у него осунувшееся, взгляд тяжёлый.
— Эмма... — начинает он и замолкает, будто подбирая слова. — У него ножевое ранение. Врачи сказали, он терпел еще с ночи.
Я моргаю.
— Что?..
— Он вообще не должен был выходить на лёд, — продолжает Адам. — То, что он удержал тебя... рана просто раскрылась. Ничего удивительного. Это было ожидаемо.
Я чувствую, как внутри что-то медленно оседает.
— Он... сказал врачу, что это старое? — спрашиваю я, и сама не понимаю, откуда знаю, что именно это он сказал.
Адам кивает.
— Я поддержал. Полицию решили не подключать.
Тишина снова наваливается.
Через какое-то время медсестра подходит ко мне.
— Вы можете зайти к нему. Ненадолго.
Палата тихая.
Только ровный писк аппарата и слабый свет от ночника.
Минхо лежит на кровати, полусидя. Он выглядит уставшим, но живым — и это почему-то самое главное. Когда он замечает меня, уголок его губ едва заметно приподнимается.
— Ты... в порядке? — спрашивает он первым.
Я хмыкаю.
— Это ты сейчас спрашиваешь?
Он тихо усмехается, тут же морщась.
Я подхожу ближе, останавливаюсь у кровати. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.
— Ты идиот, — говорю я тихо.
— Возможно, — спокойно отвечает он. — Но связка получилась.
Я качаю головой, и почему-то на глаза наворачиваются слёзы.
— Ты не должен был выходить сегодня.
— Я знаю, — говорит он. — Но... если бы я не вышел, ты бы винила себя ещё сильнее.
Я замираю.
— Ты слишком много о себе думаешь, Минхо.
— А ты — слишком мало, — отвечает он так же ровно.
Мы снова замолкаем. Напряжение висит между нами, но оно странно... тёплое. Не колючее. Не враждебное.
— Спасибо, — наконец говорю я.
Он смотрит на меня внимательно.
— За что?
— За то, что был там.
Он чуть наклоняет голову.
— Я всегда там, где должен быть.
Я выдыхаю и впервые за этот день чувствую, как напряжение внутри чуть отпускает.
Восстановление у Минхо идёт ровно.
Не быстро — но правильно.
Врачи говорят это сухо, Клара кивает, как будто иного варианта не существовало, а я ловлю себя на том, что каждый раз ищу его взгляд, прежде чем поверить словам вслух. Он выходит на каток позже остальных, двигается осторожно, будто тело ещё проверяет границы допустимого. Тренировок стало меньше. Короткие сессии. Дольше — разминки, растяжка, холодные паузы у бортика.
Когда он не катается, он смотрит.
Сидит на скамье, опершись локтями о колени, и наблюдает. Не рассеянно — внимательно, цепко. Я чувствую этот взгляд спиной, кожей, тем, как он задерживается на поворотах корпуса, на тайминге прыжка, на том мгновении, где раньше он бы уже был рядом. Иногда, когда я останавливаюсь, он кивает — едва заметно. Будто что-то отметил для себя. Будто запомнил.
До чемпионата осталось катастрофически мало времени.
И Клара это чувствует.
Она возвращается в свой привычный образ — холодный, резкий, требовательный. Команды короткие. Замечания без смягчений. Ни тени терпения. Напряжение висит в воздухе, как перед грозой.
В тот день она останавливает тренировку раньше обычного. Минхо сидит у бортика, я стою на льду, переводя дыхание.
— Это недопустимо, — говорит Клара, глядя прямо на него. — Ввязываться в драки за несколько недель до чемпионата — верх безответственности.
Её голос ровный, но в нём сталь.
— Ты понимаешь, чем рискуешь? — продолжает она. — Ты понимаешь, чем рискуем мы?
Минхо поднимает голову. Лицо спокойное. Ни оправданий. Ни раздражения.
Он не говорит ни слова.
Клара ждёт. Секунда. Две. Потом резко отворачивается.
— Продолжаем, — бросает она мне.
Я отталкиваюсь и еду дальше, но внутри что-то странно сжимается. Потому что я знаю: его молчание — не равнодушие. Это выбор. И почему-то именно сейчас он кажется мне самым громким ответом из всех возможных.