Глава 7
Тренировка тянется долго.
Лёд подо мной уже не кажется гладким — он цепкий, упрямый, требовательный. Адам стоит у борта, как всегда сухой и собранный, и его голос звучит ровно, без интонаций, будто метроном.
— Скорость.
— Выход держи.
— Ещё раз.
Я делаю.
Разгон, толчок, воздух, приземление — неидеальное. Я падаю на бок, скольжу по льду, останавливаюсь и несколько секунд просто лежу, глядя в потолок.
Завтра я буду ненавидеть лестницы, — думаю я.
И, возможно, собственные икры. Особенно икры.
— Вставай, — спокойно говорит Адам.
Я встаю.
Следующий прокат даётся лучше. Потом ещё один. Прыжки сменяют связки, связки — вращения. Я чувствую, как усталость накрывает постепенно, слоями. Бёдра горят, дыхание сбивается, ладони немеют от холода.
Глоток воды, — думает каждая клетка моего тела.
Хотя бы один. Я больше не прошу.
Я снова падаю — на этот раз неудачно, соскальзывая с ребра. Адам не реагирует. Просто ждёт.
— Ты знаешь, где потеряла баланс, — говорит он, когда я поднимаюсь.
Я киваю. Конечно, знаю. Всегда знаю — уже после.
К концу проката я двигаюсь почти на чистом упрямстве. Когда музыка наконец стихает, я замедляюсь и останавливаюсь, согнувшись вперёд, упираясь руками в колени. Воздух жжёт лёгкие, во рту сухо, как в пустыне.
— Эмма, — зовёт Адам.
Я подъезжаю к борту, и только тогда замечаю, что он не один.
Рядом с ним стоит Клара.
На ней тёмно-синяя олимпийка с белыми вставками, застёгнутая до самого горла, и белые спортивные штаны на шнурке.
Адам протягивает мне бутылку воды. Я принимаю её почти с благодарностью, делаю длинный глоток и только потом позволяю себе выпрямиться.
— Почему ты здесь? — слышу я его голос, обращённый к Кларе.
Он не раздражён. Скорее — прямолинеен.
— Скоро соревнования, — отвечает она. — И того катка нам стало недостаточно.
Я делаю ещё глоток воды и вдруг замечаю движение с другого конца льда.
На каток выходит пара.
Девушка — невысокая, тёмные волосы стянуты в тугой пучок. На лице раздражение, будто она уже устала, ещё не начав. Губы сжаты, взгляд резкий, движения резкие, нервные.
Парень рядом с ней — высокий, азиатской внешности. Широкие плечи, чёткая линия челюсти, острые черты лица. Взгляд суровый, сосредоточенный. Он двигается уверенно, точно, но есть в этом что-то... сдержанное. Как будто каждое движение даётся не телу, а воле.
Повезло ей, — хмыкаю я невольно.
Кататься с таким. Наверное, он считает эмоции необязательным элементом программы.
Адам подзывает меня жестом.
— На сегодня всё, — говорит он. — Хорошо поработала.
Я киваю, благодарно выдыхаю и съезжаю к трибунам. Сажусь на скамью и начинаю расшнуровывать коньки, наблюдая за льдом краем глаза.
Клара выходит на лёд.
Её голос звучит чётко, без повышений, но в нём достаточно стали, чтобы никто не сомневался, кто здесь главный.
— Синхронность.
— Чёткий вход.
— Без самодеятельности.
Пара разгоняется.
Парень — держит партнёршу уверенно, идеально страхует. Его руки точны, корпус стабилен, взгляд сосредоточен.
Но девушка не справляется. На выходе из элемента она теряет баланс, срывается и едва не падает. Минхо удерживает её, сглаживает момент, но ошибка очевидна.
Клара недовольно выдыхает.
— Ещё раз.
Вторая попытка — снова сбой. Третья — напряжённая, нервная.
Я медленно стягиваю второй конёк и наблюдаю, как раздражение на лице девушки становится всё явнее. После очередного неудачного выхода она резко останавливается и отталкивает руку партнёра.
— Ты можешь быть хоть немного живым?! — выпаливает она. — Я вообще не понимаю, ты здесь или где-то у себя в голове!
Он смотрит на неё спокойно.
— Я делаю свою часть, — отвечает он ровно.
— Твоей части недостаточно! — почти кричит она. — Ты как стена! Мне нужен партнёр, а не манекен!
Клара поднимает руку.
— Хватит, — говорит она твёрдо.
Пара замирает.
— Минхо справляется со своей задачей, — продолжает Клара. — Его техника чистая. Его тайминг точный.
Она переводит взгляд на девушку.
— А вот твоя — нет. Ты теряешь контроль, потому что ищешь эмоции там, где должна быть техника.
Девушка сжимает губы, но молчит.
— Работайте, — заканчивает Клара. — Или уходите.
Я убираю коньки в сумку и встаю.
Эта сцена почему-то оставляет после себя странное ощущение — не сочувствие и не осуждение. Скорее понимание того, как легко ответственность перекладывается с себя на другого.
Я направляюсь к выходу, не оглядываясь.
Кафе встречает нас шумом и теплом.
Здесь пахнет свежим хлебом, кофе и чем-то сладким, карамельным. Мы садимся за столик у окна: Николь сразу устраивается поудобнее, откидываясь на спинку стула, я — напротив неё, Матео рядом, чуть в стороне.
— Я официально заявляю, — говорит Николь, листая меню, — что если я сегодня не съем что-нибудь с сыром, то буду несносной.
— Ты и так несносная, — улыбаюсь я.
— Да, но с сыром — счастливой.
Мы заказываем пасту, салат с курицей, кофе и лимонад. Матео берёт что-то простое, почти аскетичное. Когда еду приносят, Николь тут же оживает окончательно.
— Боже, посмотрите на это, — она поддевает вилкой пасту. — Это явно сделано не для людей, которые считают калории.
— Мы их и не считаем, — говорю я. — Мы их заслуживаем.
— Скажи это моим джинсам, — вздыхает она трагично.
Мы смеёмся. Я чувствую, как внутри постепенно оседает напряжение последних дней. Здесь всё легко. Здесь можно просто есть, говорить глупости и не думать ни о чем.
— Кстати, — начинаю я между глотками кофе, — эта Клара... она страшная.
— Страшная как? — тут же оживляется Николь. — Как «убьёт взглядом» или как «сейчас заставит вас отжиматься»?
— И то, и другое, — улыбаюсь я. — Она смотрит так, будто видит все твои ошибки ещё до того, как ты их сделала.
— Фу, — морщится Николь. — Хорошо, что ты одиночница. Никаких драм, никаких партнёров, никаких...
— ...чужих проблем, — заканчиваю я за неё. — Да. Мне повезло.
Я произношу это шутливо, но вдруг чувствую на себе взгляд.
Матео смотрит на меня внимательно, спокойно, слишком долго для случайного взгляда. Я отвечаю тем же — и мы замираем на несколько секунд, будто весь шум кафе отходит куда-то в сторону.
— Так, — внезапно врывается Николь. — Я в уборную. Если вы сбежите без меня — я обижусь навсегда.
Она встаёт и уходит, бросив на нас хитрый взгляд.
Молчание между нами тянется мгновение.
— Эмма, — говорит Матео негромко. — Ты же знаешь, что ты не должна всегда кататься одна.
Я тут же напрягаюсь.
— Это мой выбор, — отвечаю твёрдо. — Мне так проще.
— Проще — не значит правильно, — мягко возражает он.
— Ты не понимаешь, — я качаю головой. — Я не хочу снова...
— Я никогда не винил тебя, — перебивает он спокойно.
Я замираю.
Он смотрит прямо на меня и слегка касается пальцем шрама у глаза — не демонстративно, почти машинально.
— Ни тогда, ни сейчас, — продолжает он. — И никогда не буду.
Слова ложатся тяжело, но не давят. Скорее — раскрывают что-то внутри, что я долго держала закрытым. Я опускаю взгляд, смотрю на свои руки, сложенные на столе.
— Я... — начинаю я и замолкаю.
В этот момент к нашему столику подходят две девушки.
— Простите, — говорит одна из них, улыбаясь, — вы ведь Матео? Вы выступали за сборную Австралии, да?
Матео поворачивается к ним, вежливо кивает.
— Да.
— Мы видели ваш прокат несколько лет назад, — продолжает вторая. — Это было невероятно.
Он отвечает им коротко, сдержанно, но дружелюбно. Я перестаю быть частью разговора и просто смотрю на свои руки. На тонкие линии, на ногти, на маленький шрам на запястье, о котором почти забыла.
Мысли возвращаются к фразе, которую я так и не сказала.
Я не могу перестать винить себя.
Николь возвращается вовремя — как всегда.
— Всё, — объявляет она, садясь обратно. — Мне срочно нужно обновить гардероб. Я поняла это только что. Эмма, ты со мной.
Она замечает Матео с девушками и приподнимает брови.
— О, популярность, — шепчет она мне с ухмылкой. — Осторожнее, а то утащат.
Я улыбаюсь, но внутри что-то неприятно ёкает. Не ревность — скорее странное чувство утраты момента, который мог бы продолжиться.
Мы собираемся уходить. Николь болтает что-то про магазины, планы и скидки. Я надеваю куртку, перекидываю сумку через плечо.
Когда я поднимаю взгляд, Матео смотрит на меня.
Долго. Спокойно.
Потом слегка кивает — почти незаметно.
Я отвечаю тем же.