Глава 1
Снаружи ещё темно, воздух плотный, холодный, а здесь — ровный белый свет ламп, отражающийся от льда, будто от воды. Трибуны пустые, ряды кресел тянутся вверх, теряясь в полумраке. Ни флагов, ни баннеров, ни экранов с фамилиями. Только пространство. Только тишина.
Я выхожу на лёд медленно, как будто проверяю — пустит ли он меня сегодня.
На мне тёплый свитер, чёрные легинсы и старые перчатки без пальцев. Волосы собраны небрежно, так, как удобно. Здесь не для кого быть идеальной.
Лёд принимает меня беззвучно.
Коньки скользят мягко, почти нежно. Я делаю первый круг у борта, не спеша, позволяя телу вспомнить ритм. Холод под лезвиями знакомый, правильный. Он не требует. Не оценивает. Не ждёт ничего, кроме честности.
Я давно не выступаю.
Иногда мне кажется, что это слово — выступать — вообще больше не про меня. Оно осталось где-то там, за границей воспоминаний, вместе с софитами, судьями, короткими вдохами перед выходом и громким объявлением фамилий. Здесь нет аплодисментов. И, странное дело, мне не больно от их отсутствия.
Лёд всё равно остаётся моей отдушиной.
Я разгоняюсь чуть быстрее. Колени работают автоматически, корпус держится ровно. Тело помнит больше, чем я хотела бы. Иногда мне кажется, что оно знает ответы на вопросы, которые я давно перестала задавать.
Я вхожу в простое вращение. Медленно. Контролируемо. Юбки нет, но привычка осталась — я всё равно чувствую, как будто что-то должно раскрыться, закружиться вокруг меня. Выхожу чисто, спокойно.
Я останавливаюсь у центра катка и смотрю на пустоту перед собой. Здесь, в этом месте, раньше начинались элементы. Здесь я поднимала взгляд, искала партнёра, чувствовала его руку — сильную, уверенную. Сейчас передо мной только лёд. И собственное отражение, размытое, неясное.
Я знаю, что могла бы попробовать.
Тело готово. Форма не идеальная, но достаточная. Я могла бы зайти на сложный элемент. Могла бы рискнуть.
Но не делаю этого.
Внутри что-то сжимается, стоит мне только представить разгон, толчок, момент, когда ответственность перестаёт быть только моей. Когда в уравнении появляется ещё кто-то. Когда ты не просто летишь — ты доверяешь.
Я отворачиваюсь.
Вместо этого — дорожка шагов. Медленная, почти учебная. Я чувствую, как каждая смена ребра отдаётся в позвоночнике. Как дыхание выравнивается. Здесь нет опасности. Здесь всё под контролем.
Контроль — вот что осталось.
Раньше я любила риск. Любила момент, когда сердце подскакивает к горлу, когда секунды растягиваются, а лёд под тобой перестаёт существовать. Сейчас этот момент кажется чужим. Как воспоминание о человеке, которым ты когда-то была, но больше не узнаёшь.
Я делаю ещё один круг. Потом ещё.
Иногда мне кажется, что я прихожу сюда не кататься, а проверять — всё ли ещё могу. Всё ли ещё я — фигуристка, если убрала из уравнения главное.
Без партнёра легче.
Без партнёра безопаснее.
Я резко останавливаюсь, лезвия оставляют тонкие следы на льду. В тишине этот звук кажется слишком громким. Я прислушиваюсь к себе. Сердце бьётся ровно. Ни паники, ни адреналина. Только усталость, аккуратно спрятанная под слоем привычки.
Ты могла бы больше, — тихо говорит голос внутри.
Я не отвечаю ему.
Потому что знаю: больше — значит ближе. А ближе — значит больнее.
Иногда мне кажется, что лёд — единственное место, где я ещё чувствую себя собой. Не чемпионкой. Не виноватой. Просто человеком, который умеет двигаться красиво.
Я закрываю глаза на секунду.
Передо мной не вспышки камер. Не кровь. Не крики. Только пустой каток и утренний свет.
— Неплохие навыки для того, чтобы откатывать их здесь в одиночку.
Я замираю на секунду.
За это утро я успела забыть, что в этом пространстве может существовать кто-то ещё. Я медленно поднимаю взгляд — трибуны всё так же пусты, серые, холодные. И только на одном из нижних рядов сидит мужчина.
Средних лет. В тёмном пальто, без спортивной сумки, без атрибутов зрителя.
Я не отвечаю.
Разворачиваюсь и съезжаю к борту. Лёд скрипит под лезвиями.
Я выхожу, ставлю коньки на резиновое покрытие и иду к скамье.
Сажусь.
Снимаю перчатки. Кладу их рядом. Наклоняюсь и начинаю расшнуровывать конёк — медленно, по привычке, снизу вверх. Шнурки поддаются легко.
— Я не часто вижу, чтобы здесь катались в такое время, — продолжает он, будто мы уже начали разговор. — Обычно либо дети, либо те, кто слишком много думает.
Я тяну шнурок сильнее, чем нужно. Узел поддаётся.
Молчание, кажется, его не смущает.
— Ты давно на льду, — добавляет он после паузы. — Это видно. Не по элементам. По тому, как ты держишься.
Я не поднимаю головы.
Второй конёк. Те же движения.
— Ты не из любителей, — говорит он. — И не из тех, кто просто поддерживает форму.
Он замолкает на секунду, словно ждёт реакции. Не получает её — и принимает это без раздражения.
— Прости, — произносит наконец. — Я не хотел мешать.
Я встаю.
Ставлю коньки рядом, убираю шнурки внутрь. Беру сумку. Всё это — без суеты, без спешки. Как будто его здесь нет. Как будто я одна.
Я перекидываю ремень сумки через плечо и делаю шаг в сторону выхода.
— Если не хочешь разговаривать — это нормально, — говорит он. — Я просто наблюдал.
Наблюдал.
Слово цепляет, но я не позволяю себе остановиться.
Я выхожу в коридор, и дверь за моей спиной закрывается мягко, почти беззвучно.
Я не знаю, кто он.
И не собираюсь узнавать.
По крайней мере — не сегодня.