Пролог
В раздевалке пахнет холодным металлом, лаком для волос и чем-то сладковато-резким — чужими духами, оставшимися в воздухе после предыдущей смены.
Этот запах всегда успокаивал меня. Он означал одно: соревнования уже начались, пути назад нет, и всё, что от меня требуется, — сделать то, что я умею лучше всего.
Я стою перед зеркалом и внимательно смотрю на своё отражение.
Лицо спокойное. Слишком спокойное, если честно. Глаза — собранные, ясные, без тени сомнений. Я слегка наклоняюсь ближе и поправляю пряди, выбившиеся из идеально гладкого пучка. Пальцы работают автоматически — заколки, сетка, ещё одна невидимка. Ничего лишнего.
Сегодня нельзя допустить ни одной мелочи.
Я беру кисть и прохожусь по скулам. Контур мягкий, уверенный. Подводка подчёркивает взгляд, ресницы склеены идеально — ни одной ошибки. Красная помада ложится ровно, как финальный штрих.
В зеркале — Эмма, медалистка сборной Австралии.
Я надеваю платье медленно, почти торжественно. Глубокий бордовый цвет, расшитый тонкими кристаллами, ловит свет даже здесь, под холодными лампами.
Ткань скользит по коже, юбка мягко ложится, обещая красиво раскрыться в каждом вращении. Это моё лучшее платье. Не просто потому, что оно дорогое или эффектное — в нём я всегда катаюсь чисто.
Я сажусь на скамью и беру коньки. Белые, безупречно вычищенные, лезвия блестят, как зеркало.
Я провожу пальцем по свежей заточке — осторожно, почти ласково.
Холод режет кожу, и это ощущение возвращает меня в тело. Здесь и сейчас. На льду.
Шнуровка. Раз, два, три. Я тяну уверенно, с нужным усилием. Щиколотки зафиксированы идеально. Я знаю это чувство — когда конёк становится продолжением ноги, а не просто обувью. Когда ты не думаешь о балансе — он есть по умолчанию.
— Пара из Австралии готовится к выходу, — раздаётся голос по громкой связи.
Я встаю. Сердце бьётся ровно. Ни дрожи, ни паники. Только спокойствие и уверенность, выточенные годами.
В коридоре я сталкиваюсь с Матео.
Он, как всегда, улыбается — легко, по-мальчишески, словно мы вышли не на важнейшие соревнования сезона, а просто на тренировку. Его костюм идеально сидит, волосы аккуратно уложены, в движениях — расслабленность человека, который знает: он на своём месте.
— Не волнуешься? — спрашивает он, наклоняясь ко мне ближе, чтобы перекричать шум арены.
— Нет, — честно отвечаю я. — Всё под контролем.
Он внимательно смотрит на меня пару секунд, будто проверяет, не вру ли я, а потом кивает.
— Тогда поехали. Сделаем красиво.
Мы выходим к арене.
Свет бьёт в глаза. Вспышки камер ослепляют. Толпа гудит — низкий, плотный звук, от которого начинает слегка звенеть в ушах. Я делаю вдох. Холодный воздух наполняет лёгкие. Судьи сегодня строгие, я знаю это. Их лица сосредоточены, взгляды — острые, оценивающие каждую деталь ещё до начала проката.
Наш тренер наклоняется к бортику.
— Чисто, — говорит он коротко. — Держите скорость. Не спешите.
Матео машет фанатам, ловя крики и аплодисменты, будто подпитывается ими. Я же смотрю на лёд. Белый, гладкий, идеально залитый. Он ждёт нас.
Музыка начинается.
Мы выезжаем.
Первый элемент — тройной твист. Разгон, толчок, взлёт. Всё проходит идеально. Я слышу, как публика одобрительно реагирует, но это где-то далеко. Моё внимание — в теле, в движении, в точке равновесия.
Дальше — поддержка с переменой позиции, высокая, чистая. Я чувствую силу его рук, абсолютную уверенность. Дорожка шагов — синхронная, отточенная до автоматизма. Выбросной тройной сальхов — чисто, с хорошей амплитудой. Я ловлю лёд легко, без малейшего срыва.
Адреналин разливается по венам. Мы летим.
Я знаю: оценки будут высокими.
И вот — момент икс.
Элемент, ради которого мы выстраивали весь прокат. Выбросной тройной лутц с переходом.
Мы начинаем разгон. Я чувствую привычное напряжение в мышцах, точный расчёт скорости, угол входа. Всё так, как должно быть. Толчок. Полёт.
Я выполняю свою часть идеально.
И вдруг — резкий, сдавленный ох толпы.
Он накрывает арену волной.
Я приземляюсь и не сразу понимаю, что произошло. Сердце пропускает удар. Я поворачиваю голову — и вижу тёмные капли на льду. Они кажутся нереальными, чужими. Красные пятна на идеальной белизне.
Матео лежит.
Он прикрывает лицо руками.
Мир ломается.
Звук исчезает. Всё вокруг становится вязким, будто я погружаюсь под воду. Я не слышу крики, не слышу музыку, не слышу собственное дыхание. Я вижу только кровь, растекающуюся по льду, и неподвижную фигуру человека, который секунду назад держал меня в воздухе.
Меня начинает трясти.
Работники катка выбегают почти мгновенно. Судьи встают. Музыка обрывается. Врач скользит к нам, кто-то оттесняет меня в сторону. Я не сопротивляюсь. Я вообще не чувствую тела.
— Эмма, — чей-то голос. — Эмма, смотри на меня.
Я не могу.
Картинка перед глазами плывёт. Всё внутри сжимается в одну точку — холодную, пустую. Я знаю, что должна что-то сделать. Подойти. Помочь. Сказать. Но я не могу пошевелиться.
Тренер берёт меня за плечи.
— Пойдём, — говорит он тихо, но твёрдо.
Он уводит меня со льда, а я иду, как кукла. Я не чувствую коньков. Не чувствую пола. Не чувствую себя.
За моей спиной остаётся лёд.
Коридор кажется бесконечным. Белые стены плывут перед глазами, свет ламп режет, будто ножами. Я иду, но не понимаю, как именно двигаюсь — ноги сами делают шаги, тело подчиняется чужой воле. Коньки скользят по резиновому покрытию, издавая глухой, неровный звук, который почему-то раздражает до боли в висках.
— Сядь, — говорит тренер.
Я сажусь.
В нос ударяет запах нашатыря.
— Эмма, — снова голос. — Посмотри на меня. Ты здесь. Слышишь?
Я слышу. Но не понимаю слов. Они пролетают мимо, не цепляясь. В ушах стоит высокий звон, будто после сильного удара.
Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Пальцы побелели, ногти впиваются в ладони. На платье — ни капли крови. И от этого становится ещё страшнее. Будто всё случившееся — не со мной. Будто я просто плохой свидетель собственного кошмара.
— Это не твоя вина, — говорит тренер слишком быстро. — Слышишь? Такое бывает. Это спорт.
Спорт.
Слово кажется чужим.
— Где он?.. — наконец выдавливаю я.
Голос звучит так, будто принадлежит не мне.
Тренер на секунду молчит.
— Его увезли. Врачи с ним.
Этого должно быть достаточно. Но недостаточно. В голове вспыхивает мысль — а если... Я не позволяю ей закончиться, но она уже поселилась внутри, тяжёлая и липкая.
Я медленно тянусь к конькам. Пальцы касаются лезвий — тех самых, которыми я только что гордилась. Холод металла вдруг кажется враждебным.
Я резко отдёргиваю руку.
— Мы потом поговорим, — говорит он мягче. — Сейчас тебе нужно успокоиться.
Но я знаю.
Я уже знаю, что потом не будет прежним.
Что лёд больше никогда не будет просто льдом.
Что каждый выход, каждый разгон, каждый выброс будет начинаться не с музыки — а с этого момента.
С красных капель на белой поверхности.
С тишины, которая ломает громче любого крика.