6.
Брудвар наклонился вперед и выбил трубку в костер. Габриэль наблюдал за ним, сидя по другую сторону от огня, и мысли его витали далеко, медленные и тягучие.
Прошло всего несколько перемен луны, а Габриэль уже освоился в тайге не хуже, чем матерый охотник. Он мог с закрытыми глазами, по одному только запаху отыскать дорогу к дому, выход на берег Беспокойного моря или ооле с туеском рыбы, даже если она смеху ради забиралась на раскидистые ветви дерева, растущего в самой густой чаще. Габриэль смущенно объяснял это тем, что гномам приходилось подолгу находиться под землей, порой в кромешной темноте, и из всех чувств оставалось полагаться только на слух и обоняние...
* * *
Когда Летящая Птица первый раз сыграла с Габриэлем в игру «найди ооле», их дружбе чуть было не настал конец. Он и впрямь нашел ее — как раз в тот момент, когда Птица, звеня монетками в косах, откусывала голову еще бьющейся в агонии рыбе. Острые зубы девочки окрасились холодной рыбьей кровью, она капала с дерева на снег, и Габриэлю поплохело, когда он понял, что виной мерзкого пиршества стала его подруга.
— Эй, ты что, не могла дотерпеть, пока мы разведем костер? — преодолевая отвращение, Габриэль подошел поближе и задрал голову. Ооле испуганно глянула на него через плечо: она сидела на ветке вполоборота, зажимая в одной руке туесок, в другой — половинку рыбины.
— Ты как так быстро меня нашел? — недовольно проскрипела она. Габриэль пожал плечами, не убирая руку от носа:
— По запаху. Я знаю твой запах, вот и шел по нему как по следу. О, Хел, какая же вонь! Слезай, тебе нужно умыться!
— И тебе... не страшно? — ооле опустила руку с рыбой и развернулась к Габриэлю.
— Нет, — он удивленно качнул головой. — А должно быть?
Летящая Птица замолчала. Потом перехватила туесок поудобнее и белкой слетела вниз по стволу. Она двигалась так быстро, что у Габриэля захватило дух. По сравнению с всегда медленным и грациозным шагом девочки эта порывистость и впрямь выглядела жутковато. Птица спрыгнула на землю возле ног Габриэля, села на корточки, утвердив туес в снег, и задрала голову. Ее рот испачкался кровью, темные разводы протянулись к уху, как будто Птица размазывала их рукавом.
— Люди нас боятся, — Птица склонила голову к плечу. — Люди думают, что ооле питаются человечиной. Но это не так.
— Я ни о чем таком не думал, — попытался протестовать Габриэль, но Птица не дала ему договорить.
— Я ела человечину до того, как стать ооле. А теперь я ем только рыбу и лосятину. И мясо снежного барса, — глаза девочки вдруг сверкнули, совсем как тогда, в мире духов. — У барсов мясо жесткое и сладкое. А у людей...
Габриэль сел на корточки, положив руки на колени. Птица отпрянула и зашипела от неожиданности. А он смотрел на нее, прямо в дикие нечеловеческие глаза — теперь их лица были вровень, — и не отводил взгляда.
— Кто такие ооле? — спросил Габриэль спокойно. Птица еще раз вздернула губу, обнажая клыки и куда больше походя на кошку, чем на летунью, но потом успокоилась и заговорила:
— Когда шаман уходит в мир духов, ему нужны проводники, защитники и разведчики. Проводники — духи рода, духи мертвых, кто был до шамана. Разведчики — птицы и звери, которых шаман сумел поймать и вплести в рисунок на своей куртке. А защитники — порождения Черного неба, которых шаман заставил себе служить.
Габриэль задумался.
— То есть ты — нечисть? — осторожно спросил он. Птица медленно кивнула.
— Айя тебя победил? Ты у него в плену?
— Пусть так. Но он показал мне то, чего я не знала, когда не была ооле.
— Что же это?
— Я раньше не умела чувствовать. А теперь умею. Это величайший дар, Га-абри-и-э-эль, — нараспев протянула его имя Птица. — Оказывается, очень страшно не чувствовать ничего, кроме голода. Я теперь знаю, как это — когда умеешь чувствовать так много.
— Как? — почему-то шепотом спросил Габриэль.
— Больно.
Птица подалась вперед, едва не коснувшись его носа кончиком своего, перемазанного в рыбьей крови, и твердо проговорила:
— Но оно того стоит.
* * *
...Брудвар вытянул ноги к огню, попыхивая трубкой. Недавно он выменял на соболиные шкурки дорогой табак, и Габриэль с удовольствием вдохнул плывущий в воздухе терпкий вишневый аромат. В закопченном котелке булькала уха. Габриэль помешал ложкой прозрачный бульон с крупными кусками белого рыбьего мяса. Охота оказалась удачной: возле рощицы молодых лиственниц, низко склонив голову к земле, понуро стоял изюбр. Он тяжело дышал, слабо дергая бархатными ушами, когда люди разговаривали или позвякивали железом, но сил посмотреть в их сторону у зверя уже не осталось.
— Завтра стреножим, — уверенно проговорил Брудвар, разглядывая оленя и покусывая мундштук трубки. — И отведем к Айе и Летящей Птице.
Габриэль до сих пор не решился спросить, зачем шаману нужен живой олень. Ему жаль было красивого сильного зверя, и бывший гном всей душой надеялся, что Айя оставит его в живых, забрав лишь рога или шерсть. Но вслух он сказал лишь:
— Хорошо.
Тайга и его приучила не говорить лишнего.
Двое охотников погрузились в сонное молчание. Яркий костер из трех уложенных друг на друга бревен будет гореть всю ночь, щедро делясь теплом. Габриэль лег первым. Последним, что он видел прежде, чем расслабиться и погрузиться в дрему, был силуэт Брудвара, окруженный клубами вишневого дыма.
Габриэль проснулся резко, будто его вытолкнули из дремоты. Рывком сел, пытаясь унять колотящееся сердце. Небо едва начало светлеть на востоке, бревна прогорели наполовину, но огонь все еще был сильным. Изюбра нигде не было видно, но Габриэль не тревожился — далеко измученный погоней и страхом зверь не уйдет, они с Брудваром легко выследят его утром. Вот только куда делся сам охотник?
Юноша приподнялся на руках и быстро огляделся. С неба тихо падал редкий снежок. Он успел укрыть землю легкой пелериной белизны, посреди которой особенно четко выделялось темное пятно на поваленном дереве, там, где сидел Брудвар, когда Габриэль ушел спать. Значит, охотник покинул его совсем недавно. Бывший гном встал с лежанки, подхватил одну из припасенных палок и сунул ее в костер. Осветив факелом землю, Габриэль без труда нашел следы: Брудвар не таился, когда уходил. Следы вели вдоль ручья, но всего через десяток шагов резко сворачивали и уходили вверх, на сопку, чья вершина что-то смутно напомнила Габриэлю. Он шел по следу, подсвечивая себе путь и держа руку на огнестреле, до тех пор, пока не услышал тихие голоса. Тогда Габриэль затушил факел, пригнулся и снова пошел вперед, но теперь уже бесшумно. Чутье подсказывало ему, что не стоит заявлять о себе громким приветствием.
Габриэль набросил на темные волосы пестрый капюшон и низко пригнулся к земле. Он подкрался к обрыву и лег в свежевыпавший снег, натянув меховую опушку как можно ниже, чтобы его случайно не выдал блеск глаз. Ветер дул ему в лицо, принося солоноватый запах Беспокойного моря, недовольно урчащего в темноте. А еще — запах мокрых перьев и пороха.
Брудвара он увидел сразу. Тот стоял спиной к ученику; руки его висели вдоль тела, пальцы были сжаты в кулаки. Брудвар неудобно изогнул шею: должно быть, его мышцы уже ныли от натуги, но он все равно упрямо держал голову опущенной, подставляясь под ласкающие его руки. Охотник пошевелился, и Габриэль сумел рассмотреть, кто стоял перед ним.
Вила.
Габриэль без раздумий уткнулся лицом в землю, чтобы заглушить невольный вскрик. Запах прелой листвы и снега защекотал ноздри, но принес с собой успокоение, и Габриэль поднял голову, малодушно надеясь, что ему привиделось. Но огромные, шелковые крылья цвета полуночи с легонько трепещущими на ветру перьями никуда не делись. Они словно жили своей жизнью: то расправлялись, то складывались обратно, то бессильно опадали. Как если бы человек яростно жестикулировал, не имея возможности выразить словами всю глубину своих чувств. Габриэль прислушался и понял, что не ошибся: Брудвар и вила вели спор, по-видимому, начавшийся не так давно.
— Неужели тебе никогда не хотелось вернуться? — серебристые брови вилы заломились, и между ними пролегла глубокая морщинка, когда она задала свой вопрос.
— Вернуться туда, где мне суждено быть рабом? Нет уж, спасибо.
— Ты никогда не был рабом!
— Разве? Тогда, должно быть, ты не слышала разговоров на улицах и в галереях своего замка. В каждом демоновом углу твоих земель. Разговоров о том, как царица возвела на трон не возлюбленную из крылатого рода, а жалкого раба. Мужчину. Пощечина всему Серебряному царству, — Брудвар положил ладонь на пальцы вилы, спрятав женскую ладонь, а после отодвинулся, продолжая держать ее руку. Габриэль не видел его лица, зато прекрасно видел, как вила закусила губу и выдернула руку.
— Что ты молчишь? — продолжил Брудвар. — Скажешь, не так? Но я бы принял такую участь ради тебя, Адрастея. Вот только ты сама от меня отказалась. Помнишь?!
Чернокрылая вила отступила на несколько шагов, прижимая руки к груди:
— Ты ведь сказал, что простил меня!
— Я простил. Но забыть твое предательство не смогу никогда. Ты зря ищешь наших встреч, Тея. Прошлое должно оставаться в прошлом. Я уже оплакал наши чувства, и ворошить этот пепел не собираюсь.
Вила прижала пальцы к губам и хрипло выдохнула. Мгновение Габриэль был уверен, что она расплачется, набросится на Брудвара с кулаками, начнет лупить его, крича, некрасиво изгибая рот и взбивая крыльями холодный воздух мартовской ночи...
Но маленькая женщина медленно отняла кулак от покрасневших губ. Выпрямила спину и гордо приподняла подбородок, враз показавшись выше, чем была. За ее спиной разгорался рассвет, и его первые робкие лучи вспыхнули на белоснежных волосах невесомым венцом. А потом низким, рокочущим в горле голосом вила проговорила:
— Мы могли бы все исправить, Брудвар. Могли бы вернуть те дни, когда были счастливы. Когда ты будешь вспоминать о них, когда будешь думать, кто сейчас в моей постели и с кем я делю рассветы — вспоминай эту встречу и слова, что ты мне сказал. Слова гордеца, сказанные голосом ущемленного самолюбия. Если мы встретимся снова, эта встреча станет последней для одного из нас.
Вила повернулась спиной к Брудвару и направилась к обрыву над морем, изящно покачивая бедрами.
— Адрастея, — окликнул ее охотник. Вила замерла, но не обернулась: лишь повернула голову набок, показывая, что слушает. — Если твои крылатые снова начнут забирать людей, я буду отстреливать их как диких зверей.
Вила усмехнулась и отрывисто бросила:
— Если ты тронешь хоть одну из моих вил, я вырву тебе сердце.
Вила камнем упала с обрыва, и Габриэль охнул и подался вперед. Но мгновение спустя крылатая фигура стрелой взмыла в небо, и ветер тоненько запел в острых черных перьях. Вила улетала прочь, а Брудвар все стоял и смотрел ей вслед. Габриэль собрался было подойти к нему, но услышал сдавленный голос охотника:
— Мое сердце и так твое, Тея.
Габриэль замер. А потом попятился и бесшумно ушел, оставив Брудвара наедине с потерянной любовью.