5.
Пламени очага, вырытого в земле и обложенного камнями по краю, хватало не только для того, чтобы без опаски передвигаться по юрте, как назвала шалаш Птица, но и чтобы осмотреться. Простачок стянул с головы шапку и прижал ее к груди. Он изо всех сил пытался сдержаться, но убранство юрты было таким же необычным, как ее хозяин, и Простачок то и дело исподтишка стрелял глазами по сторонам.
Он не успел испугаться того, что остался один, когда за его спиной дохнуло холодом, раздался насмешливый звон монеток, и рядом встала Птица.
— Ты звал меня, Айя? — напевно проговорила девочка. Шаман, удобно расположившийся в куче шкур, кивнул. Айя не проронил ни слова с того момента, как Простачок вошел в его дом, и гном чувствовал себя неуютно. Заняв свое место, Айя больше не двигался, не моргал и дышал так тихо, что Простачок не мог уловить ни единого отзвука. Шаман казался существом из другого мира — не такого, как мир Простачка, а чего-то совершенно иного, невозможного, такого, куда существам из плоти и крови ходу нет.
Но когда шаман все же разомкнул губы, его голос не нес в себе ничего потустороннего.
— Мой друг Брудвар сказал, что тебе нужна помощь, мальчик. Ты потерялся и не можешь теперь сдвинуться с места — ведь ни одна дорога не соглашается тебя принять. Я провожу тебя к духам. Они покажут новую дорогу. Вижу, ты уже говорил с ооле. Хорошо. Так ей будет легче выправить путь, который укажут духи.
— П-простите, — Простачок судорожно стискивал шапку и переминался с ноги на ногу. — Я ни словечка не понял. Какие дороги? Какие духи? Вы что, вы... убьете меня?
— Нет, глупенький, — звонко рассмеялась рядом с ним Летящая Птица. Отблески огня затанцевали на монетках, черных волосах и гладких щечках. — Айя кто-то вроде... лекаря. Только не для тела, а для души. Ты сам рассказывал мне, как прошел через лиловый дым и выпал из богатого дома прямиком в сугроб. Это было смешно, — Птица оскалилась, и только сейчас Простачок заметил, какие у нее острые зубы. — А теперь не знаешь, что делать дальше. Так это потому, что ты все свои дороги оставил там, в мире, где стоит богатый дом. А в нашем мире у тебя ничего нет, — Птица втянула воздух плоскими ноздрями и с удивлением заключила:
— Даже смерти нет. И как я сразу не заметила?
Простачок растерянно посмотрел на Айю, и тот кивнул, подтверждая слова девочки. Вот только беда — понятнее гному не стало.
— Ну... хорошо, — неуверенно кивнул он. — Если вы говорите, что так надо. Что я должен делать?
— Пойдем, — Птица подцепила Простачка под локоть и потянула к огню. Девочка подвела гнома к языкам пламени, сквозь которые на них смотрел Айя, и надавила на плечо, заставляя сесть. Ноги Простачка подломились, и он неловко упал на бедро, едва не задев очаг. Гном снова отчаянно покраснел. Еще никогда он не чувствовал себя таким неуклюжим — уж чего-чего, а в собственных ногах он раньше не путался! Но с той минуты, как Простачок преодолел черту портала, тело отказывалось служить ему как прежде.
Летящая Птица скрылась из виду и появилась снова — уже возле Айи. Она с поклоном протягивала шаману бубен и какую-то дубинку. Потом девочка опять исчезла, чтобы объявиться уже за спиной Простачка. Птица положила на его плечи ладошки и придвинулась чуть ближе. Ее шепот обжег его ухо и тепло скользнул по судорожно дернувшейся шее:
— Закрой глаза, илле-ину.
Колотушка ударила в бубен раз, другой — будто Айя примеривался, здоровался с инструментом. Короткая россыпь ударов: осведомился, все ли в порядке? Доволен ли бубен угощениями, что ему подносили, маслами, что его пропитали? Не треснул ли обод, не порвалась ли где крепкая шкура?
Гул нарастал, и в него вплелось тихое пение шамана, от которого дрогнула каждая жилка под кожей Простачка. Он поспешил зажмуриться, но все же не удержался от вопроса:
— Что значит илле-ину?
— «Тот, кто видит духов»
— Но я никого не вижу! — шепотом воскликнул гном. Птица сильнее надавила на его плечи, заставляя молчать. Айя поднялся, продолжая бить-разговаривать с бубном, и закачался из стороны в сторону. Вслед за ним качнулись разноцветные веревочки, зазвенели многочисленные подвесы на куртке, вплетая свои голоса в гул бубна. Айя вскрикнул подбитой птицей, и Простачок вздрогнул всем телом. А после дрожь не исчезла, забилась в крови, отзываясь на песню шамана, которая то приближалась, то удалялась вместе с шорохом унт по разомлевшей от близости огня земле, вместе с шуршанием и звоном лент и подвесов, вместе с голосом, который казался слишком глубоким, слишком сильным для щуплого тела Айи. Он становился все громче, и Простачок поворачивался на этот голос всем телом, он хотел лететь вместе с ним, раствориться в нем, стать еще одним вскриком в песне, еще одним ударом колотушки по кожаному телу с татуировкой Трех Миров...
Острые зубы сомкнулись на его ухе, и Простачок громко ойкнул. А потом дыхание из него выбило, будто он упал с большой высоты на землю.
И в тот же миг все звуки смолкли.
Айя тяжело дышал, стоя перед выходом из юрты и указывая на него колотушкой.
— Я что-то сделал не так? Вы меня прогоняете? — испугался Простачок.
— Нет, — нетерпеливо пояснил шаман. — В юрте — Срединный мир. Всегда Срединный. Все, что вне ее, открыто для других миров. Я опустил заслоны, ненадолго. Только чтобы ты и духи могли увидеться. Иди. Ооле проводит.
Простачок поднялся на ноги, поддерживаемый Птицей, и вместе они прошли через треугольник обжигающе холодного света.
Мир изменился.
Все краски выцвели, оставив лишь всевозможные оттенки серого — от бледности дождливой дымки над лесной рекой до густого сизого грозовых туч, стремительно уносящихся к горизонту. Ни единого яркого пятнышка. Даже снег стал серым.
И в этом пепельном безмолвии двигались белые силуэты. Они жили своей жизнью: ползали по стволам деревьев, копошились в золе погасшего кострища, ныряли в снег и выпрыгивали из него в стороне. Размером белые существа были чуть больше кошки. Когда один из них повернул морду к Простачку, тот едва удержался, чтобы не вскрикнуть, и поспешил зажать рот ладонью. Глаз у незнакомой твари не было.
Обитатели мира духов не приближались к юрте шамана и не обращали внимания на незваных гостей. Будто привыкли к тому, что время от времени кто-то вторгается в их мир. Но вдруг безглазые заметались, заверещали пронзительными голосами и разбежались в разные стороны: одни нырнули в корни серых сосен, другие шустро спрятались в переплетении веток, иные зарылись в снег и затаились. В считанные мгновения не осталось никого.
И тогда Простачок услышал шаги: грузные, тяжелые, отдающиеся в животе гулкой дрожью, похожей на ту, что вызывала песня Айи. Простачок громко сглотнул и покосился в сторону Летящей Птицы. Но все, что он увидел, было лишь слепящее глаза сияние. В отличие от белесых существ, Птица светилась бледным золотом, словно солнце, оставленное ими в мире людей.
Шаги приближались. Земля дрожала и прогибалась, стонала, не в силах удержать тяжесть того, кто шествовал по ней. С серых веток срывались комья цвета пепла и беззвучно падали вниз, на необъятную горбатую тушу, загребающую снег длинными когтями.
Огромный медведь, ростом выше юрты Айи, раздвинул мохнатым телом стволы деревьев и вышел на поляну. Он остановился перед Простачком и Птицей и наклонил голову, заглядывая в лицо гнома. Простачок увидел свое отражение в стеклянных глазах чудовища. Если у мелких тварюшек глаз не было вовсе, то у медведя их было, пожалуй, чересчур много. Три пары маленьких серебристых стеклышек поблескивали в густом снежно-белом меху, заляпанном чем-то красным. Первый цвет, увиденный Простачком в мире духов.
Гном стиснул кулаки с такой силой, что ногти пронзили кожу и больно прижали ее к костям. Медведь повел головой, учуяв запах крови, открыл пасть и зарычал. От его гулкого рыка завибрировала каждая кость в теле Простачка. Рев длился и длился, и гному казалось, что он оглох, что весь мир обратился в этот рев, и других звуков он больше никогда не услышит... но вдруг стали различимы слова.
Зачем ты пришел, маленький человек?
Простачок открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Он ощутил прикосновение к плечу, и тепло добралось до его тела даже через меховую куртку. Птица была рядом. Птица его не бросит. Страх отступил так же внезапно, как появился, оставив на память о себе только противно обмякшие ноги, и Простачок заговорил:
— Меня позвали духи. Шаман Айя сказал, они смогут мне помочь. Указать дорогу. Ты дух?
Я — Монгун-тайга. Ее земля — моя плоть. Ее реки — моя кровь. Мой голос — шум ветра в ветвях ее деревьев. Сердце каждого, кто живет в Монгун-тайге, бьется в моем.
Медведь чуть прикрыл пасть, и шесть глаз стеклянно блеснули.
Но ты — другой. Я не чувствую твое сердце. Тайга встревожена. С чем ты пришел, маленький человек?
— Я ищу свой дом. Родину, откуда меня и мой народ изгнали так давно, что мы даже не помним ее названия. И в поисках мы отправились через порталы — такие двери между мирами. Нас было семеро. И я попал... к вам, — неловко закончил Простачок. Он хотел было по привычке опустить глаза, но руки Птицы и взгляд медвежьего духа удержали его спину ровной, а взгляд — открытым.
Медведь повел головой из стороны в сторону.
Монгун-тайга не знает маленьких людей, кроме тебя. Но она хотела бы, чтобы ты остался.
— Зачем? — вскинулся Простачок.
Ты Видящий. И тебе не нужны чужие глаза, чтобы Видеть, как старому охотнику. Займи его место, когда придет время. Тайга дала тебе новое тело. Выбери новое имя — и обретешь дорогу.
Руки Птицы дрогнули, как будто что-то в словах медвежьего духа изумило ее, но Простачок не решался посмотреть в ее сторону. Он не знал, что увидит за золотым свечением — и, пожалуй, не хотел знать. Гном думал над словами духа. Он отправился на поиски родины гномов — но этого ли он хотел на самом деле? Раз тайга... как странно, разве деревья могут говорить? — тайга сказала, что других маленьких людей она не видела... Значат ли ее слова, что в этом мире вообще нет гномов? Или их нет только в тайге? Стоило ли ему соглашаться на просьбу духа?
И что, в конце концов, значит быть Видящим?
Всю жизнь Простачок был самым младшим. Самым неуклюжим и витающим в облаках. Тем, к кому относятся со снисхождением, но не воспринимают всерьез.
А здесь в нем, кажется, нуждаются.
Медведь, будто прочитав его мысли, встал на задние лапы. Его огромная голова вознеслась к небесам, и Простачок наконец разглядел: на густом блестящем мехе была вовсе не кровь, а странные знаки — силуэты рогатых людей, спирали, что-то, похожее на бегущих оленей, солнце и звезды, кресты, точки и линии. Красная краска, которой были нанесены знаки, смазалась и потекла, но рисунки все равно можно было рассмотреть. Медведь гулко зарычал, и мир опять вздрогнул. Зверь рычал и рычал, и его рык снова обращался — на сей раз не в слова, а в кровь или краску, и эта краска хлынула на Простачка, он захлебнулся в горячей соленой влаге, ему нечем было дышать, он распахнул рот в немом крике...
Назови себя, — проревел голос в его голове.
И в ответ, быстрее, чем Простачок успел задуматься, мелькнуло имя.
А потом Летящая Птица дернула его за плечи, утаскивая в темноту юрты, и все закончилось.
* * *
Простачок вскочил, задыхаясь и глядя вокруг себя ошалевшими глазами. К нему склонилась чернокосая девочка с внимательным взглядом. Простачок схватил ее за руку, чтобы удостовериться, что она настоящая, а все, что он пережил только что — лишь сон. Дурной сон, навеянный монотонным гудением бубна и странной песней Айи, который, кстати, куда-то исчез.
Птица показалась ему ниже ростом, чем была. Она смотрела на него, будто чего-то ждала, но Простачок не понимал, чего именно. Наконец девочка не выдержала и с любопытством спросила:
— Ну? Какое оно?
— Какое оно... что? — растерялся Простачок.
— Твое новое имя. Ведь дух Монгун-тайги дал тебе новое имя? Ты теперь другой. Ты менялся, но слишком медленно. А дух завершил перемены. Так какое у тебя теперь имя?
Слово вспыхнуло в памяти и скользнуло на язык.
— Габриэль, — прошептал бывший Простачок. Засмеялся неизвестно чему и тут же оборвал смех, когда понял, что рука, которой он попытался закрыть глаза, какая-то не такая. Чересчур ладная. Габриэль посмотрел на свои пальцы, ошарашено глянул на Птицу и бросился к выходу из юрты. Откинув в сторону шкуру, Габриэль выбежал на мороз, захлебнулся им и остановился, диким взглядом стараясь охватить все многоцветие мира — темную зелень елей, бледное золото зимнего солнца, нежно-розовые полосы на небе, живой яростный рыжий цвет пламени, возле которого грелись Айя и Брудвар. Охотник и шаман подняли головы одновременно, но прочитать по их взглядам что-либо было невозможно.
Габриэль добежал до ведра с рыбой, где оставалось еще немного воды. Упав на колени, он заглянул в него — и встретился с глазами отражения, которое никак не могло ему принадлежать. У отражения были взлохмаченные каштановые волосы, длинный тонкий нос и огромные испуганные глаза, отливающие синевой. А еще щедрая россыпь веснушек на носу и несколько родинок на щеках. Отражение было человеческим.
Никак не гномьим.
Габриэль бескостно сполз на утоптанный снег возле ведра и лег, раскинув руки и глядя в сиреневый пух облаков, неспешно уплывающих на восток. Подошел Брудвар, склонился над юношей, внимательно осмотрел его и хмыкнул. Потом перешагнул и зашагал к юрте, оглянувшись лишь раз — сказал принести воды для чая. И уж явно не шаману он это приказал.
Но Габриэль сумел подняться еще нескоро.