Реакции [Любимый Identity V]

Ты редкостный дар, я - лгун и предатель,
И, прости, - неудач указатель,
Все мои мысли только о тебе,
Но думала ли ты также обо мне? Boy in Space

Глубокая ночь. Белое гусиное перо тихо скрипит в руках темного силуэта, что отражается в окне отчётливым пятном на фоне тусклого света тающей свечи. Белый, застывающий, горячий парафин медленно сползает вниз, будто слезы, и падает на бумагу, от чего чернила становятся расплывчатыми и бледными. Остановившись от бесполезного правописания и попыток красиво вывести буквы, парень выпрямляется на стуле и перечитывает свои мысли, через пару мгновений с отвращением сжав бумагу в острый комок и бросив ее в темноту, где та глухо ударилась о рамку картины, стоящей на полу. Каждое слово в этом письме казалось фальшивым, все происходящее - неправильным, словно его самого заколдовали, наделили непонятным чувством и так дурной разум и управляют дистанционно. Дезольнье замирал, в очередной раз ловя себя на мысли о том, что он охотник, но понимал, что как только он вернётся в поместье Олетуса и услышит там запах знакомых духов, будет готов упасть перед ней на колени и проткнуть свое сердце, если она об этом попросит. Эта мысль ужасала, но, казалось, была похожа на истину: он уже не был уверен, был ли от нее зависим, или это была та любовь, которая кажется острой, как ёжик, но способна спрятать свои иголки, если к ней привыкнуть?.. А что, если эти иголки могут распять тело и больше никогда не отпустят, причиняя только боль, и вечно питаясь сладкой кровью того, кого отвергла судьба?

"Что со мной?"

Парень встаёт со стула, отбросив в сторону длинные, белоснежные волосы, собранные в низкий, почти неощутимый хвост, замирает у окна и прикладывает ладонь к глазам, массируя уставшие веки. Они кажутся почти сухими, в горле пересохло, но последнее, о чем он сейчас думал - о собственных нуждах. Лунный свет успокаивающе гладил бледное лицо и падал на ресницы, вызывая лёгкий блеск и мерцание, от чего казалось, что в зрачки бьёт белый свет, но это было очередной обманкой, иллюзией.. второй иллюзией жизни, где первой была слабая Т/И. Он винил себя, заставлял всеми силами включить разум, думать головой, а не сердцем, которое упрямо ныло, ощущая ее недалеко от себя и требуя ее рук, ее касаний, ее поцелуев, ее улыбки.. Но как сложно жить, когда полюбившийся человек никогда не улыбнется в ответ, а будет снова убегать, оставив наедине с собственным горем. Он устал, как же он устал. И ни один человек из знакомого окружения не мог убедить его в обратном и вернуть в суровую реальность, где тот обязан поймать эту девушку любой ценой. Бледные пальцы мелко дрожали, замирая на переносице, когда Джозеф открывает голубые глаза, подняв голову и глядя в оранжевое небо, укутанное плотными облаками и то, как вдали сверкнула молния, намекая на скорый звук грома. По стеклу побежали холодные капли воды, делая мутным ночной пейзаж. Казалось, что от всех мыслей, от которых он сейчас мучался и от безысходности, даже сам бог где то в небесах проронил слезы.

Игнорируя появившуюся головную боль, Дезольнье идёт к дивану, опустившись на мягкие подушки и закрыв глаза, медленно сползает на его поверхность, слабо ощущая, как тусклый свет падает на его лицо. Что с ним происходит тот сам не знал. Просто чувство конца и отчаяния никак не могло его покинуть, но если раньше оно было приправлено гневом, то сейчас в душе была непрекращающаяся пустота, лишающая жизни глаза, речь, жесты, почерк.. а потом уже и тело, превратив безвольный силуэт фотографа в ходячего призрака, существующего только потому, что смерть - слишком страшно и непредсказуемо. Неужели в аду может быть хуже? Неужели какая то боль в принципе может оказаться хуже?

Француз открывает глаза, глядя в пол, в одну неизведанную темную точку, не моргая, и словно одним своим видом представляя оживший труп. В его памяти вновь всплывал момент из поместья, где он бежал за очередной куклой, цепляющиеся за жизнь, как бабочка, наколотая на булавку, вознёс над ней тяжёлый меч, сверкнувший алым камнем на размытом, как под водой, солнечном свету, и.. остановился, пораженный мыслью о том, что не может убить ее. Остановился, потому что на секунду его рука онемела, а пальцы задрожали, словно бы он возносил тяжёлый металл, побывавший во многих телах.. над Клайдом. И когда он вспоминал ее согнутые, слегка дрожащие колени, вздымающуюся от учащенного дыхания грудь, каплю пота, стекающую по виску, волосы, длинным водопадом рассыпавшиеся по плечам и спине, и взгляд, в котором читался чистейший страх и отчаяние, ему казалось, что он в ту же секунду упал в собственных глазах, перестал существовать, что его душа была кем то застрелена, золотой пулей, которая остановилась в нем и пролила на землю густую, алую кровь, своим издевательским видом намекая на то, что он ничтожество. Ничтожество, что готово упасть на колени перед той, кому он должен вырвать глаза, разрезать плюшевые запястья и вырвать с корнем белоснежный плюш, сбросив на грязную землю. Словно бы он на секунду понял, каково быть на месте мусора, сражающегося за жизнь. Только теперь его жизнью была любовь.. не взаимная, горькая и мучительно сжигающая в мутном дыму, будто крапива. И этим смыслом оказалась не охотница, не женщина, с безупречной улыбкой и чарующим смехом, не королева и не первая красавица.. а душа, помещенная в жалкое тело куклы, в которое тот умудрился влюбиться. "Я хочу ее себе" - шептало сердце, но он понимал, что эта девушка никогда в своей жизни в здравом уме не примет его чувства, не скажет заветные слова, не поцелует, не утешит, и не вытащит из темноты. Она никогда не будет его. Поэтому она - наказание, которое убивает и лечит одновременно.

Дезольнье встаёт с места, проходя к столу и уронив голову на руки. Пальцы неосознанно сжали белоснежные, почти серебряные пряди волос, сверкнувшие на лунном свету отчетливыми, красивыми ниточками. Он не мог спать, не мог перестать думать о ней, и не мог вознести над ней меча. Самое страшное: этот парень не понимал, что ему делать дальше и как избавиться от ощущения собственной ненужности, что было так знакомо после смерти брата. Только теперь стоило хоронить собственную душу. Голос дрожал и почти терялся, когда Джозеф нахмурился, закрыв руками глаза и выдохнув всего несколько слов, прежде чем позволить последним секундам горения свечи пройти, и глазам сомкнуться в беспокойном сне:

"Боже мой, Клайд, какой же я идиот..."