13. Непозволительно близко
Сегодня я иду в школу как ни в чем не бывало.
Два первых урока - французский, потому что учитель по информатике уезжает на конференцию, а Борис Дмитриевич мило предлагает свою помощь, да еще и грозиться устроить проверучную в конце.
Зайдя в класс, я невольно ежусь от воспоминаний и натягиваю (по привычке) темно-зеленый свитер на черные брюки, и сажусь на первую парту. Прямо перед учительским столом. Putain. А все потому, что свободных мест больше нет! Я опоздала в школу на минут десять. Хорошо, что учителя пока нет в классе. Где он ходит, я даже не хочу знать.
Закидываю свою сумку на соседнее свободное место и сажусь ближе к окну, к горячей батареи. Аккуратно кладу ледяные тонкие пальцы на нее, замирая от мурашек и обжигающее приятного тепла. Прикрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать, а просто греть руки, пока они совсем не перестали выполнять команды.
Совсем неосознанно погружаюсь в моменты, которые здесь произошли с участием Бориса Дмитриевича. Тепло разливается не только по рукам, но и в самой глубине замерзшего сердца. Картинки и образы проплывают совсем быстро и неуловимо, словно мелкие рыбки в воде. Как бы я не хотела, в ручную поймать их очень сложно. В воспоминаниях учитель говорит своим красивым и завораживающим голосом, а аромат его одеколона и шампуня, в моем воображении, вновь ударяют в нос.
Но аромат оказывается и вне моего сознания, ведь совсем неожиданно для меня Борис Дмитриевич заходит в кабинет, легкой постопью добирается до учительского стола и, как мне кажется, достаточно спокойным взглядом окидывает класс, останавливаясь на мне. Я чувствую его взор своими слегка дрожащими плечами и покрасневшими щеками. Адреналин подскакивает в крови, и мне уже не верится, что вчера я прогуляла школу и вообще спала в кровати с учителем. Хочется, чтобы я всего-лишь уснула у себя после выпивки и проспала до самого вечера, но серая кофта в крафтовом пакете на стуле говорит об обратном: все это было, но сейчас, вероятнее всего, оно ничего не значит для мужчины напротив, на которого я не решаюсь поднимать глаза.
Долго я не могу держать руки на батарее, ведь они уже начинают сильно болеть. Буквально в эту же секунду, когда я думаю оторвать руки от источника тепла, Борис Дмитриевич тихо окликивает меня, будто мое <b>имя</b> ( неужели он его знает?!) запретно для произношения в обществе, но он все же рискует.
Тут же, как будто от испуга, я поворачиваюсь на него, держа немного обоженные руки на весу.
Несмотря на то, что в классе еще человек семь, но они сидят по отдельности и заняты своим делом, мужчина резко и бесшумно подсаживается ко мне, стараясь не смять мою сумку и пакет на соседнем стуле, и осматривает мои ладони.
Совсем легкое прикосновение, немая просьба повернуть их чуть ближе к нему, такое горячее и намного жгучее батареи, остается над самым запястьем невидимым шрамом от затушенной о кожу сигареты.
Но глаза поднять я не могу. Чуть развернув плечи к нему, я молча и траурно смотрю на свои руки, будто на них лежит пепел, который мне надо будет оплакивать ночью.
Борис Дмитриевич пытается заглянуть в мои глаза, слегка наклоняясь к моему лицу, находясь непозволительно близко и при этом все равно отстраненно.
В тот миг, когда его руки снова касаются моей правой ладони, я смотрю в глаза напротив: они устремлены на меня, будто ждали, что я так сделаю.
Я чувствую себя такой предсказуемой и слабой.
Мне кажется, в этих морщинках около глаз и длинных ресницах остается все та же жизнь и надежда, что играли на лице в подростковые годы. Но в синяках под этими прекрасными медово-зелеными очами таится вся усталость и грусть, порой становящиеся такими яркими, что их нельзя не заметить.
Я быстро кидаю взгляд на чуть приоткрытые пухлые губы, и в сознание врезается воспоминание, видимо забытой ночи: я уже их касалась, и они были со вкусом кофе.
Я от страха резко отдергиваюсь чуть назад, но, кажется, слишком далеко и слишком неожиданно.
- Ты обожгла руку? Тебе больно? - Но учитель все о своем. Он совсем не замечает моих размышляющих взглядов, блуждающих по его лицу.
-Нет-Нет, все в порядке.
Резким звуком, который вырывает из всех миров: размышлений, реальности, фантазии и сна, - раздается звонок, почти закладывает уши.
Одноклассники огромной ревущей толпой бегут в столовую, и, по собственному наблюдению, вернутся только после десяти минут от урока.
Мужчина рядом не двигается с места и так же смотрит то на мои ладони, которые стали менее красными, то мне в глаза.
Я чувствую между нами просто океан недосказанности, который, вероятнее всего, нам не суждено пересечь.
Кажется, что вот-вот кто-то из нас заговорит о прошедшем, что сорвутся с губ заветные слова "зеленого света", но горит только красный. Он не только закрывает рот, но и огромным знаком располагается во взгляде мужчины.
Мое сердце колотится сильнее, чем шестеренки в громко тикающих хороший часах на руке Бориса Дмитриевича.
-Знаешь...- Мы начинаем одновременно говорить и от этого становится неловко, но спокойно.
- Я хотел поговорить с тобой...на чистоту, - продолжает учитель своим привычно-бархатистым низким голосом, в котором утопаешь, словно в горячей карамели.
Вдруг врывается в кабинет женщина, запыхавшаяся от беготни, и громко произносит имя мужчины.
Тот медленно, видно без желания, откидывает свою голову к ней, слегка колыша кудряшки, не отворачивая корпус от меня. Бросает на нее пренебрежительный, уставший взгляд и шумно вздыхает. Библиотекарша кривит взволнованно-плаксивую мордочку, словно щенка обижают, и трясёт подбородком, а в месте с ним и свою темную челочку.
Я даже не хочу знать, что произошло между ними, главное - чтобы не из-за меня.