Пылинки в Луче Рассвета

Твердость, прозвучавшая в голосе Рии, была как вспышка молнии в гнетущей темноте. Она осветила не только ее решимость, но и бездну, в которой они оказались. Знание о "Паноптикуме" – системе наблюдения Вейса – висело в воздухе тяжелее больничного запаха антисептика. Клиника больше не была убежищем; она стала стеклянным террариумом, а они – экспонатами под прицелом невидимых глаз.

Рафаэль молча вставил кристаллический накопитель с расшифрованными данными в защищенный портативный компьютер (приобретенный через сомнительные каналы за последние бессонные часы). На экране замелькали схемы, неврологические карты, формулы. Не медицинские записи – инструкция по эксплуатации человеческого существа.

"Вот 'Паноптикум', – Рафаэль указал на сложную сетевую диаграмму, уходящую в безымянные серверные кластеры. – Децентрализованный. Автономные узлы. Уничтожить центр невозможно – его нет. Каждый медальон, каждый имплантированный сенсор у его... 'подопечных'... это глаз и ухо. Данные стекаются, анализируются ИИ, фильтруются. И самое страшное..." Он увеличил фрагмент кода. "...он не только принимает. Он может *транслировать*. Слабые импульсы. Внушения. Особенно в моменты уязвимости – боль, паника, медикаментозный сон."

Ксавье смотрел на экран, его лицо было каменной маской, но Рия чувствовала, как напряглась его рука, все еще держащая ее пальцы. "Он может влиять на нее? На ее состояние?"

"Теоретически – да, – ответил Рафаэль мрачно. – Нейронные паттерны, спровоцированные 'Фениксом'... они как открытый порт. Заблокировать полностью невозможно без... фатального повреждения системы. А это..." Он не договорил. Уничтожение системы означало уничтожение Рии.

"Значит, он знает, что мы знаем. И знает, что мы здесь, – прошептала Рия. Ее взгляд невольно метнулся к камере в углу, давно "отключенной". Или нет? – Знает каждое наше слово."

"Не обязательно в реальном времени, – поправил Рафаэль. – Данные копятся, передаются пачками, маскируются под легитимный трафик. Но да. Он видит картину. Знает о встрече с Леной. Знает о расшифровке." Он закрыл ноутбук. "Наше единственное преимущество – он не знает *всех* наших следующих шагов. Пока мы действуем быстро и непредсказуемо."

План созревал в мучительном молчании, прерываемом только звуками клиники. Бежать? Рия была слишком слаба. Скрываться? "Паноптикум" делал любую тень иллюзорной. Оставалось одно – контр-игра. Использовать себя как приманку, чтобы выманить Вейса или его ключевых агентов. Риск был запредельным, почти самоубийственным.

"Нужно спровоцировать 'событие', – сказал Ксавье, его голос был хриплым от напряжения. – Что-то, что заставит его систему зафиксировать аномально сильный выброс. Что-то, что он не сможет проигнорировать. Что заставит его лично или его 'Фурий' проявиться."

"Смерть?" – мрачно пошутил Рафаэль, но в его глазах не было юмора.

"Жизнь, – неожиданно сказала Рия. Все посмотрели на нее. Она сидела, опершись на подушки, ее серебристые волосы рассыпались по плечам, серые глаза горели странным внутренним светом. "Он хочет мой финальный импульс? Пусть увидит, как ярко я могу гореть *сейчас*. Не в агонии. В... любви. В ярости. В абсолютном, бескомпромиссном отрицании его власти."

Идея была безумной. Рискованной. Поэтичной. Им нужно было создать спектакль. Не на сцене академии. Здесь, в больничной палате, ставшей клеткой. Спектакль эмоций такой силы, чтобы сигнал прожёг все фильтры "Паноптикума". Играть нужно было по-настоящему. Рия – свою ярость и свою любовь. Ксавье – свою преданность до безумия. Рафаэль – свою боль и свою решимость искупить вину.

"Это может убить тебя, Рия, – прошептал Ксавье, его голос дрогнул. – Такой накал..."

"А его бездействие убьет меня наверняка, – ответила она просто. – И всех нас. Я выбираю огонь." Она посмотрела на него, и в ее взгляде была просьба. Не останавливать. Помочь. Сгореть вместе.

Ксавье закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них была только обреченная решимость. Он кивнул. "Хорошо. Гори."

Рафаэль наблюдал за этим немым обменом. Ревность, горечь, вина клокотали в нем. Но и восхищение. И надежда. "Я – ключ, – сказал он хрипло. – Моя связь с тобой... резонирует. Если я... если я вложу в это все..." Он не договорил. Вложить что? Ненависть к Вейсу? Боль от предательства? Или ту странную, искаженную привязанность, которую он испытывал к Рие? "Это усилит сигнал. Сделает его неотразимым."

Подготовка была лихорадочной и тихой. Рафаэль настроил портативный сканер на выявление любых подозрительных сигналов (крохи знаний, оставшиеся от "Феникса"). Ксавье проинспектировал комнату, заложив единственную дверь тяжелым шкафом – примитивно, но на время задержит. Рия сосредоточилась, собирая силы, копаясь в памяти, вызывая образы – больницы, страха, гнева... и Ксавье. Его лицо. Его голос. Его признание. Его любовь как единственный маяк.

Они начали на закате. Первым заговорил Рафаэль, его голос, обычно насмешливый или циничный, звучал с непривычной, хриплой искренностью. Он говорил о Вейсе. О своем детстве в золотой клетке "Феникса". О моменте, когда он увидел изнанку – боль детей, цинизм экспериментов, холодный взгляд Вейса на Рию как на "объект S-7". Он говорил о своем побеге. О страхе. О ненависти к себе. К Вейсу. Ко всему миру, который позволил этому случиться. Его слова были ядом и исповедью, они лились потоком, наполняя комнату токсичной энергией отчаяния и ярости. Рия слушала, ее сердце сжималось от боли за него, от гнева за себя, за всех жертв. Она видела, как Рафаэль смотрит на нее, и в его розовых глазах была немыслимая мука вины и... что-то еще, темное и требовательное, связь, которую Вейс взращивал годами.

Затем Ксавье. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было как удар молота. Он говорил о своей любви. Не о красивых чувствах, а о яростной, всепоглощающей потребности защитить. О страхе потерять ее каждую секунду. О темной ярости, которая поднималась в нем при мысли о Вейсе, о желании разорвать его руками. Он говорил о ее силе, ее свете, ее упрямстве. О том, что даже если ее солнце – с шипом, оно прекрасно. Что он примет ее любую – живую, умирающую, орудие, человека. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, голубые глаза горели адским пламенем обреченной преданности. Он взял ее лицо в руки, его пальцы дрожали. "Ты не его, Рия. Ты – моя. Моя до последнего вздоха. Моя до последней искры. И если он придет за тобой, он пройдет через меня. И я возьму его с собой в ад."

Рия сломалась. Волна эмоций – ярости за Рафаэля, безумной любви к Ксавье, животного страха, абсолютного отрицания своей участи как "батарейки" – накрыла ее с головой. Она закричала. Не от боли, а от немыслимого накала чувств, которые разрывали ее изнутри. Слезы хлынули ручьем, ее тело сотрясали рыдания, смешанные с криком отрицания. "НЕТ! Я НЕ ЕГО! Я НЕ АРТЕФАКТ! Я РИЯ! Я ЖИВАЯ! И Я НЕНАВИЖУ ЕГО! НЕНАВИЖУ!" Она металась на койке, хватая ртом воздух, ее сердце колотилось как бешеное, монитор зашкаливал, подавая пронзительные сигналы тревоги. Она чувствовала, как знакомое лезвие боли вонзается в грудь, но это было ничто по сравнению с эмоциональным ураганом. Она видела лица Ксавье и Рафаэля – искаженные болью за нее, яростью к Вейсу, отчаянной решимостью. Связь между ними троими в этот момент была почти физической, током высокого напряжения, пронизывающим комнату.

Рафаэль смотрел на сканер. Экран пылал алыми предупреждениями. "Сигнал... он запредельный! – прошипел он. – "Паноптикум" должен быть в эпилепсии! Он не может это пропустить!"

Именно в этот момент, на пике их безумия, когда крик Рии достиг крещендо, а сигналы монитора слились в непрерывный вой, дверь палаты... тихо открылась. Не взломали. Не вышибли. Она просто отворилась, словно тяжелый шкаф был призраком. На пороге стояла "сестра Лира". Безупречная. Спокойная. В белом халате. С медицинским столиком. На нем – шприц.

Ее карие глаза безмятежно скользнули по сцене: Рия, бьющаяся в истерике на койке; Ксавье, прижимающий ее, его лицо искажено яростью и страхом; Рафаэль, застывший у сканера, с лицом, как у приговоренного. Ни тени удивления. Только холодная профессиональная оценка.

"Мисс Солас, – ее голос был медовым, как всегда. – Ваши показатели критичны. Вам необходим седативный препарат. Для вашего же блага." Она катила столик к койке, ее движения были плавными, неспешными. Шприц блестел в тусклом свете.

Ксавье встал, заслонив Рию. Его тело излучало угрозу. "Не подходите."

"Сестра Лира" мягко улыбнулась. "Мистер Ксавье, вы мешаете оказать помощь пациентке. Отойдите, пожалуйста. Или я вызову охрану." Ее рука потянулась к шприцу.

Рия, сквозь пелену слез и боли, увидела это. Не просто шприц. На лацкане халата "сестры", чуть отогнувшемся при движении, снова блеснул серебряный краешек. Солнце. С шипом. И в глазах женщины не было заботы. Там было спокойное ожидание выполнения приказа.

"НЕТ!" – закричала Рия, инстинктивно отползая. Ярость смешалась с животным страхом. Этот шприц... что в нем? Успокоительное? Или катализатор? Яд? Препарат, который выведет ее на нужный Вейсу "пик"?

Ксавье бросился вперед, не к "сестре", а к столику, чтобы выбить шприц. Рафаэль метнулся наперерез, возможно, чтобы остановить его, возможно, чтобы помочь. Хаос.

"Сестра Лира" действовала молниеносно. Не для защиты. Она просто... уколола. Не Ксавье. Не Рафаэля. Себя? Нет. Шприц с содержимым был резко, с профессиональным движением, введен в ближайшую внутривенную капельницу, подключенную к Рие.

Холодная волна мгновенно разлилась по вене Рии. Не боль. Не успокоение. Пустота. Оглушающая, всепоглощающая пустота. Ее ярость, ее любовь, ее страх – все смолкло. Как будто кто-то выключил свет в ее душе. Эмоциональный ураган стих в одно мгновение. Она лежала, уставясь в потолок, чувствуя только слабое биение сердца и ледяное безразличие. Монитор успокоился, показывая ровную, почти смертельную линию.

"Что... что вы сделали?" – прорычал Ксавье, застыв в шоке.

"Сестра Лира" отступила на шаг, ее лицо было бесстрастным. "Стабилизировала. По указаниям доктора Вейса. Пациентке необходим покой. А вам, джентльмены, – ее взгляд скользнул по Ксавье и Рафаэлю, – стоит последовать ее примеру. Игра окончена. Сигнал погашен." Она кивнула им с ледяной вежливостью и вышла, оставив дверь открытой.

В палате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только монотонным бип-бип монитора. Рия лежала, не в силах пошевельнуться, не в силах чувствовать. Она видела потолок. Слышала прерывистое дыхание Ксавье рядом. Видела, как Рафаэль в ужасе смотрит на опустевшую капельницу.

Но внутри была только пустыня. Пустыня и ледяное знание. Вейс не просто наблюдал. Он контролировал. Он мог погасить ее солнце одним движением своей "Фурии". Их спектакль ярости и любви был замечен. И немедленно остановлен. Его ответ был прост и ужасен: *Ты не хозяйка своего огня, Серебристая Тень. Ты – лампа. И я решаю, когда она горит, а когда – гаснет.*

Ксавье рухнул на колени у койки, его голова упала на край матраса рядом с ее бессильной рукой. Его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Рафаэль стоял, сжав кулаки, глядя в пустоту открытой двери, за которой таился весь ужас "Паноптикума". В его розовых глазах не было больше решимости. Только бесконечная, всепоглощающая тьма поражения.

Рия смотрела в потолок. Ее солнце было погашено. Но в ледяной пустоте, куда не мог проникнуть даже Вейс, тлела одна, крошечная искра. Искра абсолютной, немой ненависти. И она знала: пока эта искра жива, игра не окончена. Она просто вступила в самую темную фазу. Фазу немого противостояния во тьме Паноптикума.