Покой сквозь сновидение

Храм был тих. Такой тишины Чэнь Юнмин не знал – не звенящей и гулкой, как бывает в горах, не острой, как в ушах после взрыва. Эта тишина жила. Она дышала, как спящий зверь, пряталась в поросших мхом арках, в высоких, полупрозрачных куполах, в тени колонн, уходящих в небо. Воздух здесь был густым, почти вязким – не от пыли, а от чего-то неуловимого. Почтения, может. Или памяти.

Он стоял на границе священного зала, за спиной оставив одр, где теперь покоился Владыка Смерти. Ткань, укрывающая тело, колыхнулась от невидимого сквозняка, и Чэнь на мгновение почувствовал, как откуда-то снизу, будто из самого каменного пола, поднимается дрожь. Не опасная, не угрожающая. Напоминающая. Эта дрожь отзывалась в нём самом. В груди. В запястьях. В том месте между дыханием и мыслью, где зарождается память.

Чэнь с трудом различал, где заканчивается он, и где начинается прежний обитатель этого тела. Бог Жизни. Тот, кто вынес приговор и вонзил копьё. Хладнокровно, без тени сомнения.

И всё же внутри его что-то отказывалось принимать это. Он чувствовал себя не вершителем, а свидетелем. И уж точно не победителем.

Он медленно пересёк внутренний двор. Мрамор под босыми ступнями был холоден, как будто отказывался согреваться даже под светом тысячелетнего солнца. Над ним – купол, выточенный из светлого камня, а в его центре – отверстие, через которое проникал луч полуденного света. Он падал точно в сердце храма, где располагался древний круг символов, вырезанных ещё до начала времён.

Чэнь остановился на границе, не пересекая ее. В этом храме даже свет казался сакральным. Он не хотел осквернять его своим присутствием. Его дыхание было ровным, но тяжёлым. Он чувствовал, как с каждой секундой, с каждым шагом от тела – всё больше и больше отдаляется от единственного, что казалось настоящим.

Праздник ждал его за пределами храма. Торжество. Ликующий народ. Боги, воздающие славу. Они жаждали увидеть победителя. Но сейчас, среди камня, тени и пепельного покоя, он знал: выйти – значит предать.

И всё же, шагнул вперёд.

Храм остался позади, будто сон. Мраморный одр, тень, тихо дышащая под покрывалом. Но мир не позволил ему долго задержаться в этой тишине.

Прошла ночь. Или день. Здесь, среди бессмертных, время ощущалось по-другому – как вода, которой больше некуда течь.

Сейчас он стоял на возвышении главной залы дворца Тиенхуан, подле трона из яшмы и светлого нефрита. Перед ним простирались ряды гостей – богов и полубогов, великих героев, жрецов и вестников – пришедших отпраздновать победу. Победу, которая, казалось, не радовала никого, кроме них самих.

Банкет сиял золотом. Багряные фонари висели под сводами, переливались в глазури чаш, отражались в ликах масок и драгоценных шелках. Музыка стекала по залу, как сладкое вино. Воздух был тяжёл от лотосов, благовоний, восторженных голосов. Всё жило. Всё гремело. Всё славило его – Цзюнь Мина, Верховного Бога Жизни.

Он сидел среди трона, и не мог дышать.

Рядом, на почётных местах, восседали прочие Владыки Небес: бог войны Юй Чжан, воплощение связанной мощи. По сюжету романа он был другом главного героя еще до вознесения. Высокий, с идеально выточенной фигурой, обладатель изогнутых бровей и глаз феникса цвета янтаря. Он смотрел на Цзюн Мина с нескрываемым почтением и гордостью. Лукавая богиня Весенних Ветров – Линь Яо – смеялась, наливая себе вино из нефритового кувшина. Богиня Памяти – Ци Мэй – не сводила с него глаз. И даже Старший Судья Небес, слепой старец Юй Бао, пришёл, опираясь на драконью трость.

Но он – Чэнь Юнмин, тот, кто оказался в теле Бога – чувствовал себя пустым сосудом среди огня.

— Бессмертные! — воскликнул кто-то из трибун. — Поднимем чашу за Цзюнь Мина, что избавил мир от безумия! От Линь Мо, павшего владыки Тьмы и Смерти!

И зал взорвался овацией.

Чэнь заставил себя улыбнуться. Поднял кубок. Сделал глоток.

Вино горчило, отдавая примесью слив и железа.

Линь Мо. Так его звали. Бог Смерти. Тот, кого он сам перенёс в храм. Тот, чьё лицо – бледное, прекрасное, измученное – всё ещё стояло у него перед глазами.

Он снова почувствовал, как дрожит его рука.

Праздник продолжался. Кланялись, говорили речи, смеялись. Музыканты на флейтах выводили гимн победы. Воины показывали сцены великой битвы. Танцовщицы в белом кружились, изображая, как сияющее копьё пронзает тьму.

Все радовались. Кроме него.

Тело Цзюнь Мина помнило это ликование, но душа Чэня – чужая душа – не могла разделить его. Он чувствовал, как будто ходит по костям, притворяясь живым. Всё было не для него. Не про него. И – не о нём.

Ци Мэй тихо подошла к его креслу, поклонилась.

— Господин, вы слишком бледны. Всё ли хорошо?

Он кивнул. По сюжету романа, Бога Жизни и эту неземной красоты женщину связывали довольно интимные отношения. Они были близки, но скрывали свои чувства, так что подобная реакция не вызвала бы подозрения. Но тем не менее,  Юнмин мысленно сделал у себя в голове заметку, что стоит быть на чеку, дабы случайно не проявить неуважение к богине.

Она смотрела пристально, долго. Будто в её взгляде была сила – видеть тех, кто прячется даже от себя.

— Память требует смирения, — сказала она. — Иного пути к ней нет.

И ушла.

Цзюн Мин остался один, среди ликования. И вдруг понял – он уже не может вернуться в тот храм. Не сейчас. Он был в мире, который приветствовал только победителя.

Не того, кто скорбел.

Его мысли неотступно возвращались вглубь древнего здания, к телу, которое он уложил на одр.

Его бог, которого он не знал. Его враг, которого он не ненавидел.

И Чэнь не мог избавиться от мысли, что кто-то другой должен был праздновать эту победу. Тот, чьи воспоминания вспыхнули в его голове, как искры над угасшим костром. Тот, кто называл Смерть не по имени, а проклятием. Кто мечтал об идеальном мире, где ни один лист не падал бы зря. Кто видел в темноте не равновесие, а уродство.

Но он был не тем. Он пришёл из другого мира, где смерть не была лишь концом, но и спасением. Где страдания, как ни странно, очищали. Где он сам бы, быть может, выбрал не копьё, а диалог. Он не был героем и уж точно не богом. Только человеком, оказавшимся не на своём месте – слишком живым, чтобы стать идеалом, и слишком чужим, чтобы забыть.

К нему подошла одна из богинь – юная, в венке из розовых лепестков. Она улыбалась искренне, восторженно, словно перед ней – легенда. Подняла бокал с золотистым нектаром.

— За Свет, — произнесла она. — За Тебя.

Он взял бокал. И понял, что не может пить.

Потому что в этот миг перед внутренним взором возникли не сияющие залы, не ликование толпы, а другой взгляд. Глубокий, тёмный, с искрой понимания. В нём не было победы. Только признание.

Он отвёл глаза. И почувствовал: память – не единственное, что осталось от того, кто жил в этом теле до него.

Он отошёл в сторону, туда, где тени были длиннее и где музыка звучала глухо, будто сквозь воду. Бокал остался нетронутым на мраморном парапете, а в горле стоял вкус крови – будто что-то внутри него не приняло этот праздник, отторгло его.

Толпа продолжала ликовать. Кто-то уже начал петь гимны, воспевая очищение, мир, рождение новой эпохи. В них звучали слова о победе над безумием, о триумфе порядка над хаосом. А ему всё это казалось издевкой. Тот, кого они оплакивали как угрозу, в его воспоминаниях – в тех, чужих, богожизненных – был действительно чудовищем. Безумным, испепеляющим, разрушающим само понятие закона. Но в последний миг... в тот самый миг, который остался с ним – он не был чудовищем.

Он был просто уставшим. Сломанным. Одиноким.

— Ты всё ещё здесь, — раздался голос позади.

Он обернулся. Перед ним стоял Юй Чжан с серебряной чашей в руке, в изумрудных доспехах, украшенных рунами, которых он не мог прочесть.

— Все надеялись, что ты заговоришь. Благословишь мир. Провозгласишь начало новой эры. Но ты молчишь, — продолжил тот, не приближаясь. — Почему?

Он не знал, что ответить.

— Я устал, — сказал он тихо.

Бог войны наклонил голову, будто вслушиваясь. Тишина между ними натянулась, как струна.

— Может быть, ты просто... помнишь слишком много.

Он хотел спросить – «о чём?». Но это означало выдать себя, поселить в голове бога мысль сомнения, а это сейчас было ни к чему. Праздник был не для него. Победа – не его.

Он стоял среди множества ликов, сияющих и вечных, и чувствовал, как внутри него гаснет свет.

Он не был одним из них. И, возможно, никогда не станет.

Цзюн Мин ушёл с террасы, не попрощавшись.

Коридоры храма были освещены мягким светом, будто сами стены помнили зарю и не хотели расставаться с её отблеском. Слуги склонялись в поклонах, но он проходил мимо, не замечая лиц. Воздух был тяжёлым – не жаром, а тем, что висело между камнями. Напоминанием.

Он не знал, куда идёт. Ноги сами вывели его вниз, всё ниже – туда, где не слышно ни гимнов, ни ликов. Где храм касался земли, и с ней – тишины.

В полумраке он остановился. Перед дверью. Той самой. Массивная плита была высечена из чёрного обсидиана. Здесь не было стражей. Только дыхание холода, медленное, как прилив.

Он открыл.

Внутри всё было неподвижно. Комната для мёртвого бога. Потолок терялся в темноте. Стены, гладкие, как зеркало, отражали одинокую фигуру на одре. Его.

Смерть.

Он лежал, как и прежде, на чистых, дорогих тканях, в покое, который казался почти священным. Волосы, черные как глубокая ночь, рассыпались по плечам. Лицо оставалось спокойным. Но в нём была какая-то зыбкость, будто даже смерть не могла до конца забрать его.

Чэнь подошёл ближе.

И остановился. Где-то в груди возникла дрожь – не страх, не вина. Что-то другое. Непозволительное. Слишком личное.

— Они празднуют, — прошептал он, не зная зачем. — Поют твоё имя, как проклятие.

Тот не ответил. Конечно.

Но в тишине этого зала ему казалось, что дыхание Смерти всё ещё витает в воздухе. Будто если бы он наклонился ближе – услышал бы.

Цзюнь Мин опустился на колени у подножия одра. Ткань покрывала бледное тело до груди, но ключицы оставались открыты – тонкие, словно вырезанные из лунного камня. Новый Владыка долго смотрел на них, как зачарованный. Ни капли крови. Ни следа былого безумия. Только покой.

Он не понимал, почему сердце сжимается. Почему хочется говорить, хотя молчание здесь – священнее молитвы. Он чувствовал, как в нём борются два дыхания: одно – ровное, чужое, впитавшее силу всего живого, другое – хрупкое, еле ощутимое, как эхо того, кого он убил, не приложив усилий.

— Почему тебя никто не оплакивает? — выдохнул он. — Почему ты... просто исчез?

В храме, где тело Смерти хранилось, не звучали слова. Ни один из богов не пришёл проститься. Ни один не поклонился павшему. Даже сам Верховный старец не проронил и слова о нём.

Потому что он был врагом, – снова чужая мысль, всплывшая из глубин разума. Не его. Того, кто был до него. Хранитель порядка, ненавидящий всё, что не подчиняется его воле. Для него Смерть была ошибкой. Угрозой. Слишком сильной, чтобы оставить, и слишком прекрасной, чтобы позволить миру поверить в её правду.

«Я убил тебя не потому, что ты пал, — прошептала память. — А потому, что я не мог принять твоё существование.»

Чэнь сжал пальцы. Всё внутри протестовало.

Это не был взгляд убийцы. Он видел это выражение – в тот миг, когда копьё вонзилось в грудь бога Смерти. Там не было ни злобы, ни страха. Только... усталость. И странное, почти нежное, принятие.

Он провёл рукой по лбу мёртвого, кончиками пальцев, осторожно, как если бы тот мог проснуться. Веки оставались закрыты, но кожа была чуть теплее, чем должна.

— Я не позволю тебе исчезнуть, — сказал он, и сам не до конца понял, кому именно адресовал эти слова.

Комната не ответила.

Но тьма сжалась ближе. И в её безмолвии звучало что-то неживое. Что-то, что всё ещё помнило его имя.