Покой сквозь сновидение

Боль. Свет. Безмолвие.

Он был пустотой – и внезапно стал переполнен до края. Каждая жилка, каждая косточка, каждая мысль отозвались оглушающим эхом, будто он стал гулким сосудом, наполненным сияющим громом. Не было ни кожи, ни костей – было что-то иное, огромное, чужое, и в то же время до странного знакомое.

А потом – взрыв.

Золотой разлом прошёл по воздуху, будто само небо треснуло от напряжения. Свет вспыхнул так ярко, что, казалось, ослеп даже сам воздух. Всполохи прорвали тишину, ударили в самое сердце мира и вытянулись в копьё. Оно не летело – оно рушилось, как метеор, раскалывая всё на пути. Ослепляющее, с сиянием солнца, которого никто не видел столетиями.

И тогда он увидел Его.

Линь Мо – величественный, изнурённый, почти прозрачный. Будто ночь, выточенная изо льда. Высокий рост, тонкая шея, руки, опущенные вдоль тела. Волосы – словно потоки чернил – касались земли. Он не отпрянул. Не шевельнулся. Принял удар. Как будто ждал. В следующую секунду копьё вонзилось в его грудь, свет разорвал его насквозь, и всё вокруг замерло. Чэнь смотрел на это – глазами, не своими. Он ощущал тяжесть длинного шелкового одеяния, жар собственной мощи, доносящейся из каждой поры. Но при этом – паническую ясность, с которой разум отказывался верить.

«Это не я», – прозвучало где-то глубоко, на подкорке сознания.

Но тело стояло прямо. Рука, державшая копьё.. дрожала. Или уже опустилась? Сложно было понять – всё растворялось в сиянии. Он смотрел, как Бог Смерти умирает и не мог отвести взгляда. Это был момент, которого не было в книге. Или был, но сухо, безобразно, несправедливо кратко. Там Бог Жизни «уничтожил зло, пронзив его светом». Победа. Развязка. Хэппи-энд. Всё красиво. А здесь.. не было ни красоты, ни победы, только трагедия, разворачивающаяся в золотом свете. Он стоял прямо, но внутри всё опустело. Владыка Смерти медленно опустился на колени. Длинные волосы соскользнули с плеч вперёд, скрывая лицо, пальцы едва коснулись земли. Из раны на груди вытекала не кровь – густая, вязкая тьма. Но она не дымилась, не клокотала, просто ускользала, как последняя тень под утренним солнцем. На лице, даже сквозь тьму и боль, оставалось странное выражение. Не страх, не ненависть – печаль и... освобождение. В этот миг Чэнь понял: это не была победа. Это была жертва. Не изгнание зла, а конец целой эпохи. Мир вокруг замер. Осколки света падали с неба, как пепельный снег. Всё было до невыносимого тихо. Даже сердце внутри него перестало биться в ритме.

Он хотел отвести взгляд — не мог.

Он гнал это прочь – но образ уже прирос к его разуму.

Чэнь сделал шаг, затем еще, и каждый отдавался в пространстве, будто оно само прислушивалось. Свет ещё не рассеялся, но уже терял свою жгучую силу. Остались отблески, как после грозы на закате, когда небо выцветает, а всё вокруг кажется покрытым тонкой плёнкой золота. Смерть стояла на коленях, не двигаясь. Он был красив. Не той красотой, которую описывают в книгах, не совершенной и сияющей, а глубокой, пугающей, трагической. Лицо его было спокойно, но в этом спокойствии читалось всё: вековая усталость, прощение, безмолвный укор. Светлое божество остановилось, глядя на него. Молча, почти не дыша. Он чувствовал, как тело – чужое, божественное – хочет отвернуться. Уйти. Воспринять случившееся как завершённый акт. Но его собственное «я» противилось. Сжималось внутри, словно зверь, которого загнали в угол. Он не мог, не мог смотреть и не чувствовать. Склонившись, он приблизился, будто бы даже не по своей воле. Протянул руку, коснулся щеки – прохладной, как утренняя роса, но ещё живой. Ещё... настоящей. Губы Бога Тьмы чуть дрогнули. Почти незаметно. Веки чуть приподнялись, и в следующий миг Чэнь Юнмин увидел глаза, которые казались бездонными. Не мёртвыми – наоборот. Полными жизни, той, что не кричит, не требует, а просто... есть. Настоящей. И тогда, будто тень пробежала внутри, он вспомнил.

Это было как удар изнутри.

Сначала – звук. Звон клинков, не похожий ни на один земной металл. Потом – запах крови. Жгучий, пряный, древний. Крики, рев, искажённые голоса, шёпоты, которые звали, умоляли, проклинали. И посреди этого – Он. Бог Смерти. Но  не тот, что стоял перед ним сейчас. Тогда – живой, сильный. С разметанными волосами, в черно-серебряной броне, с глазами, в которых пылали звёзды. Он не был чудовищем. Он был неостановимым потоком. Уничтожающим, сокрушающим – да. Но не ради разрушения. Ради чего-то большего. Мир рушился. Нарушен был баланс. Что-то толкнуло Линь Мо за грань. Безумие, да, но и отчаяние.

Чэнь отшатнулся. Воздух был тяжёлым, как вода. Он опустился на колени рядом, коснулся лба Смерти, дрожащими пальцами. Хотел что-то сказать – не смог.

Слов не хватало.

Где-то в груди что-то рвалось наружу – не крик, не рыдание, а именно знание. Знание утраты, которую нельзя обратить. Которую невозможно объяснить.

Его губы дрогнули. Он прошептал:

– Почему ты.. – «почему ты не сопротивлялся?».

Мир вокруг начал меняться. Свет стал блекнуть. От копья не осталось и следа, лишь рана. И тень, которая ползла по камням, растекалась, растворялась, словно умирал не только бог – но и его время.. Он не мог оставить его здесь. Не так. И тогда он вспомнил. Храм. Единственный в этом мире. Место, где даже божества склоняли головы. Где мертвое не истлевало, а спало. Где святость пронизывала воздух настолько, что даже тело сохранялось. Где остатки души могли... ждать. Не воскресения. Не спасения.

Просто – тишины. Покоя.

Он знал, что не может оставить его здесь. На этом поле света и пепла. Это было бы предательством. Юнмин  подхватил безжизненное тело. Ткани струились сквозь пальцы, волосы касались запястий. Оно было легким. Неестественно. Будто уже начинало рассыпаться. Но пока – нет. Ещё нет. Бог бежал, не чувствуя земли под ногами. Умирающий в его руках был невесомым, но присутствие его – всепоглощающе тяжким. Мир вокруг будто дышал вместе с ним: с каждой неровной тенью, с каждым дрожанием света, с каждым шагом. Он приближался к Святилищу, и сердце отзывалось дрожью – не от страха, а от памяти, едва различимой, как след на поверхности воды. Здесь не было тропы, но ноги сами знали путь. Все вокруг дышало старинной тишиной, древней и живой. Храм предстал, как мираж, растущий из мраморного тумана. Но чем ближе он подходил, тем больше становилось понятно – это не здание. Это был... сосуд. Плод мира, раскрытый в камне. Высокие арки поднимались, будто раскрытые крылья богов. Колонны – живые, иссеченные письменами, источали едва уловимое сияние, как отблеск молнии, застывшей во времени. Стены состояли из полупрозрачного минерала, переливавшегося при каждом дыхании ветра. Свет входил в них и больше не выходил. Он оставался, блуждал, растворялся, создавая ощущение вечного рассвета внутри. Здесь не было ни окон, ни дверей, только порог – гладкий каменный круг, обозначающий границу между миром смертных и тем, что вне его. Он вошёл и воздух изменился. Здесь не было ветра, но всё двигалось. Ткани на стенах колыхались, как от дыхания. Голос не отозвался бы эхом – здесь нельзя было кричать. Это было место тишины, в которой умирали и спали боги. Он шёл по проходу, узкому, как между рёбер. На плечах – тело, лёгкое, как перо. Он не думал, куда идёт. Просто знал. Вдоль стен – саркофаги, как ложа, как колыбели. На каждом был знак. Бог Лесов, Бог Огня, Бог Времени, Бог Вод... Лики, забытые людьми, но ещё живые в этих каменных снах. Они не были мёртвы. Они были... уснувшими. Только теперь он понял, что это место – не храм. Это сон богов. Их последнее прибежище.

Когда Юнмин пересёк край главного зала, в его ушах звякнул невидимый колокол. Мир затих. Воздух стал плотным, наполненным запахом, которому невозможно было дать точное определение. Аромат благовоний, крови, дождя на пепле. Запах времени. Пол под ногами был из светло-золотого камня с вкраплениями чёрного – будто в ткань мрамора вплели прах древних. Стены сходились к куполу, в котором горело небо, пойманное в вечный круг. Свет не падал сверху – он поднимался снизу, как из глубины мира. В центре возвышался Смертный Одр – простая, без украшений, но совершенная в пропорциях платформа из чёрного оникса и серебра. Он знал её. Она снилась ему, прежде чем он прочёл об этом. Холодная, неподвижная, как дыхание перед последним словом. Чэнь подошёл. Колени дрожали, как у ребёнка. Он опустил тело Линь Мо на ложе, осторожно, с благоговением. Не как победитель – как кающийся. Как тот, кто принёс то, что не имел права уносить. Его ладони всё ещё ощущали вес – лёгкий, почти призрачный. Волосы Божества Смерти рассыпались по камню, как потускневшее серебро. Руки остались сложенными на груди. Глаза закрыты, но губы всё ещё хранили след тихой мысли.

И тут... что-то внутри него дрогнуло.

Он увидел вспышку. Резкую, горячую. Крик – не свой. Вой, за которым стоял весь мир. Пламя, раздирающее горизонт. Чэнь, нет, Цзюн Мин стоял – весь в белом, в броне, сплетённой из света и огня, ослепительный, как рассвет, который никогда не знает сумерек. Он – Бог Жизни. Перед ним – Смерть. Почти человек, почти божество. Почти. Он стоял на обломках павших миров, и всё в его облике кричало о безумии. Распущенные волосы, чёрные, как ночь, хлестали по плечам. Глаза – два мёртвых озера, в которых погасли звёзды. Он смеялся. Не от радости – от разложения. Он больше не чувствовал граней. Он наслаждался агонией. За его спиной рушились деревни. Люди не умирали – их души расплывались, оставались навечно между мирами, запертые в телах, неспособные уйти. Земля трещала, а трава чернела под его шагами. Время откатывалось, как пульс без ритма. Дети старели, не родившись. Любовь оборачивалась страхом, потому что Смерть забыла, кем была. И он – Владыка Жизни – не видел больше в нём ничего, кроме скверны. Он не скорбел. Не колебался. Он шёл вперёд, как поток света, как очищение. С его пальцев стекали капли сияния. На губах – спокойствие. Ни молитвы, ни прощения. Он не искал надежды – он нёс приговор.

— Ты был ошибкой, – сказал он тогда. — Я не могу позволить тебе жить.

Линь Мо поднял глаза. В них была боль – но она тонула в безумии. Он не просил пощады. Он не знал, что это. Копьё возникло в руке Верховного Бога, ослепительное, как сама суть существования. Не творение – оружие. Оно не было прощением. Это был суд. Последний. Он метнул его без колебания. Не из ненависти, из принципа. Свет пронзил мрак, и мир содрогнулся.

Это.. память?

Не его.

Она обрушилась на него, как ледяной поток, скользящий по внутренностям. Он уже видел это – нет, Он видел это. Не Чэнь. Тот, кто был до него. Прежний владелец этого тела. Настоящий Бог Жизни - Цзюн Мин. Перед ним стоял Владыка Смерти. Но не тот, которого Чэнь коснулся с состраданием. Нет. Перед тем Божеством стояло существо, которое он считал ошибкой. Уродством. Сломанным механизмом мироздания, вышедшим из-под контроля.

— Ты – не равный мне, — раздавался голос в голове. Его голос, но чужой. Холодный. Высокомерный. Без следа сомнения. — Ты – сбой. Порча. И я тебя очищу.

Образ Смерти был иным: не безмолвно прекрасный, как сейчас, а искажённый, исступлённый. Его смех – сорванный, хриплый. Его движения – рваные, хаотичные. Он уничтожал не из злобы, а потому что не мог иначе. Словно треснул внутри. Словно сама суть ускользала из пальцев. И Жизнь не пытался понять. Он презирал. Он не видел трагедии – видел только угрозу.

— Ты отравляешь всё, к чему прикасаешься. Души блуждают, разум гниёт. Любовь становится страхом, а время – язвой. Ты исказил законы. Тебя нельзя простить.

Он помнил, как шагал по выжженной земле, где ничто не росло. Как смотрел на Смерть с высоты света, не как на врага – как на недочёт, который нужно исправить и не чувствовал ничего. Чэнь отшатнулся, выдохнув. Сердце билось, как у загнанного зверя. Он сидел рядом с этим телом, с этим замершим лицом, и знал: совсем недавно этими руками его убили – и не дрогнули. Он не мог дышать.

— Как ты мог... — прошептал он, но сам не понял, кому обращается.

К Смерти?

К Себе?

К тому, кто был до него?

Он посмотрел на лицо павшего бога. Сейчас в нём не было безумия. Только тишина. И, может быть, усталость. Чэнь знал – это не было чудовищем. Это было существом, которое слишком долго жило без конца. Которое не выдержало одиночества. А Бог Жизни... тот, прежний... даже не попытался понять. Он не сомневался. Он уничтожил – потому что так велит порядок. И Чэнь почувствовал, как что-то внутри сжалось. Как будто в этом теле он стал свидетелем не победы... а утраты.