- 6 -
Инна привела его в зал, где пожилые леди и джентльмены учили подростков танцевать невероятный танец: задорный, вызывающий, нахальный, дерзкий и сексуальный — и это при том, что партнёры вообще не были в паре, а дрыгались как хотели, и поодиночке, и парами, и группами. В этом танце не было ни мужчин, ни женщин, ни ведущих, ни ведомых. Все были равноценны и равнозначны, одновременно и свободны, и связаны с другими.
— Это фруг-данс, — сказала Инна. — Один из наиболее знаменитых танцев начальных годов самой великой эпохи в истории человечества — эпохи хиппи. Идеи всего, что есть сейчас, рождены именно в шестидесятые прошлого века: и музыка, и танцы, и кино, и литература, и наука, и политика, и социальные отношения. Ничто так сильно не меняло мир, как тот период. Даже самая жестокая и чудовищная война оказала меньшее влияние, чем время хиппи. Конечно, соответствующие накопления делались задолго до него, но оголтелое ханжество и стремление откатить социум назад, к средневековью, запреты и скованность пятидесятых подействовали, как попытка заткнуть клапан парового котла. Нельзя было загнать в убогие рамки общество, большинство которого в недавнем прошлом всё успешнее добивалось всеобщих избирательных прав, гендерного и расового равенства, да ещё жило в условиях свободной экономики. Произошёл Большой Социально-Культурный Взрыв, необратимо изменивший мир. И эти перемены прекрасны. — Инна улыбнулась и добавила: — В начале шестидесятых фруг-данс запретили за непристойность, язычество и варварство, но если хочешь сделать что-то мега-популярным, прегради к этому доступ для молодёжи, в первую очередь для студентов. Фруг-данс стал символом свободы, протеста, неподчинения и независимости. Ни одна студенческая вечеринка начала шестидесятых не обходилась без фруг-данса. И любая попытка прекратить такое развлечение заканчивалась бунтом, на поддержку которого кидалась вся соседняя молодёжь. Через несколько лет запрет отменили, но к тому времени фруг-данс породил множество других танцев, куда как более заводных и причудливых — обезьяньего, собачьего, пловцовского и многих других. И именно фруг-данс стал основой всей последующей рок-музыки. Да и стиля диско. Фруг-данс был одним из триггеров эпохи хиппи. Но привела я тебя сюда не для экскурса в историю. Я хочу, чтобы ты посмотрел на старух.
Фирдоинг охнул изумлённо, с растерянностью уставился на Инну. Она сказала зло:
— На старух смотри! На их дряблые, скрюченные возрастом тела. На их морщинистые лица. На обвисшие уродливые прелести. На жидкие седые стрижки. А ведь всего лишь пятьдесят пять лет назад это были юные крепкогрудые красотки с длинным густыми волосами, которые лихо отплясывали фруг-данс и маршами протеста сотрясали мир. Хорошенько посмотри! Эти люди не сдаются старости, сердцем они всё ещё те самые «дети войны, дети цветов», родившиеся в конце сороковых - начале пятидесятых, которые требовали от мира заниматься любовью, а не войной, даже если эта любовь однополая, и очень сильно изменили мир. Но они всё равно старики и старухи. Они слабы и некрасивы, их терзают болезни. Медицина движется вперёд и продлевает старикам жизнь, помогает сохранять силы. Старики тоже меняются, они больше не позволяют отодвигать себя в угол как ненужную вещь. Старики активно включены в жизнь, путешествуют, занимаются творчеством, участвуют в социальных проектах и меняют мир, они заставили сначала товаропроизводителей вкладывать деньги в моду и развлечения для пожилых, а затем приучили социум осуждать эйджизм. Теперь в порядке вещей, что в шестьдесят семь лет, когда начинается пенсионный возраст, тебя не могут по этой причине уволить, что люди старше семидесяти пяти становятся фотомоделями, известными путешественниками и тележурналистами, художниками и писателями. Женщина в шестьдесят семь даже может родить ребёнка взамен выросших и уехавших детей, и всем на это плевать. Но от природы никуда не денешься — старость всё равно приходит и делает тебя уродливой, ни на что не годной развалиной. Пусть теперь она приходит не в шестьдесят семь, а в восемьдесят или даже в сто лет, но старость всё равно придёт. И очень скоро, всего лишь через какие-то жалкие шесть-семь десятков лет я тоже буду старухой.
Фирдоинг попятился. Инна кивнула.
— Да. Морщинистой, дряблой, скрюченной, уродливой старой каргой, которая бодрится и неуклюже танцует, надеясь хотя бы ещё на месяц отпугнуть смерть. Такова человеческая природа. Но ты будешь молодым вечно. Ты будешь каждые двадцать лет менять документы, имитировать собственную смерть в какой-нибудь катастрофе, уничтожающей тело, и выдавать себя за своего троюродного племянника и наследника. Поэтому у небеснокрового хелефайи и обезянородной человечицы может быть только краткосрочный, ни к чему не обязывающий секс. Но секс портит бизнес. А потому либо одно, либо другое. И ни один трах мира не стоит того, чтобы променять на него бизнес! Да и любовь тоже, потому что самая великая и вечная любовь на деле оказывается краткой и мимолётной, зато накопления на старость будут кормить тебя тогда, когда все любови закончатся навсегда.
Фирдоинг замер, разинув от изумления и ошеломления рот. Инна довольно улыбнулась:
— Добро пожаловать во взрослый мир. И если хочешь в нём выжить, начни действовать как взрослый: возьми телефон, найди себе трах-свидание, сбрось с мозгов сперму и найди жильё. Подсказка — трах-свидание и ночлег можно совместить. Придётся каждую ночь переезжать, но месяц в тепле и с горячим душем протянуть сможешь. Дальше, увы, понадобится легализация. Или друзья среди нелегалов, которые научат тебя своим методам выживания. Но для обзаведения такими связями надо знать язык и обычаи нелегалов. Поэтому постарайся за месяц найти себе нового обменщика. И желательно с биографией и анатомией получше, чем у Оливера.
Она прошла мимо Фирдоинга к старику, который распекал подростков за то, что они танцуют тускло и без эмоций, и громко сетовал на свой артрит, который не позволяет показать, как зажигают нормальные люди.
— Эд, — обратилась к старику Инна, — они родились во времена, когда ходить с ненабриаллиненными волосами и без галстука было в порядке вещей. А для девчонок нет ничего особенного в том, чтобы выйти из дома без шляпки и в брюках или мини-юбке. И тех, и других не упрекают за то, что, будучи молодыми, они дерзают говорить, судить и требовать. Чтобы понять, каково живётся без свободы, пусть они полчаса посидят на корточках, с руками за головой, и удерживая на макушке книгу. А мы тем временем спляшем танец свободы.
Довольные идеей старики стали усаживать подростков в подсказанную Инной позу, а затем те старики и старухи, кто был пободрее, стали танцевать. И Инна танцевала вместе с ними. И зажигала. При взгляде на неё Фирдоинг в полной мере осознал, что это значит. Как и подростки, не сводившие с неё алчных глаз.
«Она и в сотню лет будет сверкать. И в тысячу. Этот огонь не погасит ничто и никогда. И я хочу, чтобы её огонь стал моим. Но я не нужен этому огню».
И от этого было больно.
Фирдоинг вышел на улицу, огляделся.
«Это другой мир. И другие люди. Если я хочу жить здесь, мне придётся и самому научиться сверкать и зажигать. Научиться свободе... Но как это сделать?»
* * *
Уборщики готовили ночной клуб к открытию. Бармен — молодой, симпатичный, волнистые каштановые волосы — проверял запасы выпивки, а группа «Гвенвин блода» сидя на стульях на сцене ночного клуба, готовилась к репетиции.
В зал вошёл хозяин — средних лет, непримечательной внешности — оглядел всё внимательно, довольно кивнул и сказал:
— Церковь в конце квартала всё же выставили на продажу.
— Как? — воскликнула ошеломлённая невероятными словами Клидна.
— За двести пятьдесят тысяч, — понял её по-своему хозяин.
— Сколько?! — возмутилась Мэйбл. — Да это хрень конца девятнадцатого века, не церковь, а коробка из-под мыла! У нас церковь начала восемнадцатого века, с красивым фасадом, продали за восемьдесят тысяч, а коробку в соседней деревне, такую же, как эта, вообще за пятьдесят.
— Ты сравнила! — фыркнул бармен. — Деревня и Лондон. Тут вся недвижимость дорогая. А в этой, как ты выражаешься, коробке, роскошные резные хоры, из которых выйдет просто чудесный кабинет или очень романтическая спальня. Свод алтарной части — дивная резьба, будет не столовая, а мечта. И в боковых нефах очень красивые витражи, гостиная и кабинет получатся сказочные. А простой фасад только плюс: нет нужды тратиться на уход за тем, что разрушают дожди, ветер и солнце. Подштукатурить-подкрасить ровную стену не то же самое, что поддерживать всякие украшения. Которые ты всё равно не видишь, потому что живёшь внутри дома, а не снаружи. Да, ещё есть пристройка, из которой за медные деньги можно сделать гараж на три машины. Но самое главное, есть разрешение на всю нужную реконструкцию: отопление, переделка канализации и водопровода, электросети, ещё что-то по мелочи. А в вашей церкви разрешение было?
— Не знаю, — сказала Мэйбл.
— Так это самое главное! Нафига нужна красота, если надо полгода бегать по сотне комиссий за разрешениями? Да и что делать в деревне?
— В десяти милях...
«Около шестнадцати километров», — машинально перевела Клидна. разговор она слушала внимательно, столь невероятная новость не могла не быть полезной.
А Мэйбл тем временем говорила:
— ...превосходная частная школа с детсадом. Формально пансион, но если хочешь, можешь возить туда детей утром и забирать вечером. Мои родители так и делали. А когда им требовалось уезжать по делам, им было, где меня оставить. И ещё вокруг деревни много ферм органик-продуктов, поэтому воздух и вода там чистые как в раю. И на фермерском рынке продукты не хуже, чем в лучших магазинах Лондона. Пока у тебя нет ребёнка, ты этого не оценишь. А здесь польза какая от большого дома?
— Здесь тоже недалеко хорошая школа, — сказал хозяин. — Рейтинг она набрала резко и сильно. И при школе есть детский сад. Оба заведения непансионные, но зато помогут подыскать квалифицированную няню на время поездки. А район дорожает. Парк стали патрулировать каждые три часа, как у приличных, кафе и прачечные улучшились. Через год церковь будет стоить в два раза больше.
— А почему её вообще продают? — решилась спросить Клидна.
Дот посмотрела на неё с удивлением и сказала:
— Потому что в неё никто не ходит, а значит не оплачивает услуги, не приносит пожертвований. А содержать пустое здание... Англиканские епархии богаты, но не настолько, чтобы выбрасывать деньги. В других районах церковь можно сдавать под концертный зал, ярмарки, частную почту, службу доставки или ещё что-нибудь. И если не получать прибыль, то хотя бы сводить содержание здания к нулевому балансу. Но здесь всё это или не пользуется спросом, или место уже занято другими. Здание приносит лишь убытки, и немалые. Остаётся только продать.
Клидна торопливо кивнула.
— Да, всё так. Я опять забыла, что мир за пределами нашей общины совсем другой. Здесь и в друидистские храмы мало кто заходит, и в викканские.
Дот ответила задумчиво:
— Новорелигиозным организациям проще — они приобретают дом или земельный участок, если точно знают, что он себя окупит. А англиканская и прочие старые конфессии имеют дело с тем, что досталось им из прошлого. Поэтому приходится избавляться от убыточного наследия. У нас в Норидже ещё в 1970 половина церквей и часовен всех конфессий была продана, и те, что прошлого-позапрошлого века, и средневековые. Сейчас, наверное, больше продали. Я не в теме, просто перед отъездом в Лондон попалась на глаза статья в какой-то нориджской газете. Я тогда подумала, что хорошо бы купить одну католическую часовеньку у реки, очень романтичную, готическую. И на втором этаже, или как там называется башенка сверху, сделать спальню и ванну с гидромассажем, из окон должен быть чудесный вид на реку и парк. А на первом этаже разместить кухню, репзал и звукозапись, там соседей нет, можно не тратиться на звукоизоляцию, только кабинку записи оборудовать. Но для меня это было то же самое, что купить Букингемский дворец. Однако о часовне я всё равно мечтала пару дней, потому статья и запомнилась. Надеюсь, её не купят к тому времени, когда я сделаю карьеру, и у меня будут деньги на такие вещи.
— Часовню или церковь лучше покупать в Уэльсе, — заметила Роуз. — У нас больше средневековых зданий сохранилось. И пейзажи не менее романтичные, чем в Шотландии, но климат у нас гораздо лучше. А главное, Уэльс не распиарен у туристов через все эти любовно-приключенческие романы и телесериалы с длинноволосыми мускулистыми горцами, которые не носят под килтом трусов, и потому туристы к нам не шляются, в Уэлсе жизнь самая спокойная и уютная.
— Хм, а это мысль! — согласилась Дот. — В школе нас часто возили на экскурсии в Шотландию. Там и правда романтично, но климат убивает.
— А давайте съездим на Белтейн в Уэлс? — предложила Роуз. — Нельзя быть группой с валлийским названием, но ни разу не побывать в Уэльсе.
— Название придумала Агнесс, — ответила Мэйбл. — Она из Кардиффа. Но мы всего два раза выступили, как Агнесс подхватила простуду, а пока лечилась, подписала контракт с раскрученной группой.
— Ха, Кардифф, — пренебрежительно фыркнула Роуз. — Там давно нет ничего валлийского! Я покажу вам настоящий Уэльс, подлинный дух кельтов. И просто роскошные пейзажи! А ещё — отличные часовни и церкви, которые мы сможем когда-нибудь купить.
Клидне от таких разговоров стало жутко.
— Мне надо в уборную, — проговорила она быстро и убежала к туалетам.
Клидна заперлась в кабинке, села на крышку унитаза и задумалась.
«Как голодно живётся здешним богам! Если они ещё живы... Или не сбежали в другие миры. И если боги в этом мире вообще когда-либо существовали. Но что сделало здешних людей такими? Ведь если строилось столько церквей, то они были нужны для поклонения богам, а не для устройства в них танцулек и торговых рядов. Неужели то, что они называют научно-техническим прогрессом, уничтожает богоугодничество? Люди стали сильными, перестали нуждаться в защите и опоре... И как только это произошло, они выкинули нас словно изношенную одежду! Так что же получается: мы для них только инструмент?! И едва нашёлся инструмент подешевле и посговорчивее, именуемый "наука", нас тут же выбросили и забыли?!»
Клидну пробрала дрожь.
«Это не должно случиться в Мидкуарте! Надо запретить людям грамотность. И в первую очередь человекам, они самые деятельные и беспокойные из людей. И у человеков нет понятия о границах, они всегда хотят больше, чем им дано, и особенно сильно жаждут именно то, что запретно. И всегда это получают! Но если запретить им грамотность, они будут осваивать её с двойным усердием. Нужно что-то другое... Знак, который будет убивать всех, кто попробует читать. Всех, кому волшебство богов не сможет очистить разум от знания грамоты. А людям сказать, что это моровое поветрие из Гиннунгагапа, что умерший от него никогда не попадёт в благодатный Авалон и будет вечно мучиться в холодной тёмной бездне... И надо строго регламентировать все технологии! Всё, что выйдет за установленные границы, уничтожать вместе с придумавшими. Люди должны растить хлеб, разводить скот, делать ткань и инструменты не больше, чем это необходимо для выживания и жертвоприношений. Пусть надеются на Авалон, где бараны бегают уже жареными, форель и лосось сами прыгают на сковородку, а хлеб растёт на деревьях вместе с варёными в мёде яблоками. У людей и тени мысли быть не должно, что даже в Блаженной Земле может быть что-то ещё кроме того, что у них уже есть. Они должны быть уверены, что везде всё одинаковое, но только в одних местах ради этого нужно работать, а в других оно достаётся даром».
Осталось придумать, как это всё осуществить. Некоторые идеи подсказывали фильмы-фэнтези и киберпанк, которые любила Роуз.
«Она посещает какое-то сообщество в соцсети или какой-то форум, где подсказывают фильмы с нужным содержанием. Надо и мне заказать фильмы о том, как воздействовали на память».
План действий был выработан, и Клидна поспешила в зал — нельзя вызывать подозрений, а значит надо репетировать. Но сначала нужно взять у Роуз адрес площадки поиска фильмов.
* * *
Голый Кирен висел на цепях в пыточном зале Дану, а сама богиня, высокая стройная блондинка со светло-голубыми глазами, водила остриём стилета по его груди, оставляла небольшие, но болезненные порезы, которые тут же заживали.
«Она сможет терзать меня бесконечно, — с ужасом думал Кирен. — Человека избавит от мучений смерть, хрупкие тела этой расы не выносят долгих мук, но я лишён даже этой надежды».
Дану с каждым порезом спускалась всё ниже, и Кирен с ужасом ждал, когда она дойдёт до паха.
Дану остановилась, приставив кончик стилета к лобку Кирена, и сказала насмешливо:
— И ты, ничтожество, надеялся скрыть от меня свою подготовку к бегству? Ты посмел усомниться в моём могуществе?
— Простите, госпожа... — пролепетал Кирен. На прощение он нисколько не надеялся, но ведь можно хотя бы на несколько мгновений отсрочить мучения.
Дану посмотрела ему в глаза, и Кирену показалось, что он проваливается в самую чёрную из бездн Гиннунгагапа. А мгновением спустя Кирену показалось, что его охватило пламя, и было оно намного жарче того, которое терзает жертв, заключённых в Ивовую Деву. Кирен закричал от ужаса и боли, а когда кошмар прекратился, Дану прошипела с яростью:
— Ты счёл ничтожный человеческий мирок лучше Тир-Тарнгири?! Ты заявляешь, что человеческая еда и поделки превосходят божественные?!
Из дальнейшего Кирен помнил только боль. Он не знал, что именно Дану делала с ним — всё утонуло в боли, которая была столь велика, что не позволяла замечать детали. Великую богиню преполняло бешенство, она чувствовала себя оскорблённой настолько сильно, что не поручила Кирена палачам, а занялась им лично.
И даже Диану Кену, великому богу врачевания, понадобилось три дня и три ночи, чтобы восстановить Кирена в его прежнее обличье и силы. А едва это случилось, швырнул его к подножию трона Дану.
Богиня сказала холодно:
— Казнить тебя или превратить в евнуха было бы слишком мягким наказанием за твоё преступление. И это не отучит других глупцов стремиться в этот извращённый мир, именуемый Земля. Или кощунственно убегать к фоморам. Поэтому ты займёшь место Клидны, но твоей работой будет не только создание пар, но и привязывание троемирцев к их родине. Ты будешь внушать любовь и к своей паре, и к своей земле. Троемирцы и мысли не должны допустить, что способны жить где-то ещё. И любой, дерзнувший убежать хоть к фоморам, хоть в другие миры, должен умереть на границе Троемирья. А ещё ты сделаешь знак Добродетели для человеков и будешь внимательно следить за созданием их пар. И за воспитанием детей. И за тем, чтобы никто во всех трёх мирах не снял знак Добродетели. А чтобы ты, подобно Клидне, не вздумал небрежничать и лениться, я дарую тебе особый знак Добродетели, который, в отличие от всех остальных, не позволит тебе забыть то, что чувствовал в женском лоне. Больше того, знак будет напоминать об этом каждую неделю. И я дам тебе девственную жену, соединяться с которой буду позволять за хорошую работу.
Кирен не смог удержать крик ужаса — Дану придумала воистину жестокую кару. Богиня улыбнулась и добавила:
— Ты получишь новое имя. Отныне ты — Хройнур.
Это означало, что род Краод из Высокого Дома Оддауг пресёкся. Есть бог Хройнур, но нет Лорда Киальриена, единственного хранителя и продолжателя рода Краод. Даже будучи богом-правителем Мунстера он оставался Киальриеном таннэ-Краодом, Лордом Высокого Дома Оддауг, мог передать имя своему сыну. А теперь имени нет.
Но эта мысль лишь скользнула по краю сознания и тут же исчезла, вытесненная наистрашнейшим кошмаром любого мужчины — невозможностью соитий. И острыми, тяжёлыми сожалениями о том, как мало успел их получить. «Жена... — думал он тоскливо. — Бревно, пригодное лишь для зачатий. Даже когда Дану позволит полчаса свободы, истинного удовольствия не получить... А всё из-за этой рыжей суки Инны!»
Кирен многословно и велеречиво благодарил Дану за милость, клялся в верности, а сам думал о том, стоит ли вечность без секса пятидесяти или даже шестидесяти лет хорошего траха.
Однозначного ответа нет. Всё же трах — это ещё не всё. Умирать, а тем более стареть не хотелось.
«Дурманные зелья? Они могут обмануть знак и даровать любое блаженство. Но дурман даже хелефайев за жалкие полсотни лет превращал в ничтожную полусгнившую тряпку. Так на так получится».
А без наслаждений жить не очень-то и хотелось. Точнее, будь здесь вкусная еда, сериалы, книги, планшетные игры, ванна с гидромассажем и множество других приятностей, секс на их фоне был бы заметен мало.
Но Тир-Тарнгири скучен и убог. И будет таким всегда. А вместе с ним на ничтожную жизнь обречён и Кирен.
«Всё из-за этой гадины! — опять вспомнил он Инну. — Даже Фирдоинг согласен был договориться, он просил её об этом, но фоморова ведьма настояла на своём!»
Жажда мести захлестнул сильнее штормовой волны.
И принесла воспоминание о том, как несколько друидов-человеков добывали себе бессмертие богов через жертвы.
«На Земле это не менее рискованно, чем в Троемирье. И неизвестно, что хуже: пожизненная тюрьма от королевы Елизаветы или казнь от Дану и Домну. Но результат стоит риска!»
А первой жертвой будет Инна.
«Но сначала за ней надо понаблюдать. И так, чтобы не заметили слуги Дану».
* * *
Если утренний и дневной Лондон давал тысячи возможностей для карьеры, а вечерний и ночной сулил столько же развлечений, то предрассветный был уныл, скучен и враждебен всему живому.
«Час фоморской мести», — вспомнил Фирдоинг троемирскую поговорку.
Он сел на скамейку на остановке, обхватил себя за плечи.
«Кошмары... У меня никогда их раньше не было. А теперь третью ночь подряд. Я схожу с ума?»
Хуже всего оказалось то, что было не с кем поговорить. «Если бы я озвучил это, облёк в слова, то, наверное, понял бы что со мной. И устранил это».
Но собеседника не было. «Не к Оливеру же идти. Если этот... малоудачный вариант способен хоть на что-то путёвое, он примет мои условия и позвонит мне сам».
Хотя рассчитывать на это было глупо. «Если бы Оливер нуждался во мне, давно бы позвонил. Но этого и следовало ожидать. Каким бы дураком он ни был, его глупость не настолько велика, чтобы променять Землю на Троемирье».
Фирдоинг засунул руку в карман куртки, сжал телефон. Позвонить Инне хотелось так, что было больно пальцам.
«Чёрт! — вынул он телефон. — Чуть не раздавил бедную игрушку».
Он положил телефон на колени, растёр багровые следы на пальцах. Немного поколебался и решил, что у Инны тоже есть интерес в деле, а потому можно ей позвонить. Бесплатный вай-фай на остановке был приличным, и если не тормозили сайты с фотографиями, то не должна барахлить и голосовая связь в мессенджере. Фирдоинг нажал кнопку с именем Инны.
— У меня проблема, — сказал он сходу. — Это срочно, и я заплачу за совет, я понимаю, в какое время звоню.
— У тебя полчаса. Дальше у меня важные переговоры.
— Переговоры? — оторопел Фирдоинг.
— На этой планете двадцать четыре часовых пояса, а у тебя капает время.
— У меня кошмары, — перешёл он к главному. — Третью ночь подряд. Я не высыпаюсь, а девушки думают, что я псих, если после горячего секса не сплю мертвецки, а кричу и дёргаюсь. Они выгоняют меня, и дело не в том, что я лишаюсь удобного ночлега и горячего душа, помыться можно и в душевой общественного туалета, привести в порядок одежду в прачечной... Я сам боюсь, что схожу с ума! За все мои четыреста тридцать два года у меня никогда не было кошмаров!
— Расскажи о содержании кошмаров, — спокойно сказала Инна. — Вкратце. За тобой гонятся чудовища или ты падаешь в пропасть, или оказался голым на улице... Что именно является ключевым моментом?
— Мне снится, что я опять в Мидкуарте. Один раз был в Хелефайриане, у себя в замке, два раза в Кеннамире, это столица Торстейна, самого крупного, богатого и развитого из мидкуартских государств. Населено в основном человеками. В троемирские времена я там часто бывал, вёл бизнес и наслаждался обществом лучших куртизанок. Но сейчас я вижу только тот момент, когда готовил ритуал перемещения. Хотя он и был не в замке, и не в Кеннамире... Это было в Драконьих горах.
— Ты до ритуала там часто бывал? — ровно, успокаивающе спросила Инна.
— Ни разу, а что?
— Память подсовывает ту картинку Троемирья, которую хорошо знает, — пояснила Инна. — А подсознание накладывает на неё ту проблему, которая тебя беспокоит. Что происходит с ритуалом?
— Он не удаётся. Всё время что-то мешает, и я остаюсь в Троемирье. Это ужасно...
— Стандартный кошмар иммигранта, приехавшего из плохих условий в хорошие, но не имеющего гарантий, что сможет остаться в хорошей стране навсегда, — ответила Инна. — Он бывает у всех или почти у всех. Пройдёт, как только найдёшь обменщика вместо Оливера. Или помиришься с ним. Или найдёшь любой другой способ легализоваться с новой внешностью. Ведь Камнем Изменений нужно подправить только форму ушей и цвет крови. Остальное у тебя как у человеков. Проблема лишь в документах. А то, что у тебя раньше никогда не было кошмаров... Серьёзных проблем тоже ведь не было?
— Не было, — подтвердил Фирдонинг. — Моя жизнь складывалась лёгко и приятно.
Он помолчал немного, осознавая ситуацию, и спросил осторожно:
— А у тебя тоже были кошмары о возвращении?
— Весь первый год университета и летней подработки. А после — весь год мастер-класса. Почти каждый месяц по кошмару, в некоторые два раза. Снилось, что я опоздала на самолёт, потому что везде пробки, а я не успеваю добежать и остаюсь в бывшей стране, и никакой надежды покинуть её у меня больше нет. Ещё снилось, что у меня в аэропорту украли билет, и потому не пускают в самолёт, а денег на новый билет нет. Или билет объявили фальшивым и не пустили, а я не смогла доказать его подлинность, потому что меня никто не слушал. В первый раз кошмары закончились, когда в конце августа, перед началом занятий, со мной заключили договор на работу на следующее лето. Даже грант на второй курс, который я получила в мае, не помог, а вот контракт стал твёрдой гарантией, что я останусь в Соединённом Королевстве до самого диплома, а значит и до постоянной работы. Такие вещи сложно получить и трудно продлить в первый раз, дальше становится легче, появляется репутация, которая работает на тебя. Как только положение стабилизировалось, и угроза возвращения на бывшую родину исчезла, исчезли и кошмары. Но вернулись после того, как мне пришлось провести там аж два месяца. Это было наихудшее время в моей жизни. До отъезда мне было не с чем сравнивать. А по возвращении контраст оказался убийственным.
Инна замолчала, а Фирдоинг понимающе кивнул. Затем сообразил, что Инна его не видит, и ответил:
— Понимаю... Мне даже вспоминать Мидкуарт не хочется.
— Точно, — согласилась Инна. — Даже не хочется вспоминать. Я и не вспоминала. Говорила с родителями об их здоровье, о новых фильмах Голливуда и британских каналов, благо все популярные новинки были в сети в любительском переводе... О работе папы и о различных хобби мамы... О моих делах в университете и о достижениях на работе. Но никогда не упоминала о прошлом, которое исчезло навсегда, и это было прекрасно. То же самое было и в разговорах с сестрой. А тебе ещё легче убрать дрянное прошлое — со страной исхода ты никак не связан.
— Да, пожалуй, — ответил Фирдоинг. И спросил после короткой паузы: — А когда твои кошмары закончились во второй раз?
— Как только подписала контракт на работу. Даже если не продлили бы этот контракт, я, имея стаж в такой фирме, легко нашла бы другую работу и осталась в стране до получения гражданства. Или уехала бы в США. Или в Австрию. Больше того, я специально заключила контракт только на год, чтобы иметь возможность уйти, если подвернётся работа повыгоднее. Но каждый раз босс делал мне более выгодное встречное предложение, и я оставалась.
— Значит, — медленно проговорил Фирдоинг, — кошмары отпустят меня, как только я сам укреплю своё положение?
— Да. Кошмары — это не внешний объект. Это твой собственный страх. Как только ты уберёшь его причину и перестанешь бояться, исчезнет и материал для кошмаров. Так что не переживай. С тобой всё в порядке. Через такое проходят все иммигранты, чья бывшая страна намного хуже новой, а риск лишиться этой новой страны хоть сколько-нибудь существенный. И немалое количество иммигрантов видят кошмары не один год, а лет по пять-шесть, и даже по десять, пока не получат гражданство. Но как только гражданство получено или хотя бы пребывание в новой стране закреплено на нужный для получения гражданства срок, кошмары прекращаются. Однако если обычный иммигрант рискует лишь возвращением в бывшую родину, то у тебя ещё добавляется риск оказаться в лаборатории объектом исследования. Это в кино доброе правительство помогает попаданцу адаптироваться. А в жизни всё может стать фатальным. И тем более всё плохо, если лаборатория частная. Государство неповоротливо, его можно подловить и вытащить на суд, а частники намного шустрее, и потому задача привлечь их требует гораздо большего труда. Поэтому вполне естественно, что ты напуган сильнее, чем среднестатистический иммигрант, а значит кошмары у тебя чаще и ярче, чем у большинства. Но и они пройдут, как только опасность станет меньше. И ты прав, что боишься. Бесстрашие свойственно лишь идиотам, они просто не понимают, чем рискуют. А умные боятся и делают всё, чтобы себя обезопастить. Это и называется «мужество».
Фирдоинг улыбнулся.
— Ты даже не представляешь, как помогла мне! Как будто половина тяжести свалилась с плеч. Я такой не один, это бывает со всеми... И все справляются. Значит справлюсь и я, ведь я ничем не хуже всех.
— Кошмары хорошо изгоняются отвлечением внимания, — сказала Инна. — Читай побольше о современных законах Соединённого Королевства и о его истории. О фильмах и книгах, которые стали нарицательными. Желательно, конечно, с ними самими ознакомиться, но совсем не обязательно. Достаточно прочитать о происхождении наиболее употребимых цитат и шуток, чтобы не только понимать собеседников, но и самому шутить. Начни с обязательной части школьной программы, об этих произведениях невозможно не знать, даже если в школе ты бездельничал. Всё равно что-то краем уха да слышал. А обо всём остальном можно говорить «Мне никогда это не было интересно, потому что я предпочитаю...» и называешь что-то редкое и экзотическое. Наш мир хорош тем, что в нём очень много всего, поэтому никто не удивится, что ты не знаешь деталей того, что относится к мощным культурным пластам с огромной франшизой и разветвлённым фансервисом, типа «Звёздных войн» или «Варкрафта». Достаточно просто знать об их существовании, потому что не услышать о них невозможно. Но западная часть нашего мира, в которую ты попал, тем и прекрасна, что тут давно и прочно признают твоё право быть не таким как все, а значит не вникать в популярное. Поэтому выбери себе социум и изучай его наиболее общие и важные черты — обычаи, манеры, моду, интересы. Ты чем планировал заняться после легализации?
— Сельскохозяйственным бизнесом, — ответил Фирдоинг. — Это единственное, что я знаю и умею в жизни. После обязательно освою что-то ещё, но начну с этого.
— Отличная идея. Поищи методики исследования рынка, начни им учиться. Найди консультантов по снижению налогов, узнай их репутацию и расценки.
— Каких консультантов? — не понял Фирдоинг.
— За неуплату налогов кара очень серьёзная, поэтому в декларацию надо включать всё до последнего пенни, но в законах достаточно уловок, чтобы ощутимо снизить выплаты. Консультант, получивший специальное образование в университете, берёт за это от четверти до трети сэкономленного. Но диплом не синоним мастерства. Консультант может запрашивать много, а делать мало. Поэтому надо и самому знать предмет, чтобы оценить, как много тебе сэкономит консультант после твоих собственных сокращений.
— О, это очень интересно! — оживился Фирдоинг. — И очень важно. Это все делают?
— Все, кто работает.
— Ну понятно, что Оливеру нет нужды о таком беспокоиться, — хмыкнул Фирдоинг. — Он от уплаты налогов свободен априори. Наоборот, ему все налоги платят.
— Кстати, об Оливере — если собрался жить на Земле, сразу приучайся внимательно смотреть, за кого голосуешь на выборах законодателей. Программа законотворца должна планировать траты твоих налогов не только на содержание захребетников, но и науке с культурой должно что-то доставаться, и благоустройству города, и полицейской защите, и экстренной медицине, и поддержке инвалидов, и стипендированию студентов. От Оливеров никуда не денешься, они были есть и будут, и содержать их дешевле, чем дожидаться грабежей, но хотя бы убытки от профессиональных бездельников надо сводить к минимуму.
— Ещё и выборы... — вздохнул Фирдоинг. — Сложная у вас жизнь. Но это намного лучше того, что в Мидкуарте. Просто надо научиться всем этим вещам.
Он мгновение поразмыслил и сказал:
— А насколько велика очередь к хорошему налоговому консультанту? И будет ли он объяснять, что, как и почему делает?
— Я взяла такого, который объясняет, — ответила Инна. — Это доказывает его компетентность. И он умён, понимает, что даже если я научусь всем его хитростям, у меня всё равно нет времени делать эту работу самой. Это как с домработницей — я умею и унитаз мыть, и готовить, но мне дешевле нанять кого-то, чем отнимать время и силы от работы и отдыха. Здоровье надо беречь.
— Логично, — согласился Фирдоинг.
— Тогда действуй, — сказала Инна и прекратила связь.
Фирдоинг кивнул.
— Бизнес. Переговоры... Инне не до меня. Но никто другой во всём мироздании меня не поймёт.
Он охнул и связался с Инной снова.
— Всего один вопрос! — сказал он торопливо. — Когда ты вернёшься?
— Никогда.
— Как?!
— Если не получу этот заказ, у меня есть варианты в других странах. Если получу, то поживу здесь.
— Где?! — возопил Фирдоинг.
— Не имеет значения. После этой страны я всё равно поеду в другую.
— Но как же банковские уведомления, письма страховых компаний и прочая обязательная бюрократия, которая ведётся только в бумажном виде? Ты должна её забрать!
— Я написала всем организациям и попросила отправлять корреспонденцию на почтовый адрес, который моя фирма арендует у одного из коворкинг-центров. Их клерк перешлёт письма туда, куда я попрошу. Или отсканирует их содержимое, переправит на электронку, а письма отправит в архив в хранилище фирмы. Там всё равно нет ничего личного, а клерк обязан молчать о содержимом курируемой переписки точно так же, как и секретарь, найми я его. Так что даже самая бюрократистая бюрократия в мире не помешает моим путешествиям.
— Ты не можешь жить как перекати-поле! — Фирдоинг от растерянности, страха и возмущения так стиснул телефон, что опять едва не раздавил его.
— Не только могу, но и собираюсь хорошенько насладиться этим. Мир огромен и прекрасен. И я хочу посмотреть все его прекрасности. Люди целый год копят, чтобы поехать куда-то, а тут мне платят за разъезды. Я даже рада, что вы вломились в мою жизнь. Не будь этого стресса, я не додумалась бы изменить стиль работы.
— Нельзя ездить вечно! — Фирдоинг торопливо искал аргументы. — Тебе нужен дом. Дети.
— Детей, когда мне их захочется, можно возить с собой.
— Но им нужна учёба. Друзья. Постоянство!
— Сейчас вся учёба может быть онлайн. И общение с друзьями. Что касается постоянства, то в японских школах каждый год перемешивают классы, чтобы приучить детей не зависеть от стабильности окружения. И я насмотрелась на тех, кто поломал свою и чужую жизнь только потому, что боялся перемен. Наша соседка получила в наследство квартиру и переехала в неё из восемнадцатиметровой комнатёнки, где ютилась с тремя детьми. Но она не стала искать работу ближе к новому дому, потому что боялась не ужиться с другим коллективом, хотя на новой работе, которую ей советовали знакомые, она получала бы больше. И не обменяла унаследованную квартиру на равноценное жильё рядом со старой работой, потому что боялась хлопот с оформлением документов и ещё одной перевозкой вещей. Она три года вставала на три часа раньше, чтобы успеть доехать на работу через весь город, да ещё и детей с собой возила, потому что из-за тех же страхов не перевела их в новую школу. А вечером она, усталая после рабочего дня, ехала три часа домой, чтобы на другой день, не отдохнув и не выспавшись, снова ехать на работу. Дети быстро возненавидели школу, стали прогуливать, начали постоянно скандалить с матерью, потому что не понимали, зачем она их так мучает. И вскоре дети в своих разъездах от дома до школы связались с дурной компанией. А сама соседка заработала инсульт и оказалась прикованной к постели. Дети вместо сочувствия злились на неё за то, что теперь ещё и денег в доме не стало, поскольку на инвалидскую пенсию в моей бывшей стране и один человек не проживёт. Соседка была вынуждена сдать квартиру в аренду и вернуться в старую комнатёнку, чтобы не умереть с голода. Но её это не спасло от заброшенности, а детей — от пьянства и тюрьмы для малолеток.
— И чем твоё таскание детей будет отличаться от её?! — возмутился Фирдоинг.
— Тем, что я могу сделать это таскание конструктивным. Не утомительным, а обучающим и адаптирующим, и потому полезным. Я видела множество детей военных, меняющих город или даже страну каждый год, а то и каждые полгода. И эти мальчики и девочки отличными людьми выросли: хваткие, пробивные, быстро соображающие, способные найти общий язык с кем угодно, мгновенно адаптировались к любой обстановке и обращали её себе на пользу. Все они получили стипендии хороших университетов или начали успешный бизнес. А ведь большинство из них жили во времена, когда интернета не было вообще или он был малофункционален.
— Но...
— Все «но» придуманы теми, кто хочет быть несчастным и страдать, — отрезала Инна. — Мир существует в постоянном движении и изменении. Если умеешь двигаться и меняться в соответствии с миром, он покорно ляжет к твоим ногам и позволит изменить его на твой вкус. Если не умеешь — мир тебя уничтожит. А сейчас мир таков, что перелететь с континента на континент проще и комфортнее, чем доехать из Ислингтона в Хаммерсмит. Но даже если мне когда-нибудь опять захочется оседлости, то с британским паспортом я легко организую её в любой приглянувшейся мне стране. Поэтому прощай. Три дня прошли, но защиту от Клидны и прочих троемирских забреданцев ты мне не дал. Поэтому твой срок истёк, и ты больше ни на что не годен.
Инна отключила связь. А Фирдоинг замер с телефоном в руке, не зная, что делать. Без балансира он не мог добыть Камень Изменений, а без советов успешной аборигенки не найти нового обменщика.
«Неужели я погиб?!»
* * *
В полдень Оливер ещё раз проверил почту. Пусто. Опять пусто.
«Почему моя затея не сработала? — недоумевал Оливер. — Клидна давно должна была связаться со мной. И переправить меня в Мидкуарт как Лорда Фирдоинга таннэ-Маэйра, главу Высокого Дома Лэддош. У меня есть, чем ей за это заплатить. А поскольку вляпалась Клидна по самые уши, она не откажется от сделки».
Оливер посмотрел, насколько популярен клип, который он смонтировал в день ссоры с Фирдоингом и выложил на все хоть сколько-то популярные видеохостинги. Администрация половины из них удалила его клип по просьбе полиции, зато с других видеохостингов множество пользователей стремительно копировали клип и в соцсети, и на те хостинги, с которых его удалили, а администрация не успевала отслеживать и убирать все загрузки. Ролик, что называется, завирусился. Он стал неуничтожимым, вместо одной копии появлялись две новых.
Клидна не могла не увидеть этот клип. Она ищет информацию о расследовании совершённых ею убийств, а клип нарезан из свидетельских съёмок трупов с этих самых убийств. Да ещё озвучен гимном в честь Клидны.
Оливер посмотрел комментарии к клипу. Неоязычники кельтского толка бесились, точно укушенные, вопили об оскорбительной шутке, требовали убрать клип. Их конкуренты из христианских конфессий и из других неоязыческих течений то поддерживали кельтистов, руководствуясь соображениями общерелигиозной солидарности, то радостно топили соперников, вопя о возрождении человеческих жертвоприношений. А обычные пользователи посмеивались над всеми, выдвигали версию о спятившем учёном-кельтисте, ругали нерасторопность полиции, ядовито издевались над качеством клипа, говорили, что его нарезал криворучка в бесплатном онлайн-редакторе.
Оливер презрительно фыркнул. О качестве он и не думал. Важным было лишь наличие кадров как таковых. И гимна. Это маячки, приманки. А самым главным являлась рамка, которая окружала видеоряд.
У земных кельтов было множество языков. И были разные виды алфавитов, именуемые «огам», «коэлбрен», «коэлвайн», «боибелюс» и другие. Но все языки и письменности не имели ничего общего с языком и алфавитом Троемирья, знание которого передал Оливеру Фирдоинг. А потому сделанную в графическом редакторе надпись «я помогу тебе слитно собака фримайл точка ком» могла понять только Клидна. Или Фирдоинг. Но ни та, ни другой ничего на почту не написали.
Зато жёлтая пресса, сначала интернетная, затем и бумажная, радостно уцепилась за клип и принялась мусолить идеи как специально устроенного жертвоприношения, так и сумасшедшего жреца или учёного.
Старания Национального Криминального Агентства скрыть религиозную окраску убийств пошли прахом. Скандал набирал обороты, все говорили о грядущем празднике Цинминдаэны, на котором могло состояться ещё одно жертвоприношение.
«Цинминдаэна завтра. Это очень важный день, на него в наш мир на краткое время приходит магия. И Клидне жизненно необходимо жертвоприношение именно в Цинминдаэну. Столько силы она не сможет получить больше нигде и никогда. Но две жертвы уже поставили на уши всю полицию страны. Поэтому Клидна должна внимательно следить за расследованием. А клип подбавил ситуации жара, пресса принялась кусать полицию с азартом охотничьей своры, начала собственные журналистские расследования. Даже если Клидна не умела пользоваться интернетом, то такой визг не могла не услышать. Она не менее суток назад должна была одолжить у кого-нибудь смартфон или ноутбук и добраться до клипа. И сделать себе почту. Ведь где-то она живёт! Значит у неё есть соседи. А смартфоны сейчас имеются даже у бродяг, которые ночуют на скамейках в парках и таскаются в благотворительные столовые за бесплатным супом, в которых смартфоны и заряжают. Так что у Клидны хватает тех, кто пустит её в интернет и покажет, что и как там надо делать. А если позвонит Фирдоинг, я скажу, что пытаюсь поймать гадину на живца».
Но никто не звонил и не писал. «Неужели я потерял путь в Мидкуарт?» — тревожно размышлял Оливер.
= = =
Хорошенькие девушки в кимоно разносили по залу ресторана в отеле крохотные пирожные из красной фасоли, поздравляли с Сэймэйдаэной и сообщали, что через час на крыше отеля состоится церемония запуска тэнтоо, небесных фонариков.
Инна поблагодарила, вежливо надкусила угощение. Японец средних лет, сидевший напротив неё, сделал то же самое.
— Умеют в Японии повеселиться, — сказала Инна по-японски. — Нравится мне, что здесь празднование начинается хотя бы за день до собственно праздника, а лучше за три, и столько же продолжается после, иначе и праздник не праздник. Британцы в этом отношении и на сам праздник не особо шевелятся. К тому же у вас праздник всегда не просто пьянка и обжираловка вкусностями, а что-то интересное, красивое. На Хиган барабанные шествия, на О-Бон — танцы и фонарики-лодочки, на Сэймэйдаэну летучие фонарики. Я завидую японцам, Танака-сан.
— У нас Сэймэйдаэна не так популярна, как на континенте, — отметил Танака. — Она не столько самостоятельный праздник, сколько запоздалое приложение к Хигану. Или, что гораздо чаще, часть Сакура-Мацури. Японские острова расположены вертикально относительно Земной оси, тут несколько климатических зон, поэтому сакура цветёт везде в разное время, от конца февраля до конца мая. А когда цветёт сакура, все остальные события утрачивают своё значение. Поэтому Японии властвует долгий Сакура-Мацури, в каждом населённом пункте свой собственный и не похожий на другие. Поэтому у нас Сэймэйдана — очередная вариация многочисленных празднеств в честь сакуры, она теряется среди всех остальных мацури. На английский «мацури» лучше всего перевести как «фестиваль». И таких фестивалей в сезон сакуры очень, очень и очень много.
— Интересно, — задумалась Инна, — а почему во всём мире отмечают Цинминдаэну? Пусть кое-где по-другому называют, во Вьетнаме, например, это Айисантуонки, в Японии Сэймэйдаэна, в Кении — Ламэсиэчи, в России — Чистый Никон-Жаворонок. Но везде это пятнадцатый день после весеннего равноденствия. А ведь далеко не все страны и народы отмечают Новый год или считают за Новый год не первое января. С весенним равноденствием всё понятно: кем бы люди ни были, хоть оседлые земледельцы, хоть кочевники-скотоводы, хоть полукочевые охотники и собиратели, но все на протяжении тысячелетий очень сильно зависели от сезонных изменений природы, поэтому появились и Хиган, и Остара, и Нооруз, и Пасха, и Хортицы, и множество других праздников.
— Пасха? — удивился Танака.
— Сначала она привязывалась к весеннему равноденствию, а после нескольких реформ календаря передвинулась на начало апреля. Но её место тут же заняли другие праздники. Например, День Матери или чествование святого Бенедикта, которого назначали в покровители всего подряд. В России праздновали Sorochiny, День Сорок, которые приносят в клювах весну. Церковь тут же подсуетилась и стала называть его его Sorok Muchenikov в честь группы из сорока святых. Sorochiny, Sorok Muchenikov — звучание похоже, получается и нашим, и вашим.
— Хм, — улыбнулся Танака, — интересно. В деревне, где я родился, старичок-священник говорил, что когда-то давно, ещё до эпохи Мэйдзи, Сэймэйдаэну в наших краях называли День Цветов и Ласточек. Они как раз примерно в это время прилетают. В нашей деревне считалось, что дом, под крышей поселится ласточка, будет благословлён Небесами. Да и сейчас так считается.
— В Великобритании тоже так считают, но ласточки прилетают к нам в конце апреля, а не в начале. Что опять возвращает нас к вопросу — какой смысл в таком повсеместном отмечании пятого апреля? Везде разный климат и разный животный мир, а потому и разные природные события, или вообще никаких событий нет. У вас, например, прилетели ласточки и зацвела сакура. А на Британских Островах ничего не произошло. Но празднование пятого апреля есть, пусть и праздник не из значимых. То же самое с Россией. Почему? Те же Обон, Лугнасад или Медовый Спас имеют очень даже реалистичную основу: начало или середина августа, в зависимости от региона, это и начало сбора урожая, и сезон наиболее активных метеорных дождей. Оба этих события не могут не обрести высочайшую важность, потому что от урожая, даже если его собирают не на поле, а в джунглях, зависит выживаемость зимой. И звездопад слишком впечатляющее зрелище, чтобы человек мог остаться к нему равнодушным. Но на Цинминдаэну в большинстве регионов Земли ничего хоть сколько-нибудь значимого не происходит.
— Начало интенсивных полевых работ? — предположил Танака. — У кочевников перегон скота с зимних пастбищ на летние. За пятнадцать дней трава вполне успеет подрасти до нужного уровня.
— Тогда была бы разница в датах по регионам как между Обоном и Лугнасадом, — ответила Инна. — Даже в Японии Сакура-Мацури начинается везде в разное время. А у Цинминдаэны точная привязка к дате, как у весеннего равноденствия. Но событий-то в этот день нет! Во всяком случае, они есть не везде.
— Мифологическое пралогическое мышление? — предположил Танака. — Сэймэйдаэна отмечается на пятнадцатый день после равноденствия. Три — максимальное количество объектов, число которых человек знает, не считая. Пять объектов — минимальный набор того, что можно удержать в фокусе внимания. Максимальный — девять. И пять пальцев на руке. Физиология стала основой суеверия, когда фантазия заполняла информационные дыры. Природа человека считает любое незнание опасным для жизни, поэтому там, где нет науки, в процесс объяснения мироустройства вступает воображение, создаёт свою систему представлений, и человек успокаивается, получив псевдоинформацию. С этой точки зрения получается даже логично: если три раза отсчитать по пять от значимой даты, то будет полная гарантия того, что посевы не замёрзнут, а скот не умрёт от бескормицы.
— Может быть... Но почему тогда на Обон почитают мёртвых, на Лугнасад играют свадьбы, а на Медовой Спас освящают все водоёмы от колодца до озера и пекут сдобу? У всех разные культуры, обычаи, менталитет, но при этом на Цинминдаэну все без исключения говорят только об очищении и просветлении. Почему этот праздник избежал влияния этнокультурных различий? Причина того, что на день весеннего равноденствия все почитают плодородие и равновесие, поминают умерших и ждут нового рождения, понятна и без объяснений: равенство тёмной и светлой части суток, зимний цикл прекратился, умер, летний начался, родился. Но откуда взялась повсеместная чистота на Цинминдаэну?
— Это больше свет, чем чистота, — возразил Танака. — Светлый чистый свет с неба.
— Астрономическое явление, которое сейчас не наблюдается потому, что изменился угол наклона земной оси? — предположила Инна. — Или поменялась ось не Земли, а какого-то другого небесного тела, и его стало не видно. И это не обязательно звезда, планеты вполне ярко светят отражённым светом.
— Хорошая гипотеза, — кивнул Танака. — Думаю, одному моему знакомому профессору-историку понравится. Хотите с ним познакомиться?
— Буду очень признательна, — улыбнулась Инна. Ей было интересно обсудить свою идею с тем, кто в ней компетентен, а значит сможет дать ответы на вопросы. Инна любила узнавать новое.
Танака сказал:
— Когда вам удобно встретиться с прорабом?
— Завтра с утра. В девять у входа в магазин.
— Но завтра вершина праздника.
— Танака-сан, именно потому, что сегодня, завтра и послезавтра праздник, я подписала договор накануне, а не после него. Я хочу видеть объект моей работы в момент максимальной загрузки. Люди специально откладывают деньги, чтобы купить на праздник как можно больше удовольствий. И мне надо видеть, что в нынешней организации пространства мешает магазину продавать эти удовольствия, а что помогает. Какие люди приходят в этот магазин, что они считают красивым и привлекательным, а что им не нравится. Вкусы мелких клерков и вкусы хипстеров различны. И мне нужна консультация того, чьи руки будут воплощать мои идеи в жизнь. Именно поэтому среди всех предложений я выбрала вашу фирму, мистер Танака. Ваши рабочие всегда понимают, что делают.
— Польщён, — поклонился Танака.
— Тогда пойдёмте смотреть церемонию. На ней надо что-то делать?
— Можете загадать желание, запуская фонарик. Или помолиться за души ваших предков. Или просто полюбоваться светом в чёрном небе. На ваш вкус.
— Спасибо, — поклонилась Инна.
— Ваш партнёр к нам присоединится?
— Надеюсь на это, — улыбнулась Инна. — Но он в Токио, встречает своего друга, который впервые в Японии, поэтому слишком много случайностей может им помешать вовремя добраться не только до отеля, но и до Иокогамы.
— Будет печально, если мы лишимся их общества, — вежливо сказал Танака. — Но, надеюсь, Япония предоставит им много красот на этот праздник. Здесь немало хорошего для путника.
— О да, — не менее вежливо ответила Инна. — Япония прекрасна.
Она встала из-за стола, пора было идти на крышу.
— Инна! — вопль Джоша заставил вздрогнуть всех в ресторане, это было очень неприлично, потому что мешало людям.
Инна помахала ему рукой и сказала Танаке:
— Случилось что-то очень плохое... К счастью, Арчи здесь и выглядит здоровым.
— Простите, — сказал по-английски Джош, с правильными чертами лица и, вопреки распространённому мнению о вьетнамцах, высокий и широкоплечий. — Я вёл себя невежливо.
— Что случилось? — спросила Инна.
— Мы в порядке. Это другое. После расскажу. Представишь нас?
Инна кивнула и на английском и японском стала знакомить Джоша Нго и Арчи Дорса с Юто Танакой.
После обмена приветствиями все четверо поднялись на крышу. Джош помогал Арчи прикрепить к фонарику с нарисованной на нём ласточкой ленточку, на которой было написано желание.
— Я не знаю китайского, — говорил Джош. — И по-вьетнамски знаю только несколько слов.
— Но если желание на английском не подействует?
— Арчи, если ЭТО случилось, то его ничем не исправить. Всё, что мы можем пожелать для Ирэн — сил и смелости жить с ЭТИМ как можно дольше и как можно лучше. Спид давно уже не приговор. С ним живут, даже детей усыновляют.
Инна замерла, пытаясь удержать промелькнувшую идею. Но та крутилась где-то по краю сознания, не оформлялась в чёткую мысль.
Инна подошла к Джошу и Арчи.
— Что случилось, Джо? Небесные фонарики запускают и во Вьетнаме, разве дедушка не научил тебя с ними обращаться? Тебе помочь?
— Да! — тут же воскликнул Арчи. — Ты ведь умеешь писать по-японски? Я знаю, что многие иностранцы быстро учатся на нём говорить, смотрят фильмы и аниме без субтитров своего языка, но грамоту не осваивают, она трудная. Даже вывески едва разбирают.
— Я сама читаю контракты, — сказала Инна. — И даже романы. И мало при этом пользуюсь словарём. Но он всегда с собой, — достала она телефон. — Что вам написать?
Арчи задумчиво почесал подбородок.
— Моя кузина боится, что подцепила спид. Её муж недавно получил результаты. Успел он заразить Ирэн или нет, неизвестно. Эта дурёха время от времени соглашалась на секс без резинки. Инкубационный период вич от месяца до полутора лет, теперь всё это время жить как на вулкане, проверяться каждый месяц. Да ещё и развод с мужем, Ирэн в трансе из-за того, что тот ей изменял. Это любому неприятно, но все перешагивают через изменщиков и идут дальше, находят новых партнёров, но Ирэн — натура романтичная, иначе говоря, дура непроходимая, клиническая, которая верит в любовь до гроба, вторую половинку, родство душ и Деда Мороза, поэтому супружеская измена стала для неё катастрофой. А спид вообще загнал в депрессию. Я не оставлял Ирэн одну, пока тётка, её мать не приехала. Мы боимся, что Ирэн попытается покончить с собой.
— Вич ещё не спид, — заметила Инна. — И может никогда не стать спидом. А с вич можно жить долго и активно. Но даже и спид сейчас не смертный приговор. С ним тоже можно прожить достаточно долго и даже активно. А к тому же есть шанс, всё обойдётся, и вич она не получила.
— Мы говорим ей всё это, советуем идти в группы поддержки, и в ту, которая для вич-инфицированных, даже если всё обойдётся, группа будет полезна, и в группу для переживающих измену, но Ирэн ничего не хочет слышать. Вот и думай, что написать.
— Тут только одно можно написать: «Ты с этим справишься и будешь счастлива». — Инна убрала телефон, выбрала среди предложенных отелем маркеров зелёный — цвет весны и надежды, написала на ленточке пожелание и отдала её Арчи.
На своей ленте Инна нарисовала улыбающееся солнышко, сердечки и бабочек, прикрепила её к фонарику, на котором тоже была нарисована ласточка. Инна глянула на другие фонарики — ласточка была нарисована везде.
«Травка зеленеет,
Солнышко блестит,
Ласточка с весною
В сени к нам летит», —
вспомнился Инне стишок из детского спектакля, на которой её лет в семь водил отец. Свету тоже взял, и она не капризничала и не ёрзала, а внимательно следила за происходящим на сцене и даже тихонько и вполне осмысленно комментировала.
«В четыре года Светка была умнее», — невесело заметила Инна. Она приписала на ленту имя сестры и отправила фонарик в полёт, стараясь не потерять его из вида, когда он оказался среди множества других таких же.
А когда ветерок понёс фонарики вдаль, достала телефон и отправила Фирдоингу сообщение:
Вбей в интернет-поисковик запрос «вич и спид различия риски и перспективы для инфицированных». Но прочти только серьёзные материалы с медицинско-просветительских сайтов, поисковики покажут их первыми. Я после объясню, зачем это нужно. Сейчас надо, чтобы ты непредвзято усвоил реальную информацию.
Инна убрала телефон и улыбнулась Танаке, который закончил отправлять фотографии запуска фонариков своим родственникам.
Она поняла, как Фирдоингу найти подходящего обменщика.
* * *
Дот любила ритуалы взаимодействия с силами природы и чествования богини-матери, ходила на все, на которые могла попасть, и проводила их сама, но Клидна ясно видела, что это игра. Дот компенсировала скучное детство в излишне чопорной семье, доказывала, что она не такая как родители.
Клидна ненавидела её за это, богиня хотела, чтобы ей, а для порядка и всем другим богам, поклонялись и покорялись, её злило, что человеки смотрят на ритуалы как на забаву, как на способ украсить досуг, приравнивают богов к шоуменам. Причём шоуменам внимания достаётся несоизмеримо больше.
— Так от шоуменов и удовольствия намного больше, — заметила Дот, когда Клидна в сердцах высказала эту мысль вслух.
Клидну глубоко оскорбил такой ответ. А обиднее всего, что в этом мире таких, как Дот, если не большинство, то половина. И ничего с этим не поделать.
«Но Дот весьма активно вкладывает свои кирпичики в построение этого мира. И думать, будто вклад одного человека ничего не решает, будет очень большой ошибкой. Камнепад, погребающий под собой долину, начинается с одной-единственной песчинки. А Дот — песчинка очень шустрая. Слишком шустрая. И она намного сильнее, чем я думала. Но сегодня я покараю эту мерзавку. И обрету хотя бы часть силы. Ведь сегодня Цинминдаэна. А ещё я сделаю свой вклад в спасение этого мира. И его боги, если они есть, будут мне должны», — довольно улыбнулась Клидна.
Зазвать Дот в глухую часть парка дешёвого, иначе говоря, не охраняемого полицией района, к старому тису, оказалось несложно. Слова «тайный древний ритуал, только для женщин» подействовали на неё лучше любого заклинания.
Завлечь туда же Лукаса, бывшего парня Дот оказалось посложнее, но Клидна подсмотрела пароль смартфона Дот, прочитала архивы всех переписок в месседжере и нашла её бывшего, настрочила покаянное послание и просьбу принять клятву верности у священного тиса в благой день Чистоты и Света.
Лукас ответил немедленным согласием.
Пригодные для ритуала ножи и колокольчики Клидна купила в сувенирно-антикварной лавке, а полицейский электрошокер, шприц и три дозы героина раздобыла заранее, благо гонорары и чаевые в клубе были достаточно хороши, чтобы быстро накопить на такую покупку. И, несмотря на то, что район стремительно улучшался, клуб всё ещё сохранял долю маргинальности, поэтому найти продавца запрещённых предметов особого труда не составило.
...В парке Клидна показала Дот первую листву на деревьях.
— Я хочу сделать открытки с молитвой.
— Но эти деревья некрасивые! — наморщила носик Дот. — Я знаю парк, где есть ольха, сейчас как раз время для её серёжек! И там есть пруд, а возле пруда густые ивы. Они так мило просыпаются, отращивают первые листочки. Для весеннего коллажа самое то. О, там ещё старый толстый дуб есть, маленькая нежная листва там выглядит очень умиляюще.
— Нет времени, открытки надо оформить сегодня. И они должны пройти проверку на антиплагиат, поэтому снимки надо свежие и уникальные. Пусть даже некрасивых деревьев. Сделай с десяток фоток, тебе что, трудно? А я пока проверю, не раскидали ли лисы Колокольчики Небес. Они должны стоять по правилам.
— Хорошо, — Дот пожала плечами. — Твоя презентация, тебе решать. А где остальные женщины? Разве нас не должно быть минимум пятеро?
— Они попали в пробку. Начнём пока сами.
— Хорошо, — лучезарно улыбнулась Дот.
«Как хорошо, что она дура, — порадовалась Клидна. — Ничего не заподозрила».
Клидна ушла на скрытую кустами полянку, потыкала в Лукаса длинной палкой. Тот не пошевелился. Клидна ткнула сильнее. Никакой реакции.
«Однако это всё же мужчина. Вдруг двух доз героина мало, и Лукас проснётся посреди ритуала? Не сделать ли третий укол? Но он нужен для Дот, жертва должна получить священный напиток перед ритуалом. Или хотя бы его аналог».
Клидна бросила палку и опасливо приблизилась к Лукасу вплотную, внимательно рассмотрела его бледное лицо, посеревшие губы и, решившись, пнула парня в пах. Тот не пошевелился.
«Воин с крепкой волей, притворяясь мертвецом, может не застонать, когда в него вонзают кинжал. Но этого не выдержит ни один мужчина. Лукас спит. А потому я могу безбоязненно делать безопасной и Дот».
Клидна проверила электрошокер. Два заряда она истратила на Лукаса, но для Дот должно хватить и одного — она хотя и достаточно рослая, высокой её не назовёшь. Так, немного выше среднего. «И тощая, — добавила Клидна. — Чтобы отключиться на три минуты, ей хватит и одного заряда».
Клидна вышла на середину полянки, огляделась. Лукаса не видно из-за кустов, поэтому Дот ничего не напугает. И огороженный камнями пятачок если и не алтарь в полном смысле слова, то вполне способен его заменить. И колокольчики на месте. Клидна пошла за Дот.
Та вошла на полянку, огляделась.
— Мило. Мы будем танцевать с колокольчиками?
— Не совсем. Тебе надо надеть венок и встать в круг. Затем я буду петь гимн, а ты подыграешь мне на колокольчиках.
— Хорошо, — улыбнулась Дот. — Давай колокольчики.
Она взяла из рук Клидны венок, надела и встала в круг.
— Сейчас дам колокольчики, — сказала Клидна. — К счастью, лисы их не украли.
— А разве блестящие вещи воруют не галки и сороки? — удивилась Дот.
— Лисы тоже.
Клидна взяла меж колокольчиков шокер и выстрелила в Дот. Та оказалась слишком проворной и успела прикрыться правой рукой. Но ей это не помогло: Дот рухнула на траву и лишилась чувств.
Клидна довольно улыбнулась, отшвырнула разряженный шокер и взяла шприц с героином, шагнула к Дот.
Однако та левой рукой швырнула ей камень в голову. Промахнулась, зато второй, в грудь, ударил больно и сильно, как и третий, прилетевший в живот. Дот подскочила к шокеру, схватила левой рукой — правая висела безвольно, тряпочкой — и хотела выстрелить, но шокер оказался бесполезен. Дот не растерялась и метнула его в Клидну, на этот раз попала по уху — не опасно, но фоморски больно.
А Дот бросилась наутёк, во всё горло орала «Полиция!». И к ужасу Клидны, бежала Дот толково, умела двигаться по лесному грунту, верно выбирала направление, которое кратчайшей линией вело к улице — она явно была скауткой в школе, наработала опыт походов на природу. Вопли не замедлили привлечь внимание: Клидна услышала ответные женские крики, слово «байк».
Клидна схватила свою сумку и рванула прочь из парка, в противоположную от криков сторону, благоразумно не дожидаясь развития событий.
На улице она успокоилась, перевела дыхание, достала из сумки бейсболку, надвинула пониже козырёк и скрылась в метро — там сейчас было наиболее многолюдно.
В вагоне Клидна села в дальний угол и по телефону стала искать информацию об электрошокерах. Надо было знать, почему Дот так быстро очнулась.
Оказалось, что оглушает только разряд в корпус. Да и то не в каждое его место. А вот если попадёт в конечность, то её всего лишь парализует на час, максимум полтора, да на следующий день будет периодически лёгкая боль в мышцах.
«Дот сознательно приняла разряд на руку, — поняла Клидна. — Она не то чтобы догадалась, но начала подозревать. И приготовилась. Её в скаутах научили, в те годы шокеры уже активно использовались. Или сболтнула эта обожательница детективов и боевиков, Мэйбл. Но в любом случае Дот уже говорит с полицией. Вспомнила ли она о том, что сделала мне кредитку и купила телефон? Вдруг электричество разрушило моё волшебство?»
Электричества Клидна боялась. Оно виделось ей какой-то жуткой, запредельной магией.
«От телефона и карточки надо избавляться. Но сначала поговорить с тем, кто предлагал мне помощь».
Клидна ещё раз посмотрела видео, затем открыла почту и назначила время и место встречи кандидату в помощники. Затем вышла из метро и с моста выбросила телефон и кредитку в Темзу. «Обналичивать нет смысла. Меня по этим деньгам быстро найдут. Пусть за всё платит помощник! Он явно решил на мне что-то поиметь, а потому должен сначала ублажить мои интересы».
Клидна пересела на другую ветку метро и поехала к кафе, в котором назначила встречу.
* * *
Солнце село, и Иокогаму заливал ослепительный свет реклам и фонарей. Инна вела машину к отелю, Джош читал письма по телефону.
Он глянул на Инну.
— Ты всегда улыбаешься, когда ведёшь машину. Такая лёгкая едва заметная улыбка.
— Вести машину приятно. Это свобода. Не ждёшь, не подгадываешь, а берёшь и едешь куда хочешь. Или от чего не хочешь. И только ты решаешь, кто будет твоим попутчиком, и будут ли попутчики вообще. Неудивительно, что самая успешная борьба за права и свободы началась после того, как автомобиль стал доступен всем.
Джош улыбнулся:
— И потому первое, что ты делаешь, оказавшись в новой стране, это берёшь напрокат машину.
— Это я делаю ещё до того, как куплю билет в страну. В этом мире больше двадцати лет вся аренда оформляется онлайн. А работники фирмы пригоняют машину в назначенное время в аэропорт или на вокзал.
Джош кивнул.
— Это очень мудро, что ты сумела не превратиться в британку полностью, а в правильной доле остаться иностранкой. Мои дед с бабкой слишком быстро стали британцами. Со всеми вытекающими неудобствами от британских традиций и привычек. Не брать личное авто, если у тебя нет ребёнка. Покупать квартиру только если у тебя семья, а молодым и холостым положено её снимать. Нельзя требовать максимум положенного сервиса, потому что невежливо сомневаться в добросовестности исполнителя твоего заказа, нельзя прямо в лоб ставить те условия договора, которые приемлемы для тебя, потому что это ущемляет свободу возможного партнёра... Не искать дополнительного сервиса к тому, что имеется, потому что это признак слабодушия и чужеземности. И ещё куча дурости того же сорта. Но ты, едва попала в страну, получила водительские права и сначала брала в аренду, а через полгода купила в рассрочку машину, потому что своё старое корыто удобнее нового общественного корабля. Ты, едва сводя концы с концами на грант, купила комнату в ночлежке, потому что деньги вкладывать надо только в себя, а не в кошелёк арендодателя. И если бы ты не продала комнату выгоднее, чем купила, тебе не на что было бы сбежать от твоего зятя. Ты не вздыхаешь над плохим сервисом, а обращаешься за защитой твоих прав. Ты говоришь возможным партнёрам, что они свободны принять условия или уйти, или предложить чётко сформулированные встречные предложения. Ты всегда стремишься обеспечить себе максимально приятную среду обитания, ищешь новые средства для этого. И плевать тебе, что тебя, британку, называют при этом американской ведьмой. А для меня сравнение с заокеанскими дикарями убийственно. Но только благодаря такой стратегии ты всегда получаешь всё самое лучшее. И это хорошо, потому что именно такие иностранцы в начале шестидесятых прошлого века спасли англичан от их вечного сплина, приучив к хорошей еде, отоплению в спальне и яркой одежде. И из-за своей стратегии иностранцы преуспевают лучше британцев. Я хочу такого же успеха, но я на свою беду, настоящий британец. Даже настоящий англичанин, и то, что у моей английскости вьетнамские корни, не помогает. Шаблоны поведения и предрассудки держат не хуже цепей.
— Так отрасти на вьетнамских корнях немного той иностранности, которая нравится тебе. Иностранцев очень много разновидностей. Или прикалируй иностранную веточку и пользуйся по мере надобности.
— Хм, — задумался Джош. — Прикалировать — это интересная идея.
— Или стань космополитом. Быть везде на две трети своим и на одну треть иностранцем — самая удобная позиция, одинаково выгодная везде, поскольку так ты получаешь все привилегии местного и свободу не соблюдать обязательные для аборигенов неудобства, и потому космополитизм был, есть и будет выбором самых умных и успешных. Хотя, тут надо смотреть по ситуации, в некоторых странах выгоднее быть стопроцентным иностранцем, даже если в кармане паспорт этой страны.
— Это как? — удивился Джош.
— Моя любимая Япония, например. Здесь выгоднее всего быть гайдзином, даже если ты японский гражданин. Да вообще... Везде, где бы ты ни был, надо бегло знать местный язык и местные обычаи, но нигде и никогда не нужно самому становиться полностью местным, это убивает личность и лишает свободы. Единственная настоящая родина — это ты сам и те, кого тебе хочется считать близкими, а потому родной землёй будет любой и каждый из тех краёв, где тебе и твоим близким хорошо, и станет чужой и враждебной любая земля, где тебе и им плохо.
— Это нелегко выполнить там, где ты родился, — заметил Джош.
— Иногда вообще невозможно, потому что есть социумы, которые стремятся уничтожить тех, кто не соответствует его стереотипам, поэтому из них надо бежать со всех ног, а сбежав — держаться от таких подальше.
Джош усмехнулся и сказал:
— Вспомнил англичан позапрошлого и половины прошлого века, которые предпочитали жить во Франции, в Италии, в Греции. Военное время не в счёт, разумеется, война всё меняет.
У Инны зазвонил телефон. Мелодия была с мессенджера и закреплена за Светкой. Инна сказала Джошу «Извини, отвечу» и включила наушник.
— Мне нужна твоя помощь! — вместо приветствия закричала Светка.
— Выдохни, досчитай до пяти и спокойно объясни, что случилось.
Светка затараторила:
— Мне надо узнать, что это за исследовательский медицинский центр Элберт-Олоджи и правда ли там есть успешные операции детских пороков сердца. И правда ли всё это бесплатно, да ещё и есть проживание для одного из родителей.
— Открой браузер, забей в поисковик сначала «онлайн-переводчик русский-английский», составь в нём запросы, переведи на английский и ищи в поисковике, а результаты переводи в переводчике. Обязательно проверь налоговую историю учреждения, номера соцстраховок персонала и пациентов, их налоговую историю. Всё это открытая информация, есть на сайтах соответствующих госслужб. Если есть что-то подозрительное, оно при таком мониторинге быстро всплывёт, а времени он требует не больше часа.
— Но это же в Англии! — возмутилась Светка.
— Тогда ищи не соцстраховку, а NIN. Эн-аи-эн.
— Инна, ну что тебе, трудно?!
— Взрослей. Давно пора уметь решать все свои проблемы самой.
Светка вздохнула и сказала:
— Если мужчина турок и врач, то лучше показать постельную страсть или ничего не давать до свадьбы? Мужчины такие странные... Никита ни за что не женился бы на мне, если бы я позволила ему хоть поцелуй до свадьбы, он говорил, что трогать и трахать себя позволяют только шлюхи, а на них не женятся. Зато Денис никогда не сделал бы мне предложение, если бы Лиза, это соседка, которая нас познакомила, не предупредила, что он ненавидит фригидных женщин, и потому обязательно надо переспать с ним на второй день после знакомства, и быть погорячее. Но как вести себя с Мехметом...
— Сколько турецких фраз и законов о браке ты выучила? — перебила Инна.
— Что?! — оторопела Светка.
— Язык и законы, — отрезала Инна. — Каким бы мужик ни был, а язык и законы страны проживания надо знать хотя бы в бытовом объёме. А ещё надо иметь свой заработок. На что ты собираешься жить в Турции?
— Врач получает...
— Мама каждые два-три года проходила кулинарные курсы при лучших ресторанах Лесогорска и хранила все полученные там сертификаты. Она говорила: «Муж в любой момент может умереть или выгнать жену ради сисек помоложе, чем у неё, и если это произойдёт, я не пропаду, потому что хороший повар будет с хорошими едой-жильём-одеждой всегда и везде, хоть на атомной войне». И мама смеялась над отзывами женщин к мелодрамам, где они возмущались, когда по ходу действия муж выкидывал на улицу жену, с которой прожил пятнадцать-двадцать лет. «Они такие дуры, — говорила мама. — Все всегда хотят только молодое свежее мясо. А потому глупо ждать, что ради твоих пожухлых прелестей от него откажутся. Но мужики соображают, что если ты в возрасте, то заполучить юную тёлочку можно только за деньги или карьерную помощь, и потому замену увядающей жене находят мгновенно. А бабы чаще всего или не имеют денег на покупку молодого бычка, или из-за мусора в голове не хотят платить, и потому обречены на одиночество. Иногда случается, что люди живут вместе и в старости, но это сродни выигрышу в лотерею: на него можно надеяться, но никогда нельзя рассчитывать. Однако даже если совместная жизнь от юности до старости случилось, то это не означает счастья. Наоборот, нередко именно расставание делает людей счастливыми».
Светка лишь посопела обиженно, но спорить и отрицать, что мама могла такое сказать, не стала. А Инна повторила:
— Так сколько фраз ты выучила? И вообще, как ты с ним общаешься?
— На русском. Он неплохо его знает, выучил, чтобы три года отработать в России. Говорил, что от стамбульской зарплаты можно было откладывать половину и даже две трети. Так он накопил денег, чтобы купить квартиру в Кардиффе. Мехмет хочет получить работу в том самом исследовательском центре в Англии. Он говорит, что Эрдоган убивает Турцию, и если всем на это плевать, то он не будет бараном, который идёт на бойню вместе со стадом.
— Хорошо, — сказала Инна, — сколько английских фраз ты выучила?