- 3 -
Человечица взмахом руки показала на угол, в котором стояло странное и по всем канонам и правилам уродливое, но при этом каким-то непостижимым образом весьма привлекательное и чарующее сооружение из шёлковых цветов и проволоки.
— Вон там есть место для второго рабочего стола, — сказала человечица. — Спят супруги вместе, едят тоже, по телевизору или смотрят одно и то же вместе, или каждый смотрит ТВ со своего компьютера в своём углу. Так что квартира в триста двадцать пять квадратных футов, они же тридцать квадратных метров девятнадцать сантиметров, они же восемнадцать целых и двадцать семь сотых дзё будет идеальным вариантом.
Человечица посмотрела на него с интересом:
— А у тебя хороший глазомер. Он просто так никогда и ни у кого не появляется, глазомер развивают специально. И откуда ты знаешь метрическую систему?
Киальриен человечицу не слушал. В самом начале своей речи она сказала такое, что сделало все остальные слова незначительными.
— У вас супруги спят вместе? — потрясённо сказал Киальриен.
— Если супругам захотелось спать раздельно, это называется «развод», — хмыкнула человечица.
— Но... Если супруги спят вместе, это ведёт к разврату! — возмутился Киальриен. — Тогда муж и жена начнут предаваться грехотворству просто так, а не ради зачатия продолжателей Рода!
— Хорошая супружеская жизнь на девяносто процентов состоит из разврата, — ответила человечица таким тоном, словно разъяснила прописную истину недоумку. — Если супруги перестали трахаться как кролики в любое время дня и ночи на каждой горизонтальной или половине вертикальных поверхностей в доме, это означает, что реальный брак своё существование прекратил, и только идиоты будут сохранять его видимость, теряя время, которое можно потратить на новое счастье.
Киальриен припомнил парочку из дома увеселений. Они явно не стремились ограничивать себя в соитиях. А все остальные обращали на них внимания не больше, чем на плитки пола под ногами. Киальриен потёр себя под левой ключицей, где был знак Добродетели, не позволявший холостяками и девицам развратничать и понуждавший супругов соблюдать в браке целомудренную меру плотских соединений.
— Новое счастье — это новые брачные узы? — растерянно спросил Киальриен. Вместе с языком этого мира он узнал слово «развод», но не представлял, как такое может быть на деле.
Человечица сказала:
— Ну... Не обязательно прямо брачные, в нашей стране нет необходимости мотаться в муниципалитет, чтобы оформить совместное владение имуществом или раздел совместно нажитого. Поэтому вот прямо брак у нас заключает только половина пар, и это число год от года сокращается.
— Брак — это не только имущество! — возразил Киальриен.
— Для «не только» совместная жизнь вообще не нужна, трахаться можно и на свиданиях, а детей растить по очереди, — человечица встала, взяла тарелку со снедью, подобрала обрезки верёвки и пошла в другой угол своего домишки. Там она поставила тарелку со снедью в одну из коробок, потыкала в неё пальцем, после чего открыла шкафчик под раковиной и бросила обрезки в один из стоявших там небольших ящиков, а ножницы воткнула в держатель.
— Ну и чего ты ждёшь? — хмуро сказала она Киальриену. — Вали отсюда.
Тот через стеклянную стену глянул на сгущающуюся тьму, в которой мерцали городские огни. Дом человечицы, при своих более чем скромных размерах, помещался на немалой высоте, гораздо выше всех тех зданий, которые видел Киальриен.
«Она как будто чаротворец, высший из волшебников, в своей башне, — подумал он. И уточнил: — Чаротворица».
Мерцание огней было завораживающим зрелищем, человечица знала, какое жильё выбирать, но идти в эту тьму, почти ничего не зная о мире, которому она принадлежала, было страшно.
Чтобы потянуть время и найти повод остаться, Киальриен сказал:
— У вас нет наказания за обман знака Добродетели?
— У нас, по-моему, нет такого знака ни в одной из религий, — ответила человечица. — А у вас что это такое?
Киальриен, погружённый в свои мысли, сказал вместо объяснения:
— Когда кощунник и святотатец Фирдоинг и другие, столь же греховные, решались обмануть знак Добродетели, то они ходили только к человечицам. Ни одна волшебнородная дева или жена не ответила бы на их поползновения. А у человеков никогда не было ни целомудрия, ни добродетели, священный знак не держится на их, ущербных и презренных, лишённых магии телах, а человеческие женщины всегда охочи до греха! И Фирдоинг всё своё свободное время проводил в обществе куртизанок, открыто заявлял, что если и захочет когда-либо жениться, то сделает это только с одной из куртизанок, поскольку они — единственно достойные женщины, потому что не только горячи и деятельны в постели, но и искушены в науках и искусствах вне её.
— Умный парень, — одобрительно сказала человечица. — У нас тоже куртизанками, гетерами, гейшами, ицзи, кисэн и тому подобными тоже становились лучшие из женщин. И побуждали других женщин бороться за свои права на свободу, собственность, образование, самостоятельность и чувственность. Многие из куртизанок инициировали народные восстания, требовавшие для простолюдинов тех же прав, что и для знати. О кисэн такие факты зафиксированы точно, обо всех остальных упоминания косвенные. Куртизанки также покровительствовали художникам и учёным, приглашая их на свои празднества, устроенные для богатых купцов и аристократов, чтобы художникам и учёным было легче найти тех, кто купит их работы. При этом куртизанки выступали в роли эксперта. Когда купцы и аристократы покупали предметы искусства или научные идеи, то советовались целесообразности такого вложения денег с куртизанками, щедро вознаграждая их за помощь. А ещё куртизанки отлично разбирались в том, куда и как выгоднее делать инвестиции, они и сами деньги хорошо зарабатывали, и других за плату консультировали. На одних мужских подарках не проживёшь, поэтому куртизанки всегда вели доходный бизнес. Сейчас времена куртизанок прошли, потому что все женщины искушены в науках, бизнесе и деятельно горячи в постели, но в истории куртизанки остались как весьма достойные и полезные для развития социума люди.
Кухонный ящик пискнул, заставив Киальриена вздрогнуть. Человечица опять потыкала в ящик пальцем, достала из него тарелку со снедью, железными палочками подцепила кусочек и съела. А Киальриену сказала:
— Ты всё ещё здесь?
Он вздохнул и достал из кармана одно из колец Клидны.
— Я покупаю у тебя две недели прокормления, ночлега и обучения премудростям вашего мира.
— Ты покупаешь, а я не продаю, — спокойно ответила человечица. — Пошёл вон.
Это было сказано тоном приказа. И шею Киальриена тут же сдавила колючая удавка — ещё не удушая, но намекая о каре за неповиновение.
Киальриен заметался в поисках выхода.
— Госпожа, вы посмотрите на цену! Этот перстень стоит не меньше вашего дома! Да где здесь дверь?!
Он растерянно метался по огромной комнате, которая одновременно была и кабинетом (имелся похожий на письменный стол с непонятным мутным чёрным зеркалом на нём), и мастерской (доска с незаконченной картиной возле стола), и гостиной (софа и кресла вокруг другого зеркала, а под зеркалом камин), и кухней (стол, похожий на обеденный, ящик для подогрева еды) и спальней, кокетливо полускрытой перегородками высотой от пола до потолка, сделанными из тёмного дерева.
Киальриен заметил, что одна из картин на стене снабжена ручкой — не сразу и увидишь, она была похожа на плод на одной из ветвей нарисованного сада. Киальриен дёрнул ручку и за распахнувшейся дверью увидел отхожее место и огромную лохань для мытья, облицованную глазурованной керамической плиткой. А ещё невозможно громадное, не меньше полуметра, зеркало над небольшой подвесной лоханью.
Киальриен захлопнул дверь.
— Где здесь выход, госпожа?! — закричал он с отчаянием, удавка всё сильнее жгла горло.
— Покажи кольцо, — сказала человечица.
Киальриен подошёл к ней, отдал украшение. Пока женщина его изучала, внимательнее оглядел комнату.
«А ведь красиво, — отметил Киальриен. — Вкус у неё есть».
Стены и потолок нежного персикового цвета, светло-коричневая, в тон перегородками и стеклянным круглым абажурам светильников на потолке, облицовка камина, бежевого цвета мебель и ковёр перед камином, пол вымощен морёным деревом мягко-коричневого цвета. И две большие картины с фрагментами солнечного августовского сада на стенах. Дверь на лестницу, ведущую к улице, очевидно, была за второй картиной.
Комната выглядела не мужской и не женской, непонятной, но при этом очень уютной. И весьма соответствующей этому странному миру.
Удивляло только, что у женщины, с такой страстью и гордостью говорившей об образовании, совсем не было книг. Киальриен поискал взглядом дверь в домашнюю библиотеку, но картин в комнате больше не было.
«Слова об образовании — ложь?»
От размышлений его оторвала человечица.
— Годится, — сказала она. — На две недели диван в твоём распоряжении, яичницу с ветчиной я тебе сейчас сделаю, а запасную зубную щётку, мочалку и полотенце получишь после ужина. Бельё постираешь сам, за ночь высохнет, а я на твои прелести смотреть не собираюсь. Сменную одежду купишь завтра тоже сам. Я дам тебе местную наличность и покажу, как ею пользоваться. Но если вздумаешь приставать или подглядывать за мной, я тут же вызову полицию.
— Я выполню ваши условия, — вежливо поклонился Киальриен. Немного подумал и рискнул спросить: — А где ваши книги?
Человечица глянула на него с интересом.
— Так ты умеешь читать на английском, а не просто так сидел в книжном?
— Думаю, что умею. Я прочитал немного ту книгу в лавке.
Человечица прошла в рабочий угол, взяла такую же пластину, которую тут использовали для разговоров, только большую, и зажгла её. Поводила по ней пальцем и сказала:
— Вот это должно тебе подойти. Действие происходит в нашем средневековье, монах выясняет, кто совершил убийство, а стиль написания сделан под старинные хроники.
— Книга лежит в этой пластине? — усомнился Киальриен. — Сколько же страниц там поместится?
— Вся книжная лавка, в которой ты был, а с некоторыми ухищрениями и все лавки мира. Смотри сюда. Прикосновение к экрану справа или слева сдвигает страницу вперёд. Сверху — назад. Больше ничего не трогай! Когда начитаешься, нажмёшь эту кнопочку и погасишь экран, чтобы зря не разряжался. Размер букв устраивает или побольше сделать? Если у вас средневековье, ты явно привык к очень крупному шрифту.
— А можно увеличить размер написанного? — удивился Киальриен.
Человечица прикоснулась к середине экрана, и появились маленькие картинки. Человечица прикоснулась к одной из них, и буквы увеличились. Она прикоснулась ещё раз, и буквы стали ещё больше.
— Так тебе подойдёт?
— Да, — ошарашенно сказал Киальриен. — А почему страница зелёная?
— Так для глаз полезнее. Но если надо непременно белую... — Человечица потыкала в картинки, и страница сначала почернела, книга исчезла, вместо неё показались какие-то строчки, в которые человечица быстро потыкала пальцем, после чего книга снова появилась с белыми страницами. Человечица передвинула страницы на первую и дала неведомое волшебство Киальриену. — Держи. И не вздумай делать тут что-то ещё, кроме листания!
Он осторожно взял пластину. Человечица забрала тарелку со снедью и ушла к столу с зеркалом. Мгновением спустя зеркало засветилось разными цветами, а человечица стала с ними что-то делать, попутно цепляя палочками пищу.
Киальриен сказал хмуро:
— Вы обещали мне ужин.
— Читай пока. Отвечу на письма и приготовлю.
Пришлось подчиниться. Киальриен сел на диван и занялся волшебной книгой. И повествование так его увлекло, что он не сразу услышал, что человечица зовёт его к ужину.
Он, соблюдая обычаи этого мира, вымыл руки, после чего сел за стол и спросил:
— Какой достойный муж столько предивно составил жизнеописание этого выдающегося монаха?
Человечица хохотнула и села напротив, отпила что-то из керамического кубка с каким-то странным гербом и сказала:
— Монаха выдумала учёная дама, писавшая исторические труды. Ей стало скучно только с наукой, и она решила заняться сочинением историй об изучаемых ею временах.
— Дама? — оторопело пробормотал Киальриен. — Учёная? Она куртизанка?!
— Она родилась тогда, когда куртизанок давно не было, зато дамские колледжи с полноценным курсом наук выдавали дипломы дочерям своих первых выпускниц. А к тому времени, когда эта дама достигла пика своей научной и литературной карьеры, разделение колледжей на мужские и женские исчезло, все стали учиться вместе с одинаковым доступом к карьере.
— И много историй эта дама сочинила?
— Только о монахе или вообще? — уточнила человечица.
Киальриен посмотрел на неё мрачно и сказал осуждающе:
— В Мидкуарте куртизанки сочиняли стихи. А их покровители покупали пергамент и нанимали писцов, чтобы из сочинений куртизанок сделать книгу.
Человечица осуждение проигнорировала. «Или при таком количестве фолиантов книга перестала быть священной?» — предположил Киальриен. А человечица сказала:
— У нас второй расцвет эпохи куртизанок начался одновременно с появлением первого подобия книгопечатания. Собственно книгопечатание как полноценная технология, в современном понимании этого процесса, появилось лет на сто пятьдесят позже, но даже те примитивные способы, которые были тогда, позволяли по одной заготовке делать около трёхсот книг.
— Сколько?! — поражённо охнул Киальриен.
— Конечно, это ничтожно мало, — ответила человечица, снова заставив его оторопеть, — но даже триста экземпляров намного больше, чем один.
— Э... — только и смог ответить Киальриен. А человечица продолжила:
— Сначала куртизанки в основном писали стихи и философские сочинения. Романов, наверное, было не меньше, но в те времена они считались презренным жанром, и потому не сохранялись в библиотеках университетов и магистратов, а частные собрания книг постоянно уничтожались войнами, межфамильными схватками и просто пожарами, которые тогда были очень частым явлением, ведь жильё приходилось освещать свечами. Роман сделался полноправной литературой только лет через пятьдесят-шестьдесят, с появлением книги под названием «Декамерон». Кстати, её автора продвинули к публикациям именно куртизанки, и Боккаччо не случайно в начале романа обращается не к королю, церковному сановнику или купцу, которые обычно спонсировали выход книги, а к обворожительнейшим дамам. Это означает, что и книгу в первую очередь покупали куртизанки, и они помогали автору издаться в своих городах. Ну и означает, что беллетристика, развлекательный прозаический роман, была вполне распространённым явлением. Но для настоящего утверждения беллетристики в литературе всё же от момента первой публикации «Декамерона» ушло немало времени. Сначала понадобилось девяносто шесть лет на изобретение полноценного книгопечатания, которое сделало книги дешёвыми и многоэкземплярными, а потому доступными почти всем. Затем лет пятьдесят потребовалось на раскачку романа как полноправного искусства. Но после все книжные прилавки оказались завалены беллетристикой, и разобраться, что в этом огромном потоке написано куртизанкой, а что — учёным мужем, стало очень трудно. Да и не волновало это никого, людей интересовали захватывающие истории, а не гениталии и образ жизни их авторов.
Киальриен ответил мрачным взглядом. А человечица рассмеялась и сказала:
— Принеси планшет. — Увидела его недоумение и пояснила: — Ту штуку, которую я тебе дала.
Киальриен подчинился. Человечица занялась планшетом, а Киальриен стал доедать ужин. Человечица положила рядом с ним планшет, в котором была открыта книга.
— О монахе после дочитаешь. А сейчас прочти «Декамерона». Это и для современных людей весьма полезная книга, а для тебя вообще жизненно необходимая. Читай!
— Не за трапезой же! — возмутился Киальриен.
— Планшеты сделали чтение за едой гораздо удобнее, чем во времена бумажных книг.
— У вас читают за едой?! — оторопел Киальриен.
— И в туалете, и в саду, и в карете. А у вас нет?
Киальриен изо всех сил постарался не показать свой гнев. Человечица от кощунственного поведения всё равно не откажется, а вот на улицу выгнать может запросто.
И он, скрепя сердце, подчинился приказу госпожи. Утешил себя мыслью, что весь грех ложится на человечицу, и стал читать за едой. А через несколько страниц понял, почему обитатели этого мира таскают книги и в кухарню, и в отхожее место, и повсюду. Оторваться от чтения было невозможно. Хелефайя никогда не видел ничего подобного. Ехинейшие насмешки над то над окаянством и злонравием священнического сословия, то над его ограниченностью и малоумием пугали до дрожи, но и притягивали словно магнит железо, Киальриену казалось, что всё это написано о Мидкуарте. От чувственности и любострастности многих рассказов он краснел, бледнел, прятал лицо в ладонях, отключал планшет, бормоча молитвы, но тут же снова включал волшебный экран и продолжал чтение. Киальриен рыдал над грустными историями и смеялся над плутовскими, вызывая гневные окрики человечицы, которой своим шумом мешал спать.
...Очнулся Киальриен от колдовства книги только утром, когда дочитал до последней точки. Он не заметил, как ночная тьма сменилась дневным светом — экран дивного устройства мягко сиял сам по себе, позволяя читать не то что ночью, но и даже во тьме самой глубокой из всех пропастей Гиннунгагапа.
Растрёпанная, заспанная человечица, одетая в нелепые штаны и рубаху, разрисованные котятами, поверх небрежно накинута и подпоясана мантия с медвежатами, на ногах ещё более нелепые ботинки в виде пушистых обезьян, прошла к кухонному крану, налила себе воды. Напившись, сказала Киальриену:
— Ты что, так и не ложился? Как ребёнок. Сам не спишь и другим не даёшь. А у нас будет весьма насыщенный день. Ладно, сейчас умоюсь и сделаю нам кофе.
Человечица ушла. А Киальриен отрешённо смотрел на экран.
«Моя жизнь никогда не будет прежней, — думал он обречённо. — Даже если я вернусь домой, не смогу видеть мой мир таким, каким видел раньше. Строки этой книги изменили меня необратимо. И я не знаю, что мне теперь делать».
* * *
Сразу приступить к обучению попаданца не получилось: пришёл полицейский.
Попаданец вдруг разволновался, заполошно оглянулся, шагнул к Инне и встал перед ней на колено.
— Умоляю вас о защите, благородная госпожа. Стража наверняка ищет меня за разрушение острога, и...
— Так это ты взорвал полицейский участок! — Инна метнулась в кухонный угол, одной рукой схватила разделочный нож и выставила его перед собой, а другой стала вытаскивать из кармана надетой для выхода куртки телефон.
Попаданец вскричал умоляюще:
— Пощадите, госпожа! Это сделала моя богиня! Я не в силах был ей помешать! Сначала она хотела сделать тихий портал и забрать меня, но у неё ничего не получилось, потому что ваш мир забирает силы даже у богов. И тогда она разрушила стену в остроге, чтобы вывести меня на улицу. Я должен был выполнить Предназначение, для которого богиня меня избрала. А теперь её власть надо мной принадлежит вам. Я никого не убил и не ранил, клянусь моим Родом! Там не было ни Теней Смерти, ни запаха крови.
«В новостях о погибших и раненых тоже ничего не говорили», — отметила Инна.
— Госпожа, я отдам вам второе кольцо! — торопливо сказал попаданец. — Оно такое же дорогое, как и первое.
Инна решилась. Она воткнула нож обратно в держатель, схватила иномирского гостя за шиворот, утянула в спальню и спрятала за ширму.
— Ни слова, ни шороха, ни вздоха, — приказала Инна.
Попаданец торопливо кивнул. Инна сбросила на кровать куртку и пошла открывать полиции.
Разговор с бобби был коротким. Он всего лишь спросил, как нападавший выглядел, не запомнила ли миз Егорова что-то особенное.
— Был очень пасмурный день, — сказала Инна. — А деревья, даже без листьев, сильно добавляют тени. И мне было не до того, чтобы его разглядывать, я думала только о том, как убежать. Очень длинные светлые волосы, высокий рост, средневековая одежда, меч. Всё. Больше ничего не помню.
— Он говорил вам что-нибудь? — спросил бобби.
— Ммм... Вроде да, что-то кричал, как ссорился, но язык мне незнаком. И он слишком быстро набросился на меня, я даже не уверена, что попытка разговора вообще была. Может быть, это какой-то боевой клич, а не осмысленная фраза. Не знаю.
— Нападавший был один? — продолжал вопросы бобби.
— За мной гнался один. Во всяком случае, я больше никого не видела.
— Вы что-нибудь знаете о теракте в полицейском участке рядом с тем парком?
— Слышала в новостях, — стараясь говорить спокойно ответила Инна, а бобби спросил:
— Когда вы снова ходили в парк, ничего подозрительного там не видели?
— Офицер, на меня напал маньяк. Я пережила такой стресс, что стала бояться не только парка, но и декоративного куста в фойе моего дома. Я пошла в парк, чтобы победить страх, изгнать его. А получила сильнейшую мигрень, обморок и лечение у психотерапевта. Как думаете, в таком состоянии можно вообще что-то заметить?
— Да, мэм. Не буду вас больше беспокоить, мэм. Но если кто-то вам досаждает, запугивает, угрожает, то полиция для того и существует, чтобы защищать людей. Просто дайте знать любому полицейскому, и вам помогут.
— Да, офицер, обязательно. А сейчас, если вы не возражаете, я хотела бы отдохнуть. Мне всё ещё трудно вспоминать о произошедшем, и у меня снова разыгралась мигрень.
— Не буду больше вас беспокоить, мэм. Выздоравливайте, — встал с кресла бобби. — Вы позволите воспользоваться вашей уборной?
— Да, конечно. Вот там, — Инна показала на дверь в санузел.
Делал там бобби свои дела или проверял, не прячется ли кто в сортире, оставалось только догадываться. Когда он ушёл, Инна заперла дверь, села в кресло и сказала:
— Выходи.
Попаданец вошёл в гостиную, сел в кресло. Инна проговорила хмуро:
— Скоро придёт уборщица. И она молчать не будет.
— О чём, госпожа?
— В полиции наверняка сделали твоё фото... портрет. И показали в... Ну так скажем, разослали в новостных листах. А потому твою рожу с надписью «Разыскивается особо опасный преступник» видела вся страна. Или даже весь мир, учитывая степень озабоченности британских служб безопасности защитой от терроризма. А меня отнюдь не радует перспектива получить лет пятнадцать тюрьмы за укрывательство террориста.
— Вы хотите, чтобы я изменил внешность? — понял попаданец.
— Я хочу, чтобы ты вообще никогда не существовал, — зло сказала Инна. — Но раз уж так всё сложилось, пойдёт и изменение внешности. А ещё изменение отпечатков пальцев и рисунка радужки. Кровь у тебя хотя бы не брали?
— Нет, они не трогали ни мои волосы, ни мою кровь, ни мою тень. А что такое «отпечатки пальцев» и «рисунок радужки»?
— Не важно. Если будешь правильно себя вести, то их проверять не понадобится. А внешность изменить можно и театральным гримом. Дай планшет, я найду магазин для театров.
— Что такое «театральный грим»? — насторожился попаданец.
— Дай планшет, покажу.
Получив требуемое, Инна нашла сайт об искусстве грима, стала показывать и объяснять, как киноактёрам меняют внешность.
— Нет! — перебил её попаданец на полуслове. — Я не сделаю такого кощунства, как неволшебная и лицедейская смена облика. Раскрашивать себя и лицедействовать — один из тягчайших грехов для волшебородного!
Инна посмотрела на него как на идиота, вздохнула и спросила:
— Тогда скажи, как ты собираешься менять внешность без грима? Магии в нашем мире нет, а пластическая хирургия исключается. Даже если найти нелегального врача, который не потребует документы, то пациента с синей кровью он тут же продаст в какую-нибудь лабораторию. И меня вместе с тобой.
— Куда продаст? — напрягся попаданец.
— Такому же нелегальному учёному мужу, который наварит из тебя зелий и продаст задорого!
Попаданец побледнел ещё больше и сложил ладони лодочкой, пробормотал молитву. Инна сказала злорадно:
— Вот-вот. Тебе повезло, что в полиции не взяли кровь на проверку. И что до сих пор тебе никто за твою манеру кидаться на людей не врезал по носу. Так как ты намерен менять внешность?
— Хороший вопрос, — криво усмехнулся попаданец. И добавил: — Вы можете через маленькую пластинку сказать вашей служанке, что больны и уезжаете на две недели поправлять здоровье на целебных водах? Или где ещё у вас лечатся дамы.
— Сказать-то могу, но что это тебе даст?
— Не знаю, госпожа. В Мидкуарте мой народ был наделён способностью принимать облик человека, если этого требовали интересы дела или спасение жизни. Однако в вашем мире моя магия истаяла как сон. Но я буду думать, искать... У вас есть сказки о местах магической силы? Вы говорили, что волшебство у вас только в сказках. А если ваши сказки о волшебстве — тени от Мидкуарта? Фирдоинг мой враг, кощунник и святотатец, но он один из первых хитрецов Хелефайриана, нашего королевства, а его искушённость во многих волшебнических искусствах вызывала зависть даже в Тир-Тарнгири, обители богов. Фирдоинг не мог попасть в ваш мир просто так, наобум или по ошибке. Тем более что он хотел спрятаться от кары богов.
— Не лишено оснований. Когда ты пытался напасть на меня второй раз, я была возле тиса, о котором сложено так много волшебных легенд, что любители редкостей приезжают посмотреть на него со всей страны. И этот тис в том самом парке, где ты дрался с рыжим и гонялся за мной. Но третий раз в этот парк я не пойду, глупо так светиться перед бобби.
— Да, — кивнул попаданец, — появляться там очень неразумно. А другие легендарные места со множеством праздных зевак у вас есть?
— Полно. Сейчас что-нибудь о них разузнаю, — сказала Инна и стала искать в интернете мистические места в Лондоне.
— Тебя хоть как зовут? — спросила она попаданца.
— Киальриен таннэ-Краод, Лорд Высокого Дома Оддауг.
— А покороче? — спросила человечица нисколько не впечалённая титулом.
— Кирен, — неохотно ответил попаданец.
— Вот это хорошо. А я Инна.
Кирен молча склонил голову в вежливом поклоне. Инна сказала:
— А вот неплохое местечко. И в Илсингтоне. Минут пятнадцать пешком.
— Что такое Илсингтон? — насторожился Кирен.
— Район города, в котором мы находимся. Но я никогда бы не подумала, что такой банально миленький, а главное маленький парк как Баттисхилл Стрит Гарденс, может содержать магию. Или хотя бы иметь столько легенд.
— Позвольте почитать легенды? — сказал Кирен.
Инна дала ему планшет, показала, как прокручивать страницу и ушла делать чай. Напиток успел настояться, и Инна разливала его по чашкам, когда подошёл Кирен.
— Будьте очень осторожны в этом парке, госпожа. Он связан с Туат де Партолоннан. Это очень древнее и могучее племя магической крови, предводительствуемое многомудрым и многосильным волшебником Партолоном. Это племя оставило Мидкуарт вопреки воле богов, потому что овладело неимоверной магией, которая позволила им менять обличье с лёгкостью облака, гонимого ветром. Способность моего народа принимать человеческий облик — лишь слабая тень умений Партолоннанов. Однажды на Белтейн всё их племя, пять тысяч мужчин, четыре тысячи женщин и три тысячи детей обоего пола собрались все вместе на равнине Сен Маг, каждый принёс с собой камень величиной с его кулак. За младенцев камни несли их родители. Партолоннаны положили камни в огромную гору, и она открыла им врата в Тамлехт, их особый мир. Партолоннаны ушли туда все до единого, проделав это за семь дней. Простецы, наук сокровенных не ведающие, думают, что каменный холм — это могила племени Партолона, за неделю умершего от чумы, но даже крупица здравого смысла подскажет, что чума оказалась бы бессильна перед такой магией и творимых из неё волшебствах.
— И с чего ты взял, что двенадцать тысяч человек, или кто там они биологически, поселились в скверике величиной с крестьянский огород?! Ты же читал описание Баттисхилл Стрит Гарденс. К тому же это парк-новодел, его создали в середине прошлого века, а тот парк, через который ты попал на Землю, никто не сажал, это уцелевший кусок настоящего леса, он существует столько же, сколько Британские Острова.
— Раньше, — возразил Кирен. — Баттисхилл Стрит Гарденс сотворили намного раньше.
— Ну хорошо, без малого двести пятьдесят лет назад там был ботанический сад. А «ботанический» — значит «искусственный». Один учёный муж понасобирал со всего света редких растений и посадил возле своего научного заведения для того, чтобы и оно выглядело понаучнее, попрестижнее, и ему с его коллегами было где отдохнуть от трудов, подышать свежим воздухом. Но после с этим парком много чего случилось, в том числе и бомбёжка. Короче, от него почти ничего не осталось, пока ради удобства окрестных жителей пустырь не засадили заново. А ты говорил, что хорошая магия не позволит свершиться разрушению.
— Я не говорил, что много тысяч людей живёт на этом клочке земли! — возмутился Кирен. — Я сказал, что он связан с Туатом де Партолоннан и с Тамлехтом. Если вы просто совершаете в этом сквере моцион, то всё будет безопасно. Но вы пойдёте искать магию изменений, а значит неизбежно соприкоснётесь с Партолоннанами, а это весьма и весьма рискованно.
Инна кивнула, отпила чай.
«Похоже, — сказала она себе, — дешевле будет сдать его полиции. И чёрт с ними, с дорогими кольцами. В тюрьме или в могиле они мне не понадобятся. А так скажу, что он угрожал мне и запугивал, что у меня был шок после первого нападения. Даже самый тупой адвокат на раз докажет мою невиновность, а экономить на адвокате в такой ситуации я не собираюсь».
Кирен побледнел, попятился — догадаться о мыслях той, кому сейчас принадлежала его жизнь, было несложно.
— Чаротворный камень с земель, принадлежащих Партолоннам, — торопливо сказал Кирен, — даже если это мелкий садик в чужом безмагическом мире, может так изменить больное тело, чтобы его калечества исправились. И вам не надо будет платить целителям. За второе кольцо вы сможете купить себе ещё один бизнес на богатой улице.
— Хм... — Инна посмотрела на него с сомнением. — И одного камня хватит на двоих?
— В войне с фоморами он исцелял сотню волшебнородных и три сотни человекородных. Здесь сила камня уменьшится, но на двоих точно хватит, особенно если это ребёнок.
— Видел бы ты этого ребёнка, — мрачно сказала Инна. И добавила: — Исцелить тело ещё не всё. Отец ребёнка редкостная мразь. А если Маришка пошла характером в него? Это только слова, что сила в воспитании. На самом деле воспитание влияет ровно на пятьдесят процентов, и то только лет до десяти. А дальше ребёнок всегда воспитывает себя сам, и делает это в соответствии с теми склонностями, которые у него сильнее. Если Маришка родилась в мать, то будет просто безнадёжно наивной дурочкой, а если в отца — то запредельной сволочью и садисткой.
— А в кого родились вы?
— Не знаю. Мне это безразлично, я сама по себе. Но мама говорила, я в её мать, мою бабушку, что мы с ней похожи, хотя бабушка и терпеть не могла меня всю жизнь.
— Почему? — удивился Кирен.
— Её старшая дочь увлекалась альпинизмом и в девятнадцать лет погибла, разбилась в горах за тысячи километров от дома. А младшая в восемнадцать вышла замуж и родила ей двух внучек. Бабушка говорила, что во мне сидит тот же авантюризм, что и в моей тётке, и точно так же не доведёт меня до добра. И не хотела меня знать. А Светка, моя младшая сестра, была её любимицей. Но, умирая, бабушка переписала свою квартиру на нас двоих поровну, поскольку побоялась, что Светкин муж заставит её отдать квартиру ему. И тогда ей некуда будет от него сбежать, когда он станет совсем плохо с ней обращаться. А распорядиться имуществом без согласия совладельца нельзя. Я же спокойно посылала Никиту, Светкиного мужа, со всеми его претензиями так далеко, что он и разговаривать со мной не пытался. Но Светка, едва вступив во владение, переписала свою часть квартиры на меня, чтобы я могла её продать и купить на вырученные деньги партнёрство в фирме, в которой год назад получила работу. Там как раз уходил на покой старый сотрудник и продавал свою долю. Сумма была крошечной, я смогла купить только небольшую долю от доли, но это намного повысило мои шансы остаться на работе до получения гражданства этой страны. Тут всё сложно, детали после объясню, для тебя главное, что я от хорошей должности, которую добыла сама, стала, благодаря помощи сестры, получать вдвое больше дохода, потому что кроме заработной платы был процент от инвестиции. И это позволило накопить денег на собственную фирму. Через три года я продала боссу свою долю намного дороже, чем купила, и ушла в собственное плавание. И мой поход пока весьма успешен, — Инна в доказательство показала взмахом руки на квартиру. — Поэтому я даю деньги сестре на лечение её ребёнка. Я, конечно, достигла бы всего этого и без неё, но лет на пять позже. А это очень большой срок.
— Не помоги она вам, вы не помогали бы ей? — нахмурился Кирен.
— Я уже ей не помогаю. Вчера бросила. Хотела отпраздновать разрыв, но ты помешал.
— Почему разрыв с сестрой вас обрадовал? — удивился Кирен.
Инна только зло фыркнула, прошла с чашкой к дивану, взяла планшет и связалась с уборщицей.
— Привет, Раушан. У меня срочная деловая поездка на две недели, поэтому не приходите.
— Миз Инна, но вас вчера не убирала из-за вашей болезни и сегодня не уберу. Ваш хорошенький дом будет в ужасном состоянии через две недели!
— Раушан, уберёте всё после, я заплачу вам двойной гонорар. Я поставила вызревать особый грунт для картины и закрыла жалюзи. Нужно две недели полной темноты. Поэтому я и взяла работу за границей.
— О, удачной поездки. До вашего возвращения, миз Инна, — уборщица прервала связь.
Инна положила планшет на диван, вздохнула.
— Если за четырнадцать суток не решишь все свои проблемы, я просто вызову полицию.
Кирен подошёл, сказал тихо:
— Если вы всё расскажете, будет легче. Я всё равно что никто. Просто уши.
— Да и рассказывать нечего. Мы с сестрой из бедной семьи. И едва начали понимать, что к чему в мире, как захотели пробиться наверх. Я усердно училась и мечтала заработать много денег. Сестра крутилась перед зеркалом и мечтала поймать богатого мужа. А рецепт, как это сделать, искала в любовных романах. Я выиграла конкурс на бесплатное обучение в очень хорошем университете, а сестра через три года достигла совершеннолетия, выиграла конкурс на звание первой красавицы нашего городишки и сразу же вышла замуж за одного из его главных богачей. Точно такого, как писали в самых популярных у нас в городишке любовных романах — властного, эгоистичного, жестокого, капризного, придирчивого и ни в чём себе не отказывающего собственника. И не послушала меня, когда я сказала, что всё это признаки психопата и насильника. Да ещё и посмеялась, что она и без образования так удачно замужем, а я со своим университетом остаюсь одна аж в двадцать один год. Но я меняла бойфрендов в своё удовольствие, а сестра много лет терпела издевательства мужа и надеялась, что однажды он превратится в хорошего человека — ведь так говорили о браке в любовных романах. Там, если герой героиню не унижает, не бьёт и не насилует, то это и не любовь. А в финале герой обязательно вдруг сподабливался увидеть в героине-жертве достойную уважения личность и начинал обращаться с ней бережно и нежно, исполнять все её капризы. Или того хуже: в финале книги героиня приходила к осознанию, что жить под издевательствами — это и есть истинное счастье и наслаждение, сильнее которого нет ничего в мире, и прямо или косвенно советовала всем читательницам следовать её примеру. Вот сестра и ждала, когда же модные фантазии сбудутся. А может, просто боялась уйти, потому что у неё не было ни гроша, и она не имела никакой профессии, чтобы заработать на прокорм. Хотя я и предлагала сестре деньги на адвоката, чтобы отсудить у мужа побольше при разводе, она разводиться не хотела, кричала, что я завидую ей из-за своего одиночества.
— А вы были одиноки? — с сомнением проговорил Кирен. «Декамерон» научил его, как на самом деле живут незамужние дамы.
И Инна не обманула ожиданий, ответив:
— Нет, конечно. Я ведь уже сказала, что у меня всегда был интимный друг и много горячих свиданий. А вот в том, что такой муж, какой был у моей сестры, способен ублажить девушку, я не уверена. Точнее, уверена в том, что сексуально удовлетворённой сестра не была ни дня. И тем более бессмысленно ждать от такого мужчины ублажения души. Так что большой вопрос, кто действительно страдал от одиночества.
— И ваша сестра возненавидела вас, когда вы сказали это в очередной семейной перепалке? — догадался Кирен.
— Да. Светка не разговаривала со мной полтора года и вспомнила обо мне, когда стараниями супружника оказалась на улице без гроша в кармане, да ещё и избитая до полусмерти.
— Муж прогнал её за рождение больного ребёнка? — понял Кирен.
— Да.
— А теперь вы боитесь, что когда ваша племянница вырастет, дурная кровь в ней возобладает, и девочка будет издеваться над матерью, как и её отец?
— А Светке никогда не хватит силы духа вышвырнуть плохую дочь за дверь, — ответила Инна. — Да если и хватит, то это мало чем поможет. Светка живёт в стране, где нет закона о недосаждении. Это когда одному человеку запрещают писать другому человеку, звонить, а главное — близко подходить к нему, к его дому и машине ближе, чем на пятьдесят метров, если первый человек сделал что-то опасное или очень неприятое для второго. И если первый нарушит судебное распоряжение о недосаждении, то его сразу же посадят в тюрьму на срок от года до пяти лет.
— Хороший закон, — заметил Кирен.
— Да, — кивнула Инна. — Но всё не так просто. Даже если Светка уедет в другую страну, то обезопасит только себя. А в той стране, да и в мире полно детей и животных, которые не могут себя защитить. Когда я ходила в детсад, это школа такая для совсем маленьких детей, там были две воспитательницы, которые наслаждались, унижая и запугивая малышей. Они даже били их. А запуганные дети боялись пожаловаться родителям. Я и ещё две девочки, мои подружки, убежали из детсада. Нас остановила полиция, и только тогда о жестоком обращении стало известно, разгорелся огромный скандал, воспитательниц уволили. Точнее, позволили им уволиться, не записали в трудовую книжку, что они профнепригодны. И тем более не посадили их в тюрьму. А значит эти твари продолжили свои художества в каком-то другом детсаду. — Инна вздохнула. — О подростках, которые насмерть замучивали уличных кошек и собак и говорить нечего, даже будучи Лордом Высокого Дома о таком нельзя не узнать.
— Грустная перспектива, — сочувственно проговорил Кирен. — Можно лишь надеяться, что в ребёнке возобладает кровь ваших родителей. Обычно кровь проявляется не в первом поколении, а во втором-третьем.
— Всё верно, но это возможно лишь в том случае, если не окажется, что ребёнок умственно отсталый, к самостоятельной жизни непригодный или пригодный мало, — буркнула Инна. — Пока Маришкин ум развивается по норме, но кто знает, что будет, когда закончится кризис третьего года жизни? Или седьмого? И тем более что будет при половом созревании? Каждый раз организм очень сильно меняется, а хватит ли у тяжело больного ребёнка сил пережить эти изменения без потерь, никто не знает. И сможет ли Маришка вообще их пережить. Она так все свои три с небольшим года провела в сплошной боли. К тому же нельзя сбрасывать со счетов и кровь предков её отца. Шансов, что что это наследие возобладает над наследием моих родителей, пятьдесят процентов.
— В вашем мире так много предивнейшего волшебства, — сказал Кирен. — Неужели нет такого, которое позволяет узнать, здоров ли плод и если нет, дурная в нём кровь или хорошая, и если результат неблагоприятен, безболезненно и безвредно для женщины изгнать плод до того, как он дорастёт до ребёнка?
Инна досадливо фыркнула:
— Есть, конечно. Но сестра отказалась это делать.
— Вот дура! Да простят меня все боги...
— Дура, — согласилась Инна. — А ещё эгоцентричная подлая дрянь. Причём всех этих качеств у неё ещё больше, чем ты думаешь — она захотела вернуться к мужу. И потому я последний раз дала ей достаточно денег, чтобы хватило на дорогое лечение ребёнку, и ничего больше не хочу о ней знать. Посоветовала бы и тебе так же отнестись к твоей сестре, которая дура и дрянь не меньше моей, но ты не ребёнок, сам должен решать, что со своей жизнью делать.
Кирен сел на диван, потёр ладонями лицо.
— У меня голова лопается, — сказал он. — Этот мир с его невозможным волшебством, ваша и моя сестра, приказ богини, разрушенный острог и стража, мечтающая меня поймать, знак Добродетели и истории из книги, которые вы мне дали...
— Что за знак Добродетели? — спросила Инна.
Кирен объяснил. Инна только смогла, что охнуть. А после сказала:
— И с такими порядками вашим богам до сих пор не свернули шею?
— Знак ставят задолго до того, как в крови начинается бурление страсти. И у нас нет книг, подобной той, которую вы мне дали, где прославлялись бы и восхвалялись желания плоти, поэтому ни у кого нет желания проверить, какова жизнь без знака.
— Ты так хорошо знаешь литературу Мидкуарта? — усомнилась Инна. — Уверен, что у вас нет своего «Декамерона»?
Кирен ответил хмуро:
— Разве что среди того, что пишут человеки. А ни один волшебнородный не опустится до того, чтобы читать сочинения зверинокровых. К тому же если обмануть знак, как это сделал Фирдоинг, то сношаться придётся только с человечицами, а это всё равно, что заняться скотоложеством!
— Пошёл вон, — спокойно сказала Инна. — Сейчас же.
— Госпожа! — вскочил с дивана Кирен. — Я говорил не о вас. Вы наверняка имеете предков из богов!
— Дверь вот там, — показала Инна.
— Госпожа, у вашей племянницы есть ваша кровь! И ваших родителей. И вашей мудрой бабушки. Эту линию крови можно сделать главенствующей. Вашей племяннице нельзя будет рожать своих детей, чтобы не плодить носителей дурной крови своего отца. Да и матери тоже... Тем более что во внуках сквернокровие проявляется чаще, чем в детях, и сильнее, чем в дедах и бабках. Полностью убрать из вашей племянницы дурную кровь невозможно, но девочка будет защищена от её влияния. А в этом мире наверняка есть сироты хорошей крови, которым нужна мать. И вы можете через суд забрать у сестры опеку над ребёнком, чтобы правильным воспитанием закрепить силу хорошей крови.
— Забрать опеку невозможно, — качнула головой Инна. — Я пару раз думала об этом раньше, читала законы разных стран, но никаких оснований забрать ребёнка нет, потому что девочка всегда вымыта, одета по сезону, накормлена, получает лечение, у неё есть игрушки, а сестра её не бьёт. И жильё у сестры имеется приличное, наследство от нашего отца. Возможно, что-то ещё осталось от золота матери.
— А вам родители ничего не оставили? — удивился Кирен,
— Было бы, что оставлять, — фыркнула Инна. — Это я, как работать начала, им каждый месяц деньги посылала, иначе в нищете загнулись бы. Мамин запас золота позволял одному человеку в течение лет эдак трёх не умереть с голода только в Лесогорске, но в городе покрупнее от него пользы было ничтожно мало. Поэтому мы с мамой решили, что золото должно целиком достаться Светке, чтобы у этой дурищи хоть какая-то страховка была на кризисную ситуацию. Ведь если я получила всё наследство бабушки, то будет справедливо, если Светка получит всё наследство мамы. Папина квартирёшка даже по лесогорским меркам была ничтожной дешёвкой, а сбережений у него не было вообще никаких. Но папа завещал мне все свои научные сочинения. Он искренне считал, что они даже ценнее квартиры, хотя их издавали крохотными тиражами исключительно в пределах университета, в котором он работал. Папа был уверен, что со временем его труды оценят намного выше, и боялся, что Светка не сумеет правильно распорядиться научным наследием, а потому передал и авторские права, и рукописи мне. С меня он при этом взял обещание, что я не оставлю сестру одну.
— Понятно, — кивнул Кирен. Немного подумал и спросил:
— А если вы скажете в суде, что не будете давать сестре деньги, то она сама сможет содержать ребёнка? Особенно если доказать, что Светка подвергает его жизнь опасности, собираясь сойтись с отцом-полуубийцей.
Инна посмотрела на него с интересом.
— Ты быстро учишься и соображаешь гораздо лучше, чем казалось в начале.
Кирен добавил торопливо:
— С камнем я помогу вашей племяннице и быстро избавлю вас от своего общества. А у вас будет ещё одно весьма дорогое кольцо. И вы спасёте ни в чём не повинного ребёнка от его безмозглой матери.
Инна улыбнулась так коварно, что фомор позавидует. И адресована эта улыбка была не только сестре. То, что Инна не прощает оскорблений и давления, даже косвенного, Кирен уже понял. Он напрягся тревожно, и не зря. Инна сказала:
— Поскольку на Земле нет магии, поэтому в ближайшую ночь у тебя будет поллюция. Точно так же, как у презренного зверокрового человека. А поскольку тут из женщин только человечицы, да и из мужчин лишь человеки, то до возвращения домой тебе придётся довольствоваться исключительно дрочкой, как прыщавому подростку. А в Мидкуарте и её не будет.
Инна победно улыбнулась, забрала из спальни куртку и ушла.
Кирен растерянно оглянулся, не зная, что делать в доме, начинённом неведомом волшебством. Но мысли о нём помогали Кирену отвлечься от страха более сильного — что же с ним будет ночью?
* * *
Клидна стояла у алтаря последнего на сегодняшний день святилища и тихо шипела отборную брань, которой научилась у Дот и Мэйбл. Святилище опять оказалось просто игрой. Или магией, которая появлялась только в умах и сердцах тех, кто в святость этого святилища верил, и только для тех, кто верил. Даже Клидна, глядя на молельщиков своего собственного святилища, не получала от них ни крупицы силы, тогда как они сами наполнялись уверенностью, бодростью и покоем словно ведро водой.
Вернуть божественную силу надо было как можно скорее, и Клидна, наплевав на то, сколь абсурдно это выглядит со стороны, попробовала помолиться сама себе. И не достигла успеха. Как и не получила ничего полезного от попытки обратиться в их святилищах к превеликой всематери Дану и сыновьям её, всемогущим Дагде Кере и Лугу Самилландаху. Они Клидну просто не слышали. А Клидна отчётливо ощущала, как далеки они от мира, именуемого Земля. Так далеки, что можно назвать их несуществующими. Или существующими в сердцах тех и для тех, кто страстно в них верит.
«Но я не верю, — печально размышляла Клидна. — Я их всех знаю. И знаю, какой бывает божественность. Во всяком случае та, которая нужна мне. Поэтому нет никакого смысла идти к чужим богам. Даже если они существуют не только в сердцах преданных им человеков, то их сила мне столь же бесполезна, как мясо для лани».
Она пошла по дорожке от святилища к автобусной остановке. Заканчивался третий день её проживания в чужом мире, и сложностей становилось с каждой минутой всё больше и больше.
Здесь почти не пользовались наличными, за них можно было купить только проездной на все виды транспорта, чашку кофе и гамбургер в дрянном кафе для туристов эконом-класса, продукты на полулегальном уличном рынке, бросовую одежду на самых дешёвых распродажах и снять комнату в наидряннейшей ночлежке. Всё остальное оплачивалось безналично. А чтобы получить банковскую карточку, нужны были документы. И чтобы поселиться в доме подостойнее, чем хостел низшей категории, нужны были документы. И для того, чтобы работать в заведении получше, чем грязный вонючий паб, нужны были документы.
А «Гвенвин блода» как раз получила приглашение на постоянную работу в весьма приличный ночной клуб, где гонорары и чаевые позволяли снять квартирку студенческого уровня — тоже с одной комнатой на всех, но она была гораздо просторнее, а титан с водой не ломался по три раза в день. Дот даже поспешила позвонить родителям, злорадно сообщила, что начала делать настоящую музыкальную карьеру.
Теперь надо было срочно составлять договор о работе членов группы, а после заключать контракт от имени группы с клубом. Соответственно, нужны были удостоверения личности.
Слова Клидны о том, что все её документы были у бойфренда, который их сжёг, не помогли.
— Забей на них, — сказала Мэйбл и дала свой телефон. — Не велика ценность. Зайди в справочную службу HMRC, открой список NIN и по имени, дате и месту рождения узнай свой. Выучи номер, и больше нафиг не морочься с документами. Я свои по пьянке посеяла, когда ещё поступление в универ отмечала, и обхожусь без них прекрасно. И отправь сообщение банку, чтобы они тебе новую карточку прислали срочно. Её и для аренды хватит, и для контрактов.
Клидна кивнула, взяла телефон и, покопавшись в поисковике, выяснила, что речь идёт о Департаменте по работе и пенсиям и о Национальном Страховом Номере, который есть у каждого жителя Британских Островов с момента рождения или хотя бы с момента принятия такого закона, если речь идёт о людях почтенного возраста, или со дня появления в Великобритании, если это иностранцы, приехавшие учиться или работать. А банковский счёт каждый тоже открывал с момента появления в стране — хоть по приезду, хоть по рождению: на детей делались накопления, доступ к которым те получали в день совершеннолетия. По сути, если есть кредитка, то никаких других документов и не было нужно, и так понятно, что с ними всё в порядке. А если кто-то хотел выяснить, тот ли ты, за кого себя выдаёшь, и своей ли кредиткой пользуешься, то проверить это можно было за несколько секунд соответствующим запросом.
— Дубликат межбиблиотечной карточки запроси, — посоветовала Дот. — Это за день сделают и пришлют. А хватит её на всё.
Клидна кивнула. Поскольку практически любое финансовое и юридическое действие как совершённое самим человеком, так и совершённое кем-то в отношении этого человека, например, подарок или приглашение на конкурс, автоматически привязывалось к NIN, то паспорт могло заменить всё, что угодно, хоть выписанная ещё в начальной школе библиотечная карточка. Дот по ней и жила.
«Но у меня национальной страховки нет и быть не может, — хмуро размышляла Клидна. — А чтобы заморочить собеседника иллюзией и заставить думать, что он получил документ, надо хотя бы крупицу магии. Пусть не божественной силы, а просто магии. Но тут ничего этого не существует».
Подписание документов удалось отложить на сутки, Клидна сказала, что ей надо непременно сначала совершить паломничество. И хозяин клуба, и Дот с Мэйбл отнеслись к этому с пониманием, но, увы, толку от святилищ не было никакого.
...Автобус остановился у заправки, на которой была ещё общественная уборная и автоматы с напитками и закусками. Часть пассажиров тут же побежала справлять нужду, другие просто прохаживались, разминая ноги, третьи покупали питьё в автоматах.
— Нет, — говорила толстая, обрюзгшая, рано постаревшая женщина, пытаясь утихомирить крики шестерых детей-погодков, требовавших шоколада. — У нас больше нет денег. Надо было меньше на аттракционах кататься!
Клидна брезгливо поморщилась. «Здесь все позорно позабыли истину. Если бы эта корова принесла, как того требует закон, треть потомства в жертву Дагде, ей не пришлось бы страдать от бедности».
Клидна замерла, осенённая догадкой. «Человеческие жертвы! Они всегда возвращали нам силу, когда в Гиннунгагапе просыпался Чёрный Ветер и пытался уничтожить Тир-Тарнгири».
Она прошлась по автобусной остановке, нервно сжимая руки.
«Здесь нет жрецов! Та жалкая пародия на них, обитающая в храмах, годится только для простецов, не отличающих истинную богиню от своих фантазий. Значит всё надо делать самой...»
Клидна мысленно перебрала все ритуалы и с досадой выругалась: для того, который действительно нужен, необходимы труды нескольких человек. И мужчин, поскольку потребна работа крепких мускулов,
«Придётся начинать с самого малого ритуала и копить силу по крупице, — печально вздохнула Клидна. — Но это лучше, чем оставаться в презренной и ничтожной человеческой форме».
Водитель пригласил пассажиров в салон автобуса.
Клидна заняла своё место и задумалась.
«Яблоня. Надо начать с яблони. Жизнетоков того, кто повешен на яблоне и пронзён ивой, хватает, чтобы оживить целый сад. Но это в Мидкуарте. Здесь же это всего лишь вернёт мне одну крупицу силы. Однако и её хватит, чтобы хозяин клуба и управительница дома подписали контракты, не задавая лишних вопросов. Теперь материал для жертвы... По правилам это должна быть девственница, достигшая брачного возраста. Но в этом распутнейшем и греховнейшем из миров "девственость" и "брачный возраст" — понятия взаимоисключающие. Значит, надо нарушить устои и изменить обряд! О, свет нашей крови, как же это унизительно и мерзко! — Клидна печально вздохнула. — Но выбора нет. Пребывание в низменнейшей из форм является кощунством намного большим, чем искажённый ритуал. Поэтому надо найти наилучшее сочетание элементов разных ритуалов. И безопасное! Молодой воин мне не по зубам пока что. Девочка пяти вёсен от роду. Да, это наилучший выбор».
Теперь следовало решить, как раздобыть жертву, доставить её к яблоне, осуществить весь обряд и при этом не попасться ни под камеры уличного наблюдения, ни на глаза полицейскому патрулю.
«Что за гнусный мир! — возмущалась Клидна. — Здесь не только не препятствуют распутству, чревоугодию, роскошествованию и даже мужеложству, но и поощряют их, а за жертвоприношения навечно запирают в тюрьму».
Рассказ в живых картинках о том, как вся стража города ловила, называя преступником, того, кто принёс жертву богине луны, Клидна видела в баре, по устройству, называемому «телевизор». Пусть история и была вымыслом, но в её основе лежали реальные законы. А Клидна уже навестила однажды местную тюрьму. Ужас, испытанный от того, с какой скоростью там таяли и магические, и даже божественные силы, заставил Клидну задрожать.
«Нет. Туда я снова не попаду. Но у меня нет времени на подготовку! Иначе я потеряю всё. Я слишком мало знаю об этом мире, чтобы выжить без Дот и Мэйбл. А если не будет имитации документов, меня могут арестовать за нелегальное пребывание в стране. Если этого до слёз боятся те девчонки, которые снимают комнату в хостеле рядом с нашей, то это действительно что-то ужасное. Ритуал надо провести срочно!»
Клидна глянула на толстую бабу с выводком детей.
«Увы, одна девчонка слишком большая, вторая слишком мала. Не повезло корове, не получит она благословения мироздания».
Клидна оглядела других детей. Снова ничего подходящего. На ближайшей остановке она вышла из автобуса, пошла по деревенской улице. Садики были крошечные, игрушечные, но во многих из них имелись яблони.
И в деревне хватало детей. А ещё тут было много туристов, они фотографировали старинный мост и огромный тысячелетний дуб на деревенской площади.
Клидна присоединилась к одной из туристических групп, которая шла за студенткой с ярким жёлтым флажком в руках. Та вела их к изгороди из боярышника, тоже очень древней, рассказывала, как в средневековье верили, что там живут духи-защитники и добрые феи.
К радости Клидны идти пришлось через полдеревни, и можно было разглядеть многие дома. В том числе и жилище подпитой парочки, которая явно не обращала внимания на пятилетнюю дочь.
Клидна довольно улыбнулась. «Жертва есть. Осталось найти яблоню, растущую в подходящем месте. И придумать, как отвлечь внимание деревенских кумушек. Но сначала надо выяснить, есть ли здесь ива».
* * *
Агент крупного и солидного аукционного дома, которого три дня назад навестила Инна, позвонил утром и сказал, что кольцо, представленное миз Егоровой, в розыске не значится, а потому, если леди желает, аукционный дом будет счастлив выставить кольцо в качестве одного из своих лотов хоть на ближайших торгах, хоть через десять или сто лет.
— Мы будем рады, если вы покажете нам и другие безделушки, купленные вами во время прогулок по блошиным рынкам. Вполне возможно, что среди них окажется ещё одна или даже две драгоценные вещицы.
— Я подумаю, сэр, — сказала Инна, сидевшая за рабочим столом. — А сейчас я хочу продать кольцо. И обязательно анонимно. Я люблю покой, и не желаю, чтобы пресса его нарушала.
— О, конечно, мэм, можете не волноваться. Если нет никакого криминала, тайну личности мы сохраняем абсолютно. Покой наших гостей для нас превыше всего.
— Какая стартовая цена у кольца?
— Сто пятьдесят тысяч фунтов, миз Инна. Думаю, при продаже можете рассчитывать на сто восемьдесят тысяч. До вычета процентов за услуги и налогов, разумеется.
— Хорошо, сэр. Готовьте кольцо к продаже. Мне надо ещё что-то подписывать?
— Да, мэм, ещё пару бумаг. Но хватит и электронной подписи. Я пришлю их завтра утром.
Агент попрощался, прекратил связь. Инна задумчиво покрутила в руках телефон.
«Сто восемьдесят тысяч — это, конечно, замечательно. Но гораздо хуже, что иномирский раздолбай, с его статьёй за терроризм, до сих пор не знает, как найти камень, меняющий внешность. Соответственно, третий день сидит в моём доме. Боюсь, у меня всё меньше и меньше шансов избежать статьи за соучастие».
Инна мрачно посмотрела на Кирена, который сидел в кресле и сосредоточенно возюкал пальцем по экрану Инниного планшета.
Он почувствовал её взгляд, оглянулся, улыбнулся виновато.
— Сделать вам кофе, госпожа?
Ответить Инна не успела — снова зазвонил телефон. Инна провела пальцем по экрану и сказала:
— Слушаю.
— Твоя работа, падла?! — завопил Никита так, что Инна отдёрнула трубку от уха и помотала головой. Мгновение подумала и включила запись разговора. Никита тем временем изрыгал отборнейший мат.
Инна сказала спокойно:
— Угомони истерику. Зачем звонишь?
— Это ты, сука, подучила свою безмозглую тварь-сестрицу сдать меня черножопым копам! Только ты! И ты науськала эту мразь Алину подать в суд на развод и раздел имущества! Но не надейся, что можешь быть круче мужика! Я тебе ещё кишки на шею намотаю! В ногах у меня будешь ползать, сука! Я тебя научу, кто в жизни хозяин и где твоё место, шкура!
— Наорался? — равнодушным тоном спросила Инна, а сама открыла на компьютере онлайн-переводчик, стала набирать запрос для новостных сайтов Стамбула. Шансов, что Никита будет там упомянут, практически не имелось, но попробовать всё же надо.
— И думать не смей, что ты круче меня! — продолжал бушевать Никита. — Что ты можешь отказать мне и не поплатиться!
— И что ты сделаешь? — спросила Инна только для того, чтобы записалось побольше угроз. Никита поорал ещё с полминуты и отключился.
...Как и ожидалось, в турецких новостях ничего о Никите не было. Инна хотела связаться с сестрой, но её аккаунт в мессенджере был отключён, телефон тоже оказался вне зоны действия сети.
Инна заглянула на страничку сестры в международой соцсети, но записей там не было больше месяца. Инна забеспокоилась, выяснила через поисковик какая внутренняя соцсеть в России наиболее популярна, зарегистрировалась там и стала искать Светку. Но у неё в этой системе аккаунта не было. На всякий случай Инна поискала жену Никиты, Алину.
Та нашлась сразу и на своей странице с восторгом обсуждала, как Никита вляпался в проблемы из-за бывшей жены, как попытался дать взятку турецкому полицейскому и теперь сидит в тюрьме под следствием, получит от четырёх лет заключения до двенадцати. Алина времени терять не собиралась и тут же подала на развод и раздел имущества, надеялась заполучить не только единоличную опеку над сыном, но и квартиру, машину и загородный дом. На бизнес она благоразумно не претендовала, но хвасталась, что организовала налоговую проверку, теперь будут доказательства, что дом, квартира, вся их начинка, машина и даже дом в Испании — не половина имущества, а значительно меньшая его часть. И, зная характер супруга, планировала всё полученное при разводе продать и уехать в Испанию, а там пожаловаться в полицию или в суд на опасность, исходящую от бывшего мужа.
Инна хмыкнула. «Турция коррумпирована до чёрта, но если на горизонте маячит правозащитная общественная организация или пресса, то турецкие чиновники обретают образцовую честность и неподкупность. О том, как испанский гражданский суд воспримет мужа, который сидит в тюрьме за дачу взятки, совершил налоговые преступления в своей стране и бил двух жён, даже говорить нечего. Никита не только потеряет сына и испанский дом, но и в Испанию не въедет никогда. И вряд ли попадёт в Шенгенскую зону. Алина умница. Хотя и странно, что о Никита никогда ничего не говорил мне о сыне. Да и Светка не упоминала. Что-то с этим сыном не то... Впрочем, это не важно. Значение имеет только то, что Светка пропала. Не сбежала же она в самом-то деле. Или сбежала? Тогда куда её понесло?!»
— Что-то случилось? — подошёл к ней Кирен.
Инна вздрогнула от неожиданности.
— Не знаю, — сказала она.
Инна на всякий случай написала Алине в личку, попросила передать Свете, чтобы та как можно скорее связалась с сестрой, после зашла в международную соцсеть и оставила Свете сообщение в личной почте.
Кирен сказал:
— Кто этот мужчина? Тот, кто звонил. Он опасен?
— Он в тюрьме.
— На пожизненном?
Инна глянула на Кирена с интересом:
— Быстро ты учишься разбираться в наших реалиях.
— Он кричал на вас, как наделённые властью и деньгами человеки кричат на наложниц.
Инна покривила губы:
— Он и хотел сделать из меня свою наложницу. Причём будучи женатым на моей сестре. Но вместо этого поцеловал осла в задницу.
— И с тех пор он не может вас забыть?
— Да плевать ему на меня! — фыркнула Инна. — Никита своё ущемлённое самолюбие не может забыть. Он привык самоутверждаться, унижая людей. А тут девочка, которая, как он точно знает, побуждала его жену на развод с ним, оказалась в серьёзной беде. И Никита предложил спасти девочку в обмен на интимные услуги. Но девочка послала его изучать анатомию туда, где солнце не светит, и решила свою проблему сама. Без него. Ткнула великого, могучего и ужасного носом в его ненужность.
— Вы сказали о приставаниях зятя своей сестре?
— Нет, — качнула головой Инна. — Она и слушать бы не стала. После развода, конечно, сказала... Но слушать Светка не стала всё равно.
— А что за беда была? Это важно?
— Не знаю... Я как раз получила диплом, надо было срочно устраиваться на работу или проваливать в родной Булшит-таун. А работы не было. Точнее, была, но не там, где надо, и того уровня, который имеет смысл брать с моей профессией. Я поступила на дополнительное образование, на годичный мастер-класс к очень авторитетному в нашей сфере специалисту. После этого не я искала бы хорошую работу в Соединённом Королевстве или в Штатах, а она меня. Однако за обучение надо было платить, а ни у меня, ни у родителей денег не имелось ни гроша. Я надеялась найти грант или кредит, но в таких условиях мне студенческую визу не продлили. А рассчитывать на кредиты и гранты в моём родном городишке было безнадёжно. Устраиваться на работу в столицу моей изначальной страны я не хотела, там нигде ни в чём никаких перспектив не было, в родном городишке тем более всё тупиково. Я решила одолжить денег у бабушки, но она меня и слушать не стала. А мама сказала, что на самом деле никаких сбережений у неё и нет. Квартира у бабушки дорогая, пенсия солидная, но сама бабушка что получает, то и проживает. И тогда Никита предложил оплатить мне весь год обучения, если я всё лето буду его ублажать в постели. Я врезала ему по яйцам, убежала из его квартиры, куда ходила навещать сестру, и тут же уехала в столицу, не стала дожидаться, пока он меня похитит или ещё что вытворит. Столица моей бывшей страны — огромный город, ещё больше Лондона, там можно спрятаться так, что все государственные службы безопасности не найдут, не то что посредственный деляга из провинции. В столице я плюнула на свои мечты, устроилась операторшей на автомойку, чтобы было на что жить первое время, и стала искать во всех англоязычных и франкоязычных странах хоть какую-то, пусть даже самую грошовую работу по специальности. Да и во всех развитых странах, где могли нанять дизайнера со знанием английского или французского, а не местного языка. И тут мама посоветовала устроить молодёжный благотворительный аукцион, выставить на нём свою картину, чтобы помелькать в прессе, и после этого продать ещё одну картину уже для себя и с вырученных денег оплатить обучение.
Инна рассмеялась невесело:
— И рисовать, и писать маслом я умела профессионально, однако художником никогда себя не считала. Как и все у нас на курсе. Уметь намалевать точную картинку чего-либо и быть художником далеко не одно и то же. Но мама убедила меня, что я могу стать художником. И я решилась. Написать картину за месяц, попутно работая, да ещё и устраивая международный интернет-аукцион — подвиг, сравнимый с сотворением мира. Но в моём колледже у меня были хорошие отношения с профессурой и со многими однокурсниками, нынешними выпускниками, и со студентами младших курсов, которых в скором времени ждали все проблемы выпуска. Они очень сильно помогли мне с организацией, потому что это работало на репутацию колледжа, студентов и выпускников. Мы передали весьма солидную сумму детскому онкоцентру, заработали по пятнадцать минут славы себе и успели за это время поймать по выгодному заказу. Я с такого заказа смогла оплатить полгода обучения и аренды квартиры — жуткой ночлежки, но это позволяло пройти визовые требования и доказать, что у меня будут заказы, с которых я оплачу жильё и учёбу за следующие полгода. Так и случилось. А я поняла, что всегда надо использовать все свои возможности, даже самые малые, и выжимать из них всё, что только можешь. Только так по-настоящему вылезают из грязи.
— И что было дальше? — заинтересовался Кирен.
— По окончании учёбы я получила очень и очень хорошую работу. Сняла квартиру в приличном районе, хотя это и было слишком дорого для моих тогдашних доходов. Пришлось отказываться от многого другого и жёстко экономить, но через год, после моей первой прибавки к зарплате, я, как долговременный арендатор, смогла купить эту квартиру по льготной цене, что намного ниже цены обычной, даже с учётом выплаченной аренды. Это позволило купить машину и откладывать деньги на переустройство квартиры на свой вкус, которое я и сделала через полтора года, — Инна взмахом руки обозначила дизайн своей квартиры. — А где-то через месяца два после того, как я оформила покупку в рассрочку квартиры и машины, Светка переписала на меня квартиру бабушкину, а мистер Фаррелл решил уйти на пенсию и занялся продажей своей доли в фирме.
— А как с картинами? — спросил Кирен.
— Картины я пишу и продаю до сих пор. Но гораздо чаще делаю панно типа этих, — Инна показала на двери. — Одна такая вещь стоит дороже, чем весь дизайн.
— Иными словами, вы сама, без чьей бы то ни было помощи, добились много больше, чем Никита обещал вам как наложнице. И тем самым доказали его слабость и несостоятельность как властителя и господина. Это очень веская причина для ненависти. И для мести.
— Кишка у него тонка мстить мне, — презрительно сказала Инна. — Это он себя властителем и господином воображает, а на деле так, прыщик мелкий. Ты лучше скажи, придумал способ найти нужный камень?
— Да.
Кирен принёс планшет, показал написанное латиницей заклинание.
— В парке вам надо будет постоянно проговаривать вслух эти слова и идти туда, куда ноги сами поведут, не думая о пути и не выбирая его. Я не знаю, сколько времени надо будет ходить по парку в вашем мире, час или день, или три дня, но рано или поздно заклинание приведёт вас к камню. Вы наступите на него и услышите пение Партолоннанов.
Киальриен напел мотивчик, похожий на персидскую народную песню.
Инна кивнула, взяла планшет и скопировала текст в телефон, вернула планшет Кирену.
— Давай второе кольцо. Я пошла в парк.
* * *
Фирдоинг, довольно улыбаясь, вёл за собой по парку Баттисхилл Стрит Гарденс Оливера Брауна — рыжеволосого, высокого, сухощавого, но крепкого, с приятными чертами лица и зелёными глазами. Оливера можно было бы назвать если и не красивым, то весьма симпатичным, но его внешность безнадёжно портили мрачное, тоскливое выражение лица, злобно-недовольный взгляд исподлобья, зажатая манера держаться и одежда на два размера больше, чем надо, из-за которой он был похож на самодвижущуюся кучу тряпья.
Оливер сказал хмуро:
— Ты уверен, что тут есть врата в твой мир? Это же один из самых обывательских, буржуазных, потребительских, бульварных, бэббитских и филистайнских парков в городе! Он воплощает в себе всё, что делает жизнь в этом мире невыносимой!
Фирдоинг усмехнулся:
— Даже в этом, столь ненавистном тебе, мире, многое не такое, как кажется беглому взгляду. Этот парк содержит немало предивнейших тайн!
Одет Фирдоинг был в джинсы, кроссовки, пуловер и куртку — достаточно нарядные и модные, но не слишком дорогие или вызывающие. Обычная прогулочная экипировка молодого человека из среднего класса. Волосы Фирдоинг аккуратно заплёл в косу, свернул её в клубок и спрятал под козырьком надетой задом наперёд бейсболки. Она же прикрывала уши, делая хелефайю незаметным в толпе.
Фирдоинг улыбнулся Оливеру.
— Ещё немного терпения, и ты, мой дорогой друг, будешь не только рыцарем, но и Высоким Лордом с ожерельем волшебника полного посвящения.
— Дело не в титуле! А в духе рыцарства. В его сути. В том, что этот мир потерял ещё при короле Артуре из-за его ротозейства, бесхребетности и недальновидности.
— Оливер, я могу тебе дать самые твёрдые ручательства, что в Мидкуарте ты обретёшь самое настоящее рыцарство, такое, как оно есть.
Тот довольно кивнул. И сказал:
— Надеюсь, и ты найдёшь в этом мире то, что ищешь.
— Прежде всего надо не только найти, но и унести отсюда Камень Изменений так, чтобы нас не убили Партолоннаны. Вдвоём это сделать чрезвычайно трудно. Одно неверное действие, и наших трупов не найдёт даже сама великая Морриган, власть которой простирается повсюду, и её помощницы Бадб, Нейман, Фи и Маха, одни из самых могущественных богинь мироздания. — Фирдоинг досадливо цыкнул уголком рта. — Всё же для ритуала надо пятерых участников. Основу и помощников, держащих края света. Или хотя бы триаду... Но что уж есть, то есть.
Фирдоинг испытующе посмотрел на Оливера.
— Тебе надо быть предельно внимательным.
— Да понял я, понял...
Фирдоинг только вздохнул и пошёл по полянкам парка, внимательно выискивая магические следы — слабые, очень слабые. Почти не видимые и не существующие. «Хотя, почему "почти"? Они и есть несуществующие, потому что исчезают быстрее, чем ими можно воспользоваться. А ведь Камень Изменения ещё надо пробудить. И я практически один, ведь от этого недоделка толку никакого. Всей пользы, что морда смазливая и сложён неплохо. Запустил фигуру, конечно, но это за полгода можно исправить правильной пищей и упражнениями. А вот то, что лицо красотой и мужеством достойно богов, это редкая удача».
Своё лицо Фирдоинг очень любил и гордился им, но то, что считалось совершенством в Мидкуарте, для человеческого мира было слишком изящным, такая тонкость черт считалась под стать лишь человечице, самке. А мужчине вместо успеха хелефайская красота могла принести лишь неприятности. Требовалось что-то порезче, погрубее, однако не слишком — к кардинальным переменам Фирдоинг был не готов. А обличье Оливера было золотой серединой между брутальностью и утончённостью.
«Но у Оливера есть вещи поважнее внешности: подлинные документы этого мира и биография, способная подтвердить их подлинность».
— Открой текст заклинания, — сказал Фирдоинг Оливеру. — И начинай читать. И постарайся не сбиваться. Очень постарайся.
— Знаю, — недовольно ответил Оливер и достал телефон, открыл блокнот, начал читать.
Вибрации слов подталкивали магические крупицы, собирали их вместе, направляли на поиск, а Фирдоинг, напрягая последние остатки магических сил, шёл за ними, стараясь не упустить их из вида. Получалось плохо, своих сил почти не было, отблески той магии, что долетала из Тамлехта, были ничтожно малы.
«А если я не смогу пробудить Камень? Нет-нет, нельзя об этом сейчас думать. Сначала вынести Камень и при этом выжить, а после искать средства пробудить. Пусть даже тут есть только крупицы магии, но всё же это лучше, чем совсем ничего».
Фирдоинг вышел к Камню Изменений.
И увидел девицу, которая в одной руке держала телефон, а другой собиралась взять Камень безо всякого защитного ритуала. Причём она брала его именно как Камень Изменений, а не просто голыш — магический предмет был разбужен заклинанием. Фирдоинг рванулся к девице, оттолкнул её прежде, чем она прикоснулась к Камню. Девица отлетела на метр в сторону, но тут же вскочила на ноги и попыталась ударить Фирдоинга сумкой как боевым цепом.
— Стой, глупая! — закричал Фирдоинг, уворачиваясь. — Камень убьёт тебя!
— Ага... Сейчас, — ядовито ответила девица и попыталась прорваться к Камню в обход Фирдоинга.
Тот перехватил её.
— У меня есть защита, но нет сил для пробуждения Камня Изменений. А ты смогла его разбудить, но не сможешь его забрать. Если мы объединимся, то выгодно будет всем троим.