Глава 11. Шаг за черту
Тишина в квартире была не просто отсутствием звука. Она была густой, тяжелой, словно воздух превратился в желе. За окном, за плотными шторами, мир жил своей жизнью: шелестел мокрый асфальт под колесами редких машин, кричали пьяные голоса, доносился приглушенный лай собаки. Обычные звуки обычного мира. Последние звуки, которые, возможно, они слышали.
Даша стояла перед зеркалом в прихожей. В его глубине не было ее отражения. Там колыхался золотистый туман, и в нем плавала, словно живая искра, световой ключ на ее ладони. Он был теплым, почти горячим, и его пульсация сливалась с бешеным стуком ее сердца.
Миша укладывал рюкзак. Абсурдный, обыденный ритуал на краю бездны. Фонарь, бутылка с водой, несколько плиток шоколада, блокнот с затертой обложкой. Такие простые вещи против вечности Тени.
— Может, мы не вернемся, — сказал он, не поднимая головы. Его голос был глухим, лишенным всяких интонаций. Это был не вопрос, а констатация.
— Тогда пусть хотя бы останется дорога для других, — ответила Даша, не отрывая взгляда от зеркала. — Пусть кто-то узнает, что можно было поступить иначе.
Она провела пальцами по холодной поверхности стекла. Оно дрогнуло, стало мягким, податливым. В глубине золотого марева мелькнул слабый свет — не звезда надежды, а скорее одинокий огонек на бескрайнем болоте. Приманка и предупреждение одновременно.
— Ты боишься? — спросил Миша, подходя ближе. От него тянуло холодным жаром и стальным спокойствием отчаяния.
— Да, — честно призналась Даша. — До дрожи. До тошноты. Но это... наш путь. Единственный, который имеет для меня смысл.
Он положил руку ей на плечо. Тяжелую, твердую, надежную.
— Я рядом. Всегда. И там.
Она на миг закрыла глаза, представив их кухню. Теплый свет лампы, пар от чая, скучные разговоры о работе. Мир, в котором можно было бы остаться. Сдаться. Погасить метку и жить, как все.
Но метка на ее ладони пульсировала все настойчивее, зов становился невыносимым. Это был не зов Тени. Это был зов долга. Зов тех, кто еще мог быть спасен.
Она приложила ладонь с ключом к зеркалу.
Поверхность не треснула. Она разошлась, как вода, затянутая рябью. Золотые круги поплыли от ее пальцев, растворяя реальность. В глубине проступила лестница. Не из зеркал, как у Елены, и не из света. Ее ступени были сложены из тысяч мерцающих отражений. В них мелькали обрывки лиц, улиц, комнат, моментов счастья и ужаса — всего, что было потеряно и что еще можно было найти.
— Это и есть черта, — прошептала она, чувствуя, как леденящий холод из прохода смешивается с жаром ключа.
Миша крепко взял ее за руку. Его пальцы были ледяными.
— Тогда идем.
Шаг. Мир за спиной дрогнул, словно от мощного удара. Звуки города — лай, голоса, шум — резко оборвались, словно кто-то перерезал горло всем звукам сразу. Их поглотила абсолютная, давящая тишина. Осталась только лестница, уходящая вниз в ослепительную, колющую темноту. Холодный свет, исходящий отовсюду и ниоткуда, резал глаза, как осколки хрусталя.
Они спускались. С каждым шагом отражение их квартиры в верхней части прохода тускнело, блекло, расплывалось, пока не превратилось в крошечную, тусклую точку, а затем и вовсе не исчезло.
— Теперь пути назад нет, — констатировал Миша. В его голосе не было страха, лишь пустота.
— И не должно быть, — ответила Даша, сжимая его руку. Ее голос прозвучал твердо, хотя все внутри сжималось в ледяной ком. — Только вперед. Только вниз.
Внизу, в самой сердцевине мрака, мерцал огромный зал. Он был похож на паутину, но сплетенную не из нитей, а из лучей угасающего света. И там, где эти лучи сходились, шевелилось, пульсировало, дышало нечто. Не просто тень. Нечто древнее, голодное и бесконечно одинокое. Сама суть Забвения.
И на краю этой светящейся паутины, на фоне пульсирующей тьмы, вырисовывалась одинокая фигура в зеленом пальто. Елена. Она ждала их.
Они сделали последний шаг вниз. Навстречу финалу.