Глава 4. Кафе у моря
Серое сентябрьское море било в бетонный парапет набережной, швыряя на ветер брызги, холодные как стекло. Даша сидела у окна в маленьком, почти пустом кафе. Пар от кружки с кофе смешивался с влажным, соленым дыханием прибоя. Она ждала Мишу — его смена в порту затянулась. На столе перед ней лежал раскрытый блокнот и ручка. Метка на ладони, прикрытая сверху, тихо теплилась, словно тлеющий уголек в пепле былой уверенности.
Дверь кафе с визгом отворилась, звякнув подвесным колокольчиком с надтреснутым, хриплым звуком.
Вошел сквозняк, пахнущий рыбой и гниющими водорослями. И с ним — женщина в длинном зеленом пальто. Том самом. Оно было сухим, хотя на улице моросил противный, пронизывающий дождь.
Даша не видела ее лица — женщина прошла к стойке, заказала чай и села за соседний столик спиной к ней. Но Даше не нужно было видеть. Она почувствовала. Внутри все сжалось в ледяной ком, а воздух вокруг стал гуще, холоднее, будто в кафе внезапно внесли гроб со льдом. Это была та самая женщина. Елена.
Она не смотрела на Дашу, но каждым своим мускулом, каждым поворотом запястья показывала, что знает о ней все.
Даша сглотнула ком в горле. Голос сломался, став сиплым шепотом.
— Вы...
Женщина медленно, как хищница, повернула голову. Ее лицо было обычным — усталым, с морщинами у глаз и плотно сжатыми губами. Глаза — серо-голубые, без того ледяного свечения. Просто глаза уставшей женщины. Она сняла перчатку — движения были резкими, будто срывала пластырь. И Даша увидела.
Это не была метка. Это был шрам. Глубокий, старый, похожий на три когтистые раны, сведшиеся в центре ладони. Сеть более мелких, тонких шрамов расходилась от него, как паутина трещин на высохшей глине.
— Елена, — представилась она, и имя прозвучало как обвинение. — Тебя зовут Даша?
— Да, — Даша поставила кружку, чтобы скрыть дрожь в руках. Звон фарфора был неестественно громким. — Вы... проводник?
Елена усмехнулась. Звук был похож на скрип ржавой петли.
— Это слово придумали вы, новые. Чистые. Я этим занимаюсь двадцать лет. — Она сделала глоток чая, и ее лицо оставалось каменным, будто она пила не чай, а ту самую ледяную пустоту, что царит между зеркал. — Раньше мы называли себя «ходоками». Или «счетоводами». Слово не важно. Важно, сколько дверей ты прошла. И сколько из них оказались тупиками, где ты оставила куски себя.
Она поставила чашку. Фарфор треснул.
— В метро вы спасли девочку. Быстро. Без паники. Чистая работа. Я редко такое вижу.
— Спасибо, — сказала Даша, чувствуя, как метка под кожей отвечает колющей, тревожной пульсацией. — А что это было? Эти... серые? Пожиратели?
— Пожиратели, — кивнула Елена, ее взгляд стал отсутствующим, будто она смотрела куда-то внутрь себя, на давно зарубцевавшуюся рану. — Они появляются, когда в коридорах скапливается слишком много... нерешительных. Тех, кто не может ни остаться, ни уйти. Сначала они питаются их сомнениями. Потом, насытившись, начинают строить свои собственные, идеальные ловушки. Вечный тупик. Хозяин их не контролирует. Они — побочный продукт. Гной системы.
— Хозяин... — Даша посмотрела в запотевшее окно, за которым клубился туман. — Он знает, что мы ходим?
— Он знает про всех, — плоским тоном ответила Елена. — Но ты для него пока... чистый лист. Неиспорченный эксперимент. — Она наклонилась через проход между столиками. От нее пахло старыми книгами, пылью и чем-то сладковато-тленным, как запах из вскрытой могилы. — Слушай, девочка. Ты можешь спасти пару душ. Можешь — десяток. Но если ты возомнишь себя мессией и попытаешься вытянуть всех... твой свет сгорит. Дотла. И ты сама станешь дверью. Вечным проходом для них. Как я.
Даша сжала ладонь, чувствуя, как свет метки бьется в тесной клетке кожи.
— А вы... почему не перестали?
Елена замерла. Молчание затянулось, стало тяжелым, как свинцовое покрывало. Снаружи с воем пронеслась чайка, ударившись клювом о стекло с глухим стуком.
— Потому что мой брат там, — наконец выдавила она, и в ее голосе не было ни капли эмоций. — Я думала, выведу его. Проведу за ручку, как в детстве. Не вывела. Он... не пошел. Теперь я работаю с тем, что есть. Иногда я договариваюсь с Хозяином. Иногда... я отдаю тех, кто не идет, чтобы спасти тех, кто идет. Иначе нельзя. Система требует плату. Всегда.
— Можно, — тихо, но с железной уверенностью сказала Даша. — Я найду способ. Попробую по-другому.
Елена посмотрела на нее долгим, безжалостным взглядом. В ее глазах не было злости. Лишь усталое, почти клиническое понимание абсурда.
— Ты напоминаешь мне меня. Очень давно. Такая же наивная. Такая же глупая. — Она встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом по полу. Достала из кармана пальто тот самый серебряный ключ. Он был маленьким, зазубренным, покрытым темными пятнами, похожими на запекшуюся кровь. Положила его на стол перед Дашей. — Это не твой ключ. Не пытайся его использовать. Он откроет не то, что ты хочешь. Просто запомни его форму. Запомни его холод. У каждой двери своя цена. И не все можно открыть одним лишь светом. Некоторые двери открываются только предательством.
Она надела перчатку, скрыв свой изуродованный шрам.
— Мы еще встретимся. В глубине. Там, где стирается грань. И где ты решишь, кто ты на самом деле — проводник или хранитель. Или просто... удобрение для этой системы.
Колокольчик звякнул еще раз, и Елена вышла, растворившись в серой пелене дождя. Даша смотрела на серебряный ключ, лежащий на столе. Он был маленьким, но от него, казалось, тянуло тяжестью. Тяжестью двадцати лет отчаяния и невозможных выборов.
Через несколько минут пришел Миша. Увидел ее лицо, ее неподвижную фигуру и ледяной ключ на столе.
— Кто это был? — спросил он, садясь напротив.
Даша медленно, будто во сне, накрыла ключ ладонью. Холод металла пронзил ее до костей.
— Та, кто показывает, кем мы можем стать, если забудем, зачем начали.
Она открыла блокнот. Чернила легли на бумагу с четкостью эпитафии.
«Проводник 3. Елена. 20 лет в системе. Шрам вместо метки. Брат там. Говорит, свет сгорит. «Система требует плату». Серебряный ключ. Холодный. Не наш.»