Глава 2. Первая дорога
Тишина.
Она была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вязкая субстанция, давящая на барабанные перепонки, заставляющая кровь стучать в висках оглушительно громко. Вокзальный зал был огромным, как собор, с заляпанными грязью арочными окнами, сквозь которые лился мертвенный, лунный свет. Бетонный пол, испещренный трещинами, желтые полосы разметки, облупившиеся и потрескавшиеся. И ни единого звука, кроме едва уловимого шороха — будто кто-то гигантский и невидимый медленно дышал в затылок.
Часы на стене, с разбитым стеклом и ржавыми стрелками, навсегда застыли на трех часах ночи. Время здесь умерло.
Девочка с чемоданом стояла у самого края платформы, в опасной близости к черной пропасти, где должны были быть рельсы. Ее плечи были сгорблены, платье — мокрым от какого-то липкого испарения. Старый чемодан, обшитый облезлой кожей, казался приросшим к ее тонкой руке. Она беззвучно шевелила губами, и по тому, как напряглась ее шея, было ясно — она не просто шепчет, она кричит. Безголосым, отчаянным криком.
Даша с силой разжала пальцы Миши, ее ладонь была влажной от холодного пота.
— Смотри на меня, — ее голос прозвучал глухо, разрывая мертвенную тишину, как нож. — Не оглядывайся. Что бы ты ни услышал, что бы ни увидел боковым зрением. Держись за мой голос, как за якорь.
Миша, бледный как полотно, кивнул. Он отступил на шаг назад, сжав кулаки. Он уже понимал правила этой безумной игры: кто-то должен был оставаться в реальности, пока другой уходит в кошмар. Держать точку. Не поддаваться картинкам, которые жаждали засосать сознание.
— Эй! — Даша сделала шаг к девочке, и ее ботинок громко щелкнул по бетону. Эхо прокатилось по залу, словно чья-то насмешка. — Девочка! Ты меня слышишь?
Фигурка у платформы дернулась, словно от удара током. Медленно, с противным хрустом позвонков, она начала поворачиваться. Не всем телом, а одной головой, неестественно, как кукла. Ее лицо было восковым. А глаза... Глаза были огромными, серыми и абсолютно пустыми, как дым из печи крематория. Губы, потрескавшиеся и синие, безостановочно дрожали.
— Я... я опоздала... — ее шепот был похож на скрежет песка по стеклу. — Поезд ушёл... а мама... мама ждёт...
Даша почувствовала, как знакомый, тошнотворный ужас поднимается по спине холодной волной. Воздух вокруг девочки начал густеть, становиться тягучим, как патока. Но теперь, сквозь страх, в ней загорался ответный огонь — холодный, сфокусированный, почти яростный. Метка на ее ладони отозвалась, засветившись ровным, уверенным светом, который резал мертвенную муть, как лазер.
— Поезд не ушёл, — сказала она, вкладывая в слова всю силу своего убеждения. — Это не вокзал. Это сон. Тяжелый, дурной сон. Просыпайся. Пойдём со мной.
Девочка сделала шаг назад. Пятка ее туфельки зависла над черной бездной. За ее спиной из самой пустоты, с противным шелестом, начали выползать тонкие, серые нити. Они извивались, как черви, сплетаясь в липкую, шевелящуюся паутину. Они обвивали ее руки, шею, тянулись к чемодану, пытаясь приковать ее к этому месту навсегда.
— Миша! — голос Даши прозвучал резко, как выстрел.
Он не заставил себя ждать. Подошел сбоку, встал твердо, как скала. От его рук, сжатых в белых костяшках, исходил слабый, но стабильный свет — свет якоря, свет реального мира.
— Смотри на меня, — сказал он, и его голос, хоть и тихий, был удивительно твердым. — Здесь нет рельсов. Ты дома. Ты в безопасности. Смотри.
Девочка моргнула. На одно мгновение, один миг, ее глаза перестали быть дымными пустошами. В них мелькнуло что-то человеческое — искра осознания, проблеск ума. Серые нити дрогнули, ослабели.
И в этот миг из воздуха, с самых сводов, донесся новый шепот. Он был сухим, безжизненным, словно скрип гравия по крышке гроба.
«Она не твоя. Оставь. Оставь ее нам. Она выбрала остаться».
Метка на Дашиной ладони вспыхнула ослепительно-ярко, больно прожигая кожу.
— Это не твой голос! — крикнула Даша, перекрывая мерзкий шепот. — Это не ты говоришь! Это твой страх! Ты сама можешь его разорвать! Сама!
Она резко протянула руку, ладонью вверх. Свет метки бился в ней пульсирующим звездным сердцем.
— Пойдём. Домой.
Девочка посмотрела на протянутую руку. В ее пустых глазах затеплилась та самая искра, разгораясь в крошечное, испуганное пламя. Она сделала неуверенный шаг вперед. Потом еще один. Серые нити натянулись, запищали, как порванные струны. Свет от Дашиной ладони бил по ним, разрывая в клочья, которые таяли в воздухе, испуская смрад гари. Миша шагнул вперед и положил свою ладонь на плечо девочки — осторожно, но решительно. Его свет слился с Дашиным в один ослепительный поток.
Весь вокзал содрогнулся. Часы на стене вдруг дернулись, и стрелки с оглушительным треском рванулись вперед. Свет из окон стал теплее, желтее. Серые нити с противным шипением начали растворяться, словно их полили кислотой. Девочка моргнула еще раз, и чемодан с глухим стуком выпал из ее ослабевших пальцев.
— Мама... — прошептала она, и в ее голосе уже не было скрежета, только детский, бесконечный испуг. — Я... я хочу домой...
— Ты уже дома, — мягко сказала Даша. — Смотри.
Стены вокзала поплыли, как под водой. Кирпичи расползались, превращаясь в штукатурку, арочные своды — в закопченный потолок подъезда. Пахло теперь не ржавчиной, а краской, пылью и кошачьей мочой. Девочка оказалась на пороге своей квартиры — живая, настоящая, маленькая. Слезы, наконец, потекли из ее глаз, оставляя чистые полосы на грязных щеках. Она обернулась в последний раз.
— Спа... спасибо... — едва слышно выдохнула она, и дверь с тихим щелчком закрылась.
Даша почувствовала, как мир снова перевернулся. Они с Мишей стояли уже не на вокзале, а в том самом зеркальном коридоре — узком, бесконечном, залитом мягким белым светом. Было тихо. Безопасно.
— Получилось... — Миша выдохнул слово, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он дрожащей рукой провел по лицу. — Черт возьми, у нас получилось.
Даша посмотрела на свою ладонь. Метка мягко пульсировала, словно живое существо, насытившееся.
— Да. Мы вывели ее. Мы смогли.
И в этот момент, в самой глубине зеркального тоннеля, далеко-далеко, на долю секунды мелькнула тень. Высокая, искаженная, знакомая до боли. Хозяин. Он не приближался, не делал ни единого движения. Он просто стоял и смотрел. И в его бездонном взгляде не было ни злости, ни ярости. Лишь холодное, нечеловеческое, изучающее любопытство. Лишь холодное, нечеловеческое, изучающее любопытство. Как хирург смотрит на интересный случай.
— Он... он нас видит, — тихо, с ужасом прошептал Миша, инстинктивно отступая назад.
— Пусть видит, — ответила Даша, и ее голос вновь обрел сталь. Она не отвела взгляда от той глубины. — Теперь это наша дорога. И мы только начали.
Они сделали шаг вперед — и холод зеркального коридора сменился теплом собственной кухни. Часы на стене тикали, за окном кричали чайки. Все было на своих местах. Миша тяжело рухнул на стул, сгорбившись, и уткнул лицо в ладони.
— Это было... иначе. Не так, как тогда. Мы не бежали.
— Да, — Даша все еще смотрела на свою ладонь. — Мы больше не бежим. Мы ведём.
Она открыла свой блокнот. Чистая страница ждала. Ручка скрипнула, выводя первую, настоящую запись:
«Проводник.1. Вывели девочку с вокзала. Он наблюдал. Мы не одни.»
Метка на ладони засветилась в ответ ровным, почти теплым светом. Но в самой ее глубине теперь пряталась ледяная, чужая точка. Точка внимания Хозяина.