Глава 1. Зов из Стекла
Прошло два года.
Два года затишья. Два года почти что нормальной жизни.
Их новая квартира на самой окраине Новороссийска пахла солью, машинным маслом с порта и сладковатым ароматом чертежной бумаги. Для Даши это была не просто жилплощадь — убежище и мастерская. На стенах, как шкуры поверженных чудовищ, висели сложные схемы и эскизы. На столе, рядом с остывшей кружкой, лежал планшет, а на диване громоздились образцы плотных тканей для будущей коллекции. Утром — университет, вечером — монотонная работа под мерный гул холодильника. Ровная, как строчка на швейной машинке, жизнь.
Миша устроился в портовую компанию. Он проходил тренинги, изучал логистику и по вечерам, щуря усталые глаза, читал методички при свете настольной лампы. Их мирок был хрупким, но своим.
Метка на ладони Даши за это время превратилась из зловещего знака в тонкий, почти невидимый шрам. Он светился — да, но едва-едва, только в кромешной тьме, и то если приглядеться. Она привыкла к нему, как к родинке или старому шраму от падения в детстве. Иногда, задерживая взгляд на своем отражении в ночном окне, она ловила это слабое, фосфоресцирующее сияние, и на секунду перед ней вставали воспоминания: давящий мрак тоннеля, искаженные лица Вовы и Виты и невыносимо древний, пустой взгляд Хозяина Зеркал.
Миша тоже не забыл. Тихими ночами он вставал с кровати, босыми ногами скребя по холодному полу, и совершал свой обход. Проверял все отражающие поверхности: большое зеркало в прихожей, помутневшее стекло фамильного барахольного трюмо, даже боковину полированного чайника. Он замирал перед ними, вслушиваясь в тишину, выискивая в ней знакомый, леденящий душу шепот. Но за два долгих года — ничего. Ни шороха, ни намека на иной мир. Только густой, безжизненный покой.
...Пока в один из душных вечеров метка не ожила.
Даша сидела за кухонным столом, уткнувшись в светящийся экран планшета. Лампа под абажуром светила ровно и скучно, не качалась, не мигала. За окном, как всегда, гудели автобусы, а над крышами пронзительно и тоскливо кричали чайки. Все было обыденно и предсказуемо до тошноты.
И вдруг — тихий, сухой щелчок. Тонкий, словно лопнула нить внутри хрустального бокала.
Она медленно подняла голову, волосы задели ее щеку. В зеркале напротив, в темной глубине за стеклом, ее отражения не было.
Вместо него был вокзал. Тот самый. Тот, из кошмаров, где когда-то навсегда осталась Вита. Пол покрыт серой, замызганной плиткой, своды уходили в сырой мрак. И сквозь все это пространство, от самого края зеркала прямо к ее ладони, тянулась тонкая, ядовито-белая линия. Похожая на светящийся шрам. Похожая на пуповину.
Метку на руке будто пронзило раскаленной иглой. Свет внутри вспыхнул ослепительно-белым, почти синим огнем и тут же погас, сменившись леденящим, трупным холодом. Боль была короткой и острой, заставившей ее ахнуть.
Даша почувствовала кожей, костями, всем своим существом: это не ловушка. Не вторжение. Это — зов. Настойчивый и неотвратимый.
Из своей комнаты вышел Миша, с кружкой чая в руке. Лицо его было серым от усталости, но глаза, остекленевшие от ужаса, были прикованы к зеркалу.
— Ты... ты тоже это видишь? — его голос сорвался, стал сиплым шепотом. — Или мне уже пора к врачу?
— Вижу, — ее собственный голос прозвучал чужим, твердым и незнакомым. — Пришло время.
Он с глухим стуком поставил кружку на стол, чай расплескался темным пятном по дереву. Подошел ближе, и Даша почувствовала, как от него исходит дрожь.
— Ты же сама говорила: «Сначала учеба. Потом дорога». Учеба еще не кончилась.
— Учеба — позади, — отрезала она, не отрывая взгляда от зеркального портала. — Теперь дорога. Наша дорога.
В зеркале вокзал стал резче, ближе, как будто они подъезжали к нему на поезде. По платформе, словно сомнамбулы, двигались люди. Их фигуры были размыты, походка медленна и неестественна. Среди них — хрупкая, бледная девочка с огромным, потрепанным чемоданом. Она стояла спиной, но Даша с абсолютной, животной уверенностью знала: это не Вита. Это кто-то другой. Новый. Застрявший на вечном переходе.
— Они... они зовут тебя? — Миша говорил так тихо, будто боялся, что его услышат по ту сторону.
— Не меня, — повернулась к нему Даша, и в ее глазах горел тот самый холодный свет, что и в метке. — Нас. Теперь мы можем не просто выживать, отбиваясь. Мы можем вытаскивать. Вернуть долг.
Миша посмотрел на нее, и в его взгляде, как всегда, мелькнул дикий, первобытный страх. Но на сей раз его пересилило нечто иное — твердая, стальная решимость.
— Ты уверена? На все сто?
— Нет, — честно ответила Даша и сжала его холодную, влажную ладонь. — Но это наш шанс. Возможно, единственный.
Они подошли к зеркалу вплотную. Белая линия-трещина с сухим хрустом распахнулась, превратившись в узкую, едва заметную дверь, словно вырезанную из света и тьмы. Повеяло ледяным ветром, пахнущим ржавой водой, затхлостью и чем-то сладковато-гнилостным. Но за этим смрадом, едва уловимо, витало что-то новое. Не вязкая, сковывающая тьма, а тихий, слабый, но живой свет. Будто где-то в самой глубине забрезжил рассвет.
— Смотри только туда, куда я скажу, — ее голос прозвучал как приказ. — Ни на что лишнее. Ни на один лишний звук.
— Как раньше, — кивнул Миша, и его горло сжал спазм.
Они сделали первый, решительный шаг внутрь. Поверхность зеркала не была твердой — она поддалась, как упругая, холодная ртуть, обволокла их тела беззвучной пеленой и пропустила сквозь себя. За их спинами с глухим, окончательным звуком хлопнула невидимая дверь.
Вокзал встретил их гробовой, давящей тишиной. Только где-то вдали мигал умирающий фонарь, да девочка с чемоданом все так же стояла на краю платформы. Ее волосы липли к мокрому от слез лицу, а губы беззвучно шевелились, будто она что-то без конца шептала в пустоту.
Даша кожей ощутила знакомое, выщербленное пространство. Хозяина рядом не было. Это не была его ловушка. Это был коридор, который открылся специально для нее. Для них.
— Начнем, — тихо сказала она, и ее слова утонули в гулком эхе зала.
Миша сжал ее руку так крепко, что кости хрустнули.
— Теперь мы не гости. Теперь мы проводники.
И они медленно, шаг за шагом, пошли к одинокой фигурке у черной бездны путей.