Извинения
Прим.автора. * и курсив – это фразы на валирийском.
Эймонд кажется холодным, как мраморная статуя и совсем не заинтересованным в происходящем, но это не так. Он чувствует себя застывшим питоном, с удовольствием проглатывающим все детали, которые только может заметить вокруг. Внешний холод – всего лишь зыбкая иллюзия, заставляющая людей вокруг терять бдительность.
И, конечно, как же он мог обделить вниманием свою главную цель сегодня?
Бастард показался напряженным с самого начала: его глаза время от времени остывали стеклом, как будто он уходил из реальности в другую, странную, похожую на ту, где часто летает Хелейна. Растерянный взгляд, видящий то, чего не видят остальные напоминает ему сестру. (Он поджимает губы, не желая сравнивать свою настоящую семью, свою кровь со Стронгом, но не может не смотреть на него). Люцерис неловко жмет плечи, мажет встревоженными глазами по матери, прежде чем зажмуриться и как бы случайно коснуться уха.
"Слышишь что-то, Стронг?"
Эймонд колко прищуривается, заостряя хищные от природы черты лица, и запивает ухмылку вином. Всё его развлечение на сегодня сидит прямо перед ним и он не сводит с Люка глаза, когда происходит это: бастард сталкивается с ним взглядом. А потом жмурится и видит кошмар наяву.
Его глаза вмиг стеклянные и мёртвые, залитые ужасом. Он видит то, что не видят они. И это его пугает. Грудь, до этого мирно вздымающаяся, сейчас стиснута; он может это видеть: совсем нет движения, только спазм и тяжесть, шагнувшая в горло. Люку плохо. Он закрывает глаза рукой, делает вид, что всё хорошо, но Эймонд видит его панику, клубящуюся по кожей. Ткнуть иголкой в плечо и бастард рассыпется осколками. Всем остальным всё равно, даже его старшему брату не до Люцериса: он усмехается над свиньей, положенной на стол. Старший бастард не получает никакой реакции, Эймонду плевать на него. В другое время он бы разбил кулак об стол от злости, но сейчас это совсем неважно. Ничего не важно кроме Люцериса.
— Извините, — дрожит слабое и пугливое слово, еле пробиваясь сквозь звуки трапезы.
Мальчик встаёт и выскальзывает тенью, как будто бы надеется слиться с бархатом гобеленов и мраком, но Эймонд даже не собирается его отпускать. Фиолетовый глаз прилип к мальчишке и охотно прищурился, когда его хозяин встал из-за стола и двинулся вслед за добычей.
* * *
Люцерис не может нормально дышать до тех пор, пока не приходит в богорощу. Всхлипы ползут из горла, пока он садится дальше от замка, ото всех, прямо за дерево, чтобы его не нашли и закрывает глаза. Он знает. Он всё прекрасно знает.
Эймонд – его кошмар. Эймонд – его будущая смерть.
Вытирая красные от слёз глаза Люк в полной мере понимает, как сильно ему не хочется умирать, но неизбежность холодит вены и щекочет сердце. Война придёт за их домом. Она будет кровопролитной и масштабной. Войной, когда брат убьет брата, дракон убьет дракона. Они все были слишком глупы и слепы очень долгое время, они все позволили бездне разрастись под их ногами и теперь она разинет свою пасть и проглотит их всех, и самое обидное – Люк посодействовал этому не меньше остальных.
Мальчик глотает соленый ком и вытирает мокрый нос, откидываясь головой на дерево и разжимая глаза. Небо начинает вечереть и обливаться сиреневым золотом. На мгновение он может представить себя далеко отсюда и обмануться иллюзией нормальности. Мир пока что не рушится.
— Племянник. Ты решил помолиться?
В горле квакает от страха и внутри всё поджимается.
Звонкий вопль дракона, хруст костей и рокот волн.
— Это невежливо – игнорировать своего дядю, бастард.
Люцериса продолжает потряхивать и он всеми силами не смотрит на Эймонда – от одного только его голоса в ушах звенит крик Арракса.
Звонкий вопль дракона, хруст костей и рокот волн.
Хотя бы он умрет со своим драконом.
Под веками отпечатались молнии и он трет их, чтобы развеять кошмар.
“Я уже видел тебя, сколько можно?”
— Бастард! — Эймонд выходит из себя и рявкает на племянника, грубо встряхнув его за плечо.
Мальчик с трепетом поднимает заплаканные, испуганные глаза на человека перед собой, и только с третьей попытки пересекается с ним взглядом. Эймонд от этого чувствует легкий укол в сердце и тепло.
"Возбуждение" – стыдливо облизывает его ухо внутренний голос.
Люцерис снова отворачивается и жмурится.
— Подними свои глаза на меня, бастард, и смотри, — над ним рычат и скалятся, но голос тихий и ядовитый, как шипение змеи.
Эймонд – хищник во плоти. Он проглотит его целиком и не заметит.
— П-п-п-
— Оу-у. Дядя Эймонд тебя напугал? — на лице трескается зубастая ухмылка и он не может сдержать тонкого, колючего смеха.
Видеть бастарда таким – чистое удовольствие. Оно сладкое и терпкое с глубоким привкусом душевного удовлетворения. Кажется, он может провести носом по шее мальчишки и впитать весь густой, истошный запах страха.
— Попытайся ещё раз, — Эймонд улыбается совсем широко и его глаз кажется совсем бешеным, распахнутым и черным от расширенного зрачка, как агат.
— П-прости меня.
Он не касается мальчишки, только нависает над ним черным изваянием, но тот выглядит так, словно бы его горло держит невидимая рука. Холодная и когтистая, пережимающая воздух и выдавливающая остатки храбрости (если они вообще там когда-то были).
— Хм-м, — Эймонд прячет клыки за губами, но его лицо всё ещё подернуто полумесяцем ухмылки.
— Прости меня, дядя, — длинные ресницы темнеют от влаги, — П-прости меня за всё, что я делал.
Люк давится воздухом, когда перед ним снова мелькают грозовые тучи. Он не слышит криков и молний, но фантом всё ещё мерцает перед глазами. Ужасный шторм, в котором Эймонд – мраморно-белое божество с бездонной пастью и большим аппетитом. Он прямо перед ним, как сирена перед своей добычей. Его не перебивают и позволяют говорить дальше, хотя по позе Эймонда у мальчишки закрадывается мысль, что он глубоко в себе.
— Прости меня за ту с-свинью, — слова выходят хлипкие и влажные, угрожающие развалиться в трепет, — Прости меня за…Прости меня за глаз-
Он не замечает хватки на плече, пока не становится совсем больно.
— Да как ты смеешь так просто говорить об этом, Стронговский ублюдок, — Эймонд выглядит, как чудовище: его рот совсем искажается от злости, а скулы настолько невыносимо острые, что кажется порвут мраморную кожу, — Ты лишил меня-
“Всего” – хочет закричать голос, но Эймонд сглатывает его.
— Ты лишил меня зрения. Глаза. На всю жизнь-
“А еще смеялся надо мной из-за дракона”
“Ты очернил самый счастливый день в моей жизни”
“Ты отпугнул от меня всех, кого можно, сделав мое лицо убожеством”
"Ты ушёл безнаказанным"
“Ты занял всю любовь и признание, которого никогда не заслуживал. Занял то, что я вырывал у судьбы из горла кровью и потом”
“Ты сделал меня чудовищем”
— …И теперь вымаливаешь простое: “Прости”? — он почти захлебывается от яда, но держит голос ровным.
Люцерис молчит пару мгновений, его взгляд больше не алеет болезненным соленым цветом, но все так же остается стеклянным. Отрешенным. Как будто бы ему больше нечего терять и всё, что было внутри сейчас льется наружу под строгий и безжалостный суд Эймонда перед ним.
— Лучше бы я никогда не держал ножа в руках в ту ночь.
— Но ты уже это сделал, бастард. И ничего не изменить.
— Ничего не изменить? — зачарованно шепчет одними губами мальчишка.
— Ничего не изменить, — тоже пробует на вкус Эймонд.
Только сейчас он замечает, что злоба немного утихла. Раны ещё не зажили, но часть яда, вечно обжигающего их, ушла.
"Нет. Нет, это ничего не меняет, он – бастард. Грязная кровь шлюхи Рейниры".
Так они и замолкают, впитывая под кожу странные взгляды друг друга. Люцерис больше не слышит звонкого крика Арракса, только шепот листьев над головой и чужое теплое дыхание. Эймонд кажется таким живым и человечным сейчас. Всё остальное время в замке дядя казался ему статуей, неживой и лишенной всяких эмоций и удовольствия. Сейчас он видит румянец на высоких скулах, длинные волосы, покачивающиеся на перьях ветра, черную кожу дубленки, подвижные губы и задумчивый глаз, подернутый сиреневым цветом.
Небо за его спиной перегорело и начало чернеть сливовым оттенком. Скоро могут заметить их долгое отсутствие.
— Давно перед этим мы были друзьями, — Люцерис хватается за соломинку прежней дружбы, хотя и боится, что это бесполезно.
— Это было давно. Больше этих времен нет, мы – враги, — мальчик улавливает горечь, но она спрятана за угрозой, — Скоро будет война. Тебе лучше готовиться, племянник.
"Война к которой я готовился. Война, которую я ждал. Война, которая даст мне право справедливой мести, отобранной королем".
Эймонд отпускает его плечо, пихнув при этом спиной в дерево, и шагает прочь из богорощи.
— *Я всегда восхищался тобой, дядя!
Эймонд останавливается на короткий момент, словно бы стрела вонзилась ему в спину.
— *Ты всегда был умнее нас всех! Ты всегда был моим самым любимым дядей! — Люцерис стоит на ногах и зовет на мелодичный валирийском, — Ты и сейчас мой самый любимый!
В его карих глазах снова стоят слёзы, когда Эймонд ничего не отвечает (даже не оборачивается) и просто уходит.
И нет, Люк не лжёт. Он искренен и честен в своих словах, даже если его не простят. Другого времени у него сказать это не будет – завтра они улетят, а потом война раскроет свои челюсти над их домом. Он пойдёт к Эймонду утром. И он будет ему писать, чтобы изменить исход не только для себя, но и для всего Вестероса. Он будет стараться. Он будет пытаться залатать ту рану, которую сам же и нанес своей семье.